20
Семь месяцев спустя. Клинический госпиталь. Патология новорожденных.
Свет в палате был приглушённым, неестественно тёплым, будто пытался сгладить острые углы реальности. Адель лежала на койке, вцепившись пальцами в холодный металлический поручень. Её лицо было мокрым от слёз, которые текли беззвучно, беспрерывно. В ушах стоял монотонный, прерывистый гул — отзвук слов врача, произнесённых полчаса назад.
«К сожалению, мы должны вас готовить к худшему. Сердцебиение плода критически ослабло. Мы делаем всё возможное, но… шансы невелики. Это могло быть следствием сильнейшего пролонгированного стресса, перенесённого вами в первом и втором триместре…»
Стресс. Война. Погони. Страх. Ненависть. Всё, через что она прошла, всё, чем она так гордилась — своя студия, разоблачение Лопатина, выстроенные заново отношения — всё это оказалось ядом. Ядом для самого беззащитного существа.
Она положила руки на огромный, неподвижный живот. Внутри была мёртвая тишина. Та самая тишина, которую она так полюбила в музыке, теперь стала леденящим ужасом. Малыш, так активно толкавшийся всего неделю назад, затих. Совсем.
Дверь приоткрылась. Вошёл Азат. Он выглядел так, будто прошёл через мясорубку. Глаза запавшие, губы белые, в руках скомканная бумажка — вероятно, результаты каких-то его анализов, которые он, в панике, тоже сдал.
«Адель…» — его голос сорвался на шёпот.
Она не могла на него смотреть. Вина, чудовищная, всепоглощающая, сдавила горло. Это она ввязалась в эту войну. Это она рванула в Казань, в Питер, вела прямые эфиры. Это она, гордая и сильная, не позволила себе сломаться. И расплачивался за её силу тот, кто был слабее всех.
«Уходи, — хрипло выдавила она. — Пожалуйста, уходи.»
«Нет. Я не уйду. Это наш… это наше горе.»
«НАШЕ? — её голос наконец сорвался, резкий, как стекло. — Это МОЁ! Моя война! Моя правда! Мои принципы! И моё наказание! Ты… ты просто пытался выжить в этой карусели, которую я раскрутила!»
Она рыдала теперь уже громко, безудержно, трясясь всем телом. Вся её сталь, вся её «королевская» выдержка рассыпалась в прах, обнажив простую, обезумевшую от горя и вины женщину.
«Я его убила, Азат! Понимаешь? Я СВОЕГО РЕБЁНКА УБИЛА!»
Он стоял, как истукан, не в силах ни подойти, ни уйти. Его собственная боль тонула в океане её отчаяния. Он хотел крикнуть, что это не так. Что виноват Лопатин, виноваты обстоятельства, виноват он сам, который не смог её защитить. Но слова застревали в горле комьями. Он мог только стоять и смотреть, как рушится последний оплот того хрупкого мира, что они начали строить.
Вошла врач — пожилая, с усталым, но добрым лицом.
«Адель Сатрутрудинова? У нас есть возможность провести экстренное КС. Сейчас. Есть… есть микроскопический шанс. Но нужно ваше согласие. И понимание рисков. Для вас они тоже велики.»
Адель перестала рыдать. Она уставилась на врача, её взгляд стал пустым, как у выброшенной на берег рыбы.
«Делайте, — прошептала она. — Что угодно. Только… только попробуйте.»
Азат подскочил, схватил ручку, чтобы подписать бумаги, но врач мягко остановила его.
«Только мама. По закону.»
Он отступил, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. Его отстраняли. Снова. В самый критический момент. Он был лишним. Как и тогда, в питерской гостинице. Как всегда.
Адель, не глядя на него, что-то написала на бумаге. Её увели. Дверь в операционную закрылась с тихим щелчком, оставив его одного в пустой, ярко освещённой предоперационной. Звук этого щелчка был громче любого хлопка двери в его прежней жизни. Это был звук конца. Конца надежды. Конца всего, что только начинало теплиться.
Он опустился на стул, уронил голову в ладони. Из его груди вырвался не крик, а тихий, бессильный стон. Он молился. Кому-то. Чему-то. Впервые в жизни. Молился, чтобы выжила она. Чтобы выжил ребёнок. Готов был отдать всё. Карьеру, дом, руки, голос. Всё.
---
Часы тянулись мучительно. Каждая минута — как год. Наконец, та же врач вышла к нему. Лицо её было непроницаемым.
«Ваша супруга жива. Она очень слаба, но стабильна. Ребёнок…» Врач сделала паузу, и в её глазах мелькнуло что-то, что не было ни надеждой, ни скорбью. «Ребёнок жив. Но. Вес критически низкий. Недоразвитие лёгких. Множественные осложнения. Он находится в реанимации новорождённых. Шансы… крайне малы. Вы можете увидеть его. Через стекло.»
Азат кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Он прошёл по стерильному коридору к огромному окну. За ним, в коконе проводов и трубок, под ярким светом ламп, лежало крошечное, красное, почти прозрачное существо. Оно было так мало, что поместилось бы на его двух ладонях. Его грудь едва заметно вздымалась, синхронно с шипением аппарата ИВЛ. Это не было тем сильным, брыкающимся малышом, которого он чувствовал под ладонью у дуба. Это была тень. Борьба. Агония.
Он прижал лоб к холодному стеклу. И в этот момент понял, что чувствовала Адель. Невиновность не имела значения. Они оба были соучастниками. Он — своей слабостью и участием в этой грязной игре. Она — своей силой и непримиримостью. Их любовь, их война, их попытка всё исправить — привела сюда. К этому крошечному, умирающему существу в пластиковой коробке.
Он не пошёл к Адель. Он знал, что не сможет вынести её взгляд. Он вышел из госпиталя на рассвете. Москва просыпалась, жила своей жизнью. Он сел в свою старую машину, которую купил после продажи квартиры, и просто поехал. Без цели. По МКАДу, по бесконечной ленте, закольцованной, как и его мысли.
Он ехал часами, пока бензин не стал на исходе. Заправился на какой-то заправке в Подмосковье, купил бутылку воды. И тут, среди запаха бензина и дорожной пыли, его настигло. Не горе. Не ярость. Пустота. Та самая пустота, о которой он читал в своих текстах, но никогда не понимал до конца.
Он вытащил телефон. Набрал номер своего психолога. Тот ответил почти сразу.
«Михаил Юрьевич, — сказал Азат ровным, безжизненным голосом. — У меня вопрос. Как жить, если всё, к чему ты прикасаешься, умирает? Если ты — яд?»
На другом конце была долгая пауза.
«Азат, где вы? Вы в безопасности?»
«Да. В машине. Просто… объясните. Теоретически.»
«Слушайте меня внимательно. То, что вы чувствуете — это не правда. Это боль, которая говорит голосом правды. Вы не яд. Вы — человек, который пережил травму и стал участником трагических обстоятельств. Ваш ребёнок борется. Ваша жена жива. Вы не имеете права опускать руки. Ваша задача сейчас — не искать виноватых. Ваша задача — быть. Просто быть. Там, где вы нужны. Даже если вам кажется, что вы не нужны. Даже если вас отталкивают. Вы должны быть камнем. О который разобьются их боль и ваша собственная. Потому что если вы сломаетесь, рухнет всё.»
Азат слушал, глядя на серое небо за лобовым стеклом.
«Я не знаю, смогу ли.»
«Никто не знает, пока не попробует. Поезжайте обратно. Не в палату. Просто будьте в госпитале. На случай, если… если понадобитесь. Даже для того, чтобы просто принести кофе. Или просто сидеть в холле. Начните с этого. С бытия. А не с действия.»
Азат положил трубку. Развернулся и поехал обратно. Не потому что надеялся. А потому что сдаться было проще, а он решил выбрать сложное. Он вернулся в госпиталь, сел в холодном, бездушном холле и просто стал ждать. Без права на надежду. Без права на отчаяние. Просто как факт. Как отец, который, возможно, уже опоздал, но всё ещё пытается занять своё место у дверей, за которыми решается судьба всего его мира.