Глава 3. Прикосновение
У писателей не бывает чувств к реальному. Они могут радоваться, грустить, злиться, любить только то и только из-за того, что придумали сами. Их чувства распространяются на выдуманный, фантастический мир своих грез, но не на реальных людей. Так думал я всю свою жизнь и вплоть до того вечера пятницы, в который мое мировоззрение перевернулось с ног на голову.
Но обо всем по порядку.
— Удачи на собеседовании! — прокричал я из кухни, надеясь, что Такуя меня услышал. В руке моей был нож, которым я резал овощи для обеда. Чувствую себя хозяюшкой.
— Спасибо! — донеслось из прихожей. — Я ушел!
Скрипнула, закрывшись, дверь. Надо бы петли смазать.
Моя работа медленно, но верно шла в нужном направлении: уже была готова первая глава. По просьбе Такуи я даже дал ему её прочесть, и он похвалил меня. Счастью моему не было предела! То, что эта работа нравится кому-то помимо меня, породило во мне искреннее ликование. Это происходило днем, то есть тогда, когда мое мировоззрение еще преспокойно сидело на месте и прохлаждалось в тени невежества. В конце концов, мне всего лишь двадцать два года; у меня слишком много времени, чтобы кантовать и ворочать его так, как мне вздумается.
В этот день я ничего не планировал, а за неимением большого количества друзей и нежеланием их видеть из дома не выходил. Упав на диван с кружкой любимого чая в одной руке и с пультом в другой, я потратил несколько часов своей жизни на просмотр телепрограмм.
В три после полудня домой вернулся Такуя. Он что-то напевал себе под нос, пружинящей походкой приблизился ко мне. Я отставил кружку на столик и сел, приготовившись слушать.
— Взяли?
— Да! Теперь я официант в ресторанчике неподалеку. Какие-никакие, а все-таки деньги! — радостно объявил парень.
— Хочешь отметить? — спросил я, припоминая, что в недрах моего полупустого холодильника запрятана пара баночек пива.
Такуя принял мое предложение с энтузиазмом. Пока я ходил за выпивкой, он в приливе энергии мысленно успел набросать список того, что купит себе с первой зарплатой.
— Поздравляю с получением работы! — сказал я. Алюминиевые бока наших банок со стуком соприкоснулись, и мы сделали несколько глотков такого освежающего в летнюю жару напитка.
— Рин, — позвал меня друг, пока я с увлечением читал надписи на пивной банке, — не хочешь бегать с мной по утрам? А то ты сегодня, похоже, не слишком-то развлекался без меня.
Я виновато улыбнулся.
— Идея неплохая, но по утрам просыпаться мне тяжело. Возможно, буду изредка присоединяться.
Мы пили до самой ночи. Когда пиво закончилось, а за окном весь Токио погрузился в чернильный мрак, разбавляемый огнями ночного города, я осознал, что вдрызг пьян. Попытка подняться с пола, на котором мы сидели, не увенчалась успехом; вздохнув, я опустил тяжелую от алкоголя голову на диван позади себя.
— Писать ты, конечно, мастер, а вот пить, похоже, не умеешь, — усмехнулся Такуя, хотя я видел мутную пелену, застившую его металлические глаза. Наверное, мои, хоть и серые, выглядели так же.
Ничего более не сказав, Такуя встал со своего места; признаю, на ногах он держался увереннее, чем смог бы я. Подняв меня с пола, он закинул мою руку себе на шею, а свободной обнял за торс, прижимая к себе. Мы шли в спальню, а мой мозг отказывался работать и помогать мне понять, зачем Такуя ведет меня туда. Я же уже вторую ночь сплю на диване!
— Зачем... ты ведешь меня в... спальню? — спросил я и тут же споткнулся об свою же ногу.
Такуя прижал меня к себе сильнее. В боку приятно закололо от тепла его рук. Хотя, я же был пьян. Мало ли от чего это случилось.
— Раз я теперь тоже тут живу, то не желаю... чтобы ты спал на неудобном диване, — язык парня заплетался меньше моего.
— Диван... тоже удобный, — сказал я, когда он сбросил меня на кровать. Я лег на одеяло и закрыл глаза; в гостиной Такуя убирал устроенный нами беспорядок.
Моя рука словно сама по себе легла на глаза. Лицо горело. Колющее ощущение в боку переползло куда-то в грудь, переростая в щекочущее. Мне была непонятна природа этого чувства. И вообще, я много выпил. Да. Я был пьян.
Но в тот вечер мое мировоззрение упало с крыши одной из высоток Токио. После таких травм оно сильно изменилось и больше никогда не принимало прежний вид.