Глава 8
— Месье Делег, просыпайтесь! Сегодня большой день!
Жереми не шевельнулся. Он лежал неподвижно, с закрытыми глазами, в надежде снова уснуть и тем ускорить течение этих абсурдных фрагментов жизни.
— Ну же, месье Делег! Вот лодырь-то! Ладно, давайте я вас помою, — продолжал женский голос.
Жереми не понял, что значили эти слова. Он открыл глаза и увидел, что лежит на кровати совершенно голый. Склонившаяся над ним санитарка водила мокрой перчаткой по его ногам.
Он попытался натянуть на себя простыню, чтобы прикрыть наготу. Но рука не слушалась. А когда он хотел запротестовать, из горла вырвались только невнятные звуки. Он не мог сделать ни малейшего движения. Его тело лежало, безвольное и тяжелое, как старое бревно.
Испугавшись, он дернулся с удвоенной силой, но шевельнулась только правая рука. Вытаращив глаза, он посмотрел на санитарку, которая ворочала его, как неодушевленный предмет.
— О! Ну-ка успокойтесь, месье Делег! Я вас просто помою, и все! Ну же, прекратите этот цирк! И не надо так на меня смотреть. Странный он все-таки! Может лежать себе спокойно, как паинька, а потом вдруг, ей-богу, как будто убить готов.
Жереми поискал глазами, кому адресовались эти слова. Он увидел на другом конце палаты еще одну санитарку, которая мыла старика — тот послушно позволял себя ворочать.
— Ну вот, теперь вы чистенький. Сейчас надену вам пижаму и халат. Сегодня у вас, может быть, будут гости.
Поняв ситуацию, Жереми пришел в ужас. Это пробуждение обернулось новым кошмаром, еще хуже предыдущих.
Закончив его одевать, санитарка быстро побрила ему бороду и причесала волосы.
— Теперь вы красавчик, месье Делег. Сейчас я вам покажу.
Она поднесла ему зеркало.
Жереми почти инстинктивно зажмурился. Что он увидит? Надо ли смотреть в лицо этой новой действительности, как он предчувствовал, жестокой?
Но любопытство пересилило — он посмотрелся в зеркало. И сразу же об этом пожалел. На него смотрел пожилой человек. Старик. Морщинистая кожа, впалые глаза, почти совсем седые волосы. А на лбу — выпуклый круглый шрам.
Это видение было ужасно. Оно говорило не только о множестве потерянных лет, но и об отсутствии будущего. На что он мог еще надеяться, немощный, навеки прикованный к этой кровати?
Узник своего тела, он попытался успокоиться и рассуждать здраво. Не означала ли эта ситуация его полную победу над другим Жереми? Он выиграл поединок. И готов был терпеть последствия.
Подошла санитарка.
— Ну вот, а теперь мы покушаем, — объявила она, повязывая ему салфетку.
После завтрака Жереми вывезли на прогулку. Потом, к концу обеда, санитарка прикатила его в столовую. Она принесла ему пирог, в который была воткнута зажженная свечка.
— С днем рождения, месье Делег! — провозгласила она, гордая собой. — Для шестидесяти пяти свечей места не хватило, я поставила одну. Задуйте!
Жереми принял эту информацию с полным безразличием. Шестьдесят пять лет, подумал он. А на вид ему было много больше. Он перепрыгнул двадцать два года своей жизни. Двадцать два года беспробудного сна. Не важно: теперь он ближе к смерти.
Санитарка захлопала в ладоши, призывая к вниманию всех пансионеров в столовой.
— Сейчас мы споем для месье Делега. Ну-ка, хором!
И все старики и старухи, в здравом уме и не очень, веселые, грустные, калеки и паралитики, запели «С днем рождения». Жереми смотрел на них с испугом. Жизнь издевалась над ним. Он и хотел бы смириться с ней, обречь себя на безразличие до самой смерти, но она настигала его, изобретательная и беспощадная. Он был двадцатилетним юношей, заключенным в теле немощного старца. Вокруг него лица — отсутствующие, приветливые или безумные — пели ему об уходящем времени. И тут он засмеялся, истерическим смехом, приглушенным его неспособностью раскрыть рот, смехом безумца, смехом больного, не в силах объяснить, чему смеется.
«Я среди живых мертвецов. Я на своем месте. У меня нет больше семьи. Я один. Как же, должно быть, несчастен тот, кто разрушил мою жизнь! Неподвижный в кресле на колесиках, он ест с ложечки и поет с сумасшедшими!»
Жереми успокоился. Солнечные лучи ласкали его кожу. Санитарка вывезла его на террасу, и он нежился в одиночестве под теплым ветерком.
Ему хотелось умереть сейчас, в этом состоянии покоя и блаженства. Он закрыл глаза, чтобы уснуть, в надежде ускорить свой конец.
— С днем рождения! — сказал рядом голос, который он тотчас узнал.
Перед ним стоял Симон с подарком в руке.
Удивление и радость встречи, но и неловкость от своего жалкого положения смешались в нем, его охватил страх. Чего хотел от него сын? Почему улыбался так приветливо? Он уже видел его таким?
Симон сел напротив него. Он выглядел смущенным, поджимал губы с каким-то неопределенным выражением.
Жереми хотел заговорить с ним, но издал лишь сдавленное мычание.
Не зная, что сказать или сделать, Симон показал подарок и, улыбаясь, положил сверток на колени Жереми.
— Я тебе его разверну, если хочешь.
Жереми был счастлив услышать от него «ты».
Симон разорвал бумагу и достал кепку и шейный платок. Поколебавшись, он повязал платок на шею отцу. Потом надел ему на голову кепку и отступил на шаг, чтобы посмотреть на него.
— Тебе идет.
Жереми едва заметно дернул головой в знак благодарности и тихонько поднял руку. Внимание Симона было ему бальзамом на сердце.
Он осторожно вдохнул, пытаясь произнести хоть слово, но опять издал лишь невнятные звуки.
— Ты хочешь со мной поговорить? Сестры сказали, что ты можешь писать правой рукой. Они дали мне бумагу и ручку.
Стало быть, у него остался способ общения.
Он взял бумагу и ручку и написал:
«Почему ты пришел меня навестить?»
Симон взял у него из рук листок и, прочитав вопрос, не сразу поднял голову. Он задумался, невесело усмехаясь.
— Потому что у тебя день рождения. И сегодня ты, может быть, мой отец.
Эти слова взволновали Жереми.
Жестом он потребовал бумагу.
«Ты уже приходил после нашей последней встречи?»
Симон кивнул:
— Да, часто. И в каждый твой день рождения. Но ты никогда не задавал мне таких вопросов.
Они обменялись глубокими взглядами, в которых было столько слов, столько жестов любви, столько сожалений и столько радости.
— В каждый свой приход я надеялся, ждал знака, взгляда, который сказал бы мне, что передо мной тот человек, которого я оставил тогда, в гостиничном номере. Первые пять лет ты отказывался меня видеть. Потом я все-таки прорвался к тебе, но ты оставался холодным, недоступным. Я видел, как мечутся твои глаза, силясь понять, что я здесь делаю. И каждый раз я понимал, что ты не в нормальном твоем состоянии. Что внутри этого неподвижного тела ты — тот, другой. Сегодня — иное дело. Странно, я это понял почти сразу.
Глаза Жереми затуманились. Его сын искал его, ждал. Симон взял его за руку.
— Как ты ухитрился оказаться в таком состоянии? — спросил он мягко. — Разве не было другого выхода?
«Может быть, но тогда у меня не было выбора. Расскажи мне о себе, о своей жизни, о брате. О матери».
— Думаешь, это хорошая идея? — спросил Симон, подняв брови.
Жереми кивнул.
— Мама и Тома не знают, что с тобой случилось. Я никогда не рассказывал им ни о нашей встрече в день твоего выхода из тюрьмы, ни о нападении на тебя — я узнал о нем назавтра, когда пришел к тебе в гостиницу. Я сочинил для них байку об автомобильной аварии. Ты, мол, прикованный к инвалидному креслу, живешь где-то во Флориде. Я должен был удалить тебя от них, пусть думают, что ты где-то не здесь, безобидный для них, в каком-то смысле наслаждаешься жизнью. Скажи я правду, мама бы себе не простила. Она решила бы, что ты довел себя до такого состояния, чтобы спасти ее. И она не смогла бы жить спокойно, зная, что ты так близко и дела твои так плохи. Это я поместил тебя сюда. Я консультировался со специалистами. Читал медицинскую литературу, искал случаи амнезии, похожей на твою, но ничего не нашел. Врачи говорят, что вряд ли к тебе полностью вернется твоя истинная личность. Но я не теряю надежды…
Жереми сжал руку Симона. Ему, недостойному отцу, повезло с сыном. С сыном, который все еще надеялся вновь обрести своего отца, пусть даже парализованного.
— Ах да, — продолжал Симон, — забыл тебе сказать: мы с Тома оба женаты и у нас есть дети! У меня мальчик и девочка. Моему сыну двенадцать лет. Его зовут Мартен, как… твоего отца. Жюли шесть. У меня есть фотографии.
Он достал бумажник и открыл его. Жереми увидел двух прелестных детишек, стоявших в обнимку на пляже.
— Забавные, правда? — улыбнулся Симон. — А у Тома сын Саша, пять лет. Они живут в Лионе. Тома — управляющий французского филиала крупной американской компании. А я художник. Мои картины неплохо продаются. Ну вот, что еще сказать? Знаешь, нелегко уложить столько лет в несколько слов.
Эти фотографии, комментарии Симона, то, как он был рад поделиться с отцом, — все это наполнило Жереми радостью. У него есть семья, внуки! Он одолел своего двойника и помог этому счастью осуществиться.
«Я счастлив за вас.
Ты не сказал, что сталось с твоей матерью. Можешь мне рассказать. Я надеюсь, что она счастлива».
Симон промямлил, запинаясь от смущения:
— Замуж она больше не вышла, но живет с мужчиной уже пятнадцать лет. Его зовут Жак. Он адвокат. Она больше не работает. Предпочитает заниматься внуками. Она чудесная бабушка.
Жереми опустил глаза. Виктория больше не принадлежала ему. Лишь считаные часы, считаные дни прожил он с ней.
«Я устал. Отвези меня в палату, пожалуйста».
Симона, казалось, огорчила внезапная усталость отца.
Он подкатил кресло к его кровати. Снял с него одежду, поднял на руки и уложил. За дверью санитарки уже начали разносить ужин.
Симон подоткнул отцу одеяло. Его рука неуверенно приблизилась и погладила ему лоб.
— Я буду приходить к тебе, часто. И непременно каждый год в твой день рождения.
Жереми сжал руку и протянул кулак. Симон с минуту смотрел на него, потом нежно стукнул своим кулаком о кулак отца.
— Я очень хорошо это помню. В тот день все было наоборот: я лежал на больничной койке, а ты стоял рядом. Я часто нуждался в тебе все эти годы. Мне так хотелось, чтобы ты был моим отцом и жил счастливо с мамой. Хотелось настоящую семью!
Он удержал слезы, перехватившие ему горло, нагнулся и поцеловал отца.
— Прошу тебя, возвращайся в следующий раз поскорее, — шепнул он и вышел.
Жереми остался один; его ждал сон.