Глава 15 Ян
О том, что смена сегодня затянется, Андрей Петрович предупредил ещё в начале недели. Он не приказывал, просто обрисовал ситуацию: в воскресенье на объект нагрянет какая-то проверка сверху, и что бы никого тут не было. А это значит, что всю работу нужно было закончить раньше. Мы обсуждали это в бытовке между делом, без лишних нервов, просто с привычной усталостью.
— До одиннадцати сегодня, — буркнул Костя, затягивая шнурки на пыльных ботинках.
— Зато воскресенье железно выходной, — отозвался Витя, натягивая рабочую куртку.
— Да плевать уже на выходной, — хмыкнул кто-то из угла. — Лишь бы смену достоять и не сдохнуть.
Я промолчал. Мысли ворочались в голове, как бетон в мешалке — тяжёлые и серые. Я знал, что Андрей отпустил бы меня пораньше, если бы попросил, он всегда шёл мне навстречу, понимал, что я эмансипированный не от хорошей жизни. Но я не попросил. Потому что сейчас мне было проще до глубокой ночи таскать мешки и дышать цементной пылью, чем вернуться в квартиру и ловить на себе её испуганный взгляд.
Никита поймал момент, когда мы таскали мешки вдвоём. Он был, как всегда, широкий в плечах, в заляпанной куртке, с щетиной и этим своим прямым, немного грубым взглядом, за которым пряталась редкая для таких людей деликатность.
— Видел её? — спросил он, не оборачиваясь, когда мы закинули очередную партию на поддон.
— Да, — кивнул я, вытирая пот со лба пыльным рукавом. — В школе.
— И?
— Пришла прямо к звонку. Села со мной, всё… как обычно.
Я сам слышал, насколько фальшиво это звучит. Ничего не было обычно. Ника сидела рядом, зажатая, как перетянутая струна. Аккуратно заправляла волосы за уши, куталась в свой огромный свитер и смотрела куда угодно, только не на меня.
— Она что-нибудь сказала? — осторожно уточнил Никита.
— Нет, — я усмехнулся, но усмешка больше походила на судорогу. — Вообще ничего. Лишь когда я спросил, вернётся ли она сегодня домой, она ответила "да". Коротко, словно я вёл допрос.
А мне хотелось говорить. Не просто говорить — мне хотелось орать, вывалить из себя всё, что копилось внутри и жрало меня заживо. Мне хотелось упасть перед ней на колени и вымаливать прощение до тех пор, пока из её глаз не исчезнет ужас. Я бы всё отдал, лишь бы она на секунду посмотрела на меня как раньше — как на человека, а не монстра, от которого нужно шарахаться.
Но я не имел на это права. Не сейчас, когда она едва дышит в моем присутствии.
Никита ничего не сказал, он видел, как меня трясёт изнутри, хоть я и старался стоять ровно. Он просто хлопнул меня по плечу — тяжело, по-мужски. В этом жесте было всё: и сочувствие, и понимание того, какой я кретин.
~~~
К одиннадцати мы были выжаты досуха. Руки гудели так, что пальцы едва сгибались, спина ныла, а в голове была какая-то звенящая пустота. Никита, как всегда, подвёз меня до самого подъезда. Его старая машина замерла у дома, мотор заглох, и фары погасли, погрузив двор в вязкую воронежскую темноту.
Я сидел и не мог заставить себя открыть дверь. Просто смотрел на свои грязные ладони в тусклом свете уличного фонаря.
— Давай, иди, — тихо сказал Никита, повернув на меня голову. — Если что — звони. В любое время, Ян. Хоть в три ночи.
— Спасибо, — ответил я, и мой голос прозвучал как наждачка.
Это было слишком мало. Чертовски мало за всё, что он делал для меня все эти годы.
Вышел из машины, и холодный ночной воздух тут же забрался под куртку. Глянул на наши окна на шестом этаже, там было темно. Ника послушалась, и не ждала. От этого осознания в груди стало еще теснее, чем в той забитой мешками бытовке.
Поднялся на этаж и замер, не в силах открыть дверь. Идти не хотелось. Совсем. Я знал, что Ника там, знал, что уже спит, знал, что мне в этой квартире делать нечего, кроме как напоминать ей о той ночи. Стоял несколько минут, глядя на тяжелую железную дверь, как на приговор. Потом всё-таки зашёл, тихо, осторожно, как вор в собственном доме.
Стащил куртку с плеч, и бесшумно пристроил ботинки у порога. Каждый шорох казался мне выстрелом в этой тишине.
Тихо прошёл в ванную и скинув остатки одежды, залез под тёплую воду. Смывал с себя строительную пыль долго, почти до скрипа. С тех пор как Ника переехала ко мне, я привык оставлять часть домашний одежды здесь, чтобы она могла спокойно переодеться в спальне, и не торопиться из-за меня. Надел чистую майку и штаны, ещё раз прошелся полотенцем по влажным волосам, чтобы не капало на пол, и замер, глядя на свое отражение. В зеркале был всё тот же я, немного заострённые скулы, тёмные волосы слегка прикрывавшие кончики ушей, но взгляд… взгляд казался чужим.
Вошёл на кухню, абсолютно не понимая, что делать дальше. Это была моя квартира, я знал здесь каждый угол, но сейчас она казалась мне минным полем. Больше спать было негде, но я не мог заставить себя даже посмотреть в сторону спальни.
В груди всё сжималось от одной мысли, что нужно войти в ту комнату, где… всё случилось. Где я в одну ночь умудрился потерять и доверие Ники, и остатки уважения к самому себе. Налил в кружку воды и замер у стола, опираясь на него ладонями.
Смотрел на воду, будто в этой прозрачной глубине мог найти ответ — как нам теперь существовать на этих сорока квадратных метрах? В спальню идти было страшно. Увидеть Нику — ещё страшнее.
Я поднял кружку, медленно вертя её в руках и слушая, как в полной тишине гудит холодильник. Этот звук был единственным, что связывало меня с реальностью.
И тут — крик.
Резкий, высокий, рваный. Ника закричала так, словно у неё из груди вырывали сердце.
Дёрнулся так резко, что кружка вылетела из пальцев громко звякнув о столешницу, и вода мгновенно растеклась лужей. Я даже не обернулся, рванул в коридор и буквально вынес дверь в спальню. Дерево с грохотом ударилось о стену, когда я влетел внутрь.
Ника сидела на кровати, забившись в самый угол, у изголовья. Она сжалась в комок, вцепившись в одеяло так, что костяшки пальцев побелели. Глаза — огромные, дикие, блестящие от слёз в слабом свете от маленькой лампы на комоде. Дыхание рвалось из неё со свистом, сбивчивое и прерывистое. Она дрожала всем телом — мелко, болезненно, как человек, которого только что вытащили из ледяного проруби. Или тот, кто увидел во сне своего палача.
— Ника?.. — позвал я, едва слышно, боясь, что мой голос может причинить ей физическую боль.
Она вздрогнула безумно сильно и посмотрела на меня, но взгляд был пустым, блуждающим где-то в кошмаре. В нем смешалось всё: дикий страх, отчаяние, и мольба. Она смотрела на меня, но совершенно не понимала, кто перед ней.
Этот жест ударил наотмашь. Словно мне в грудь, в самое больное место, вогнали строительный штырь. Я замер на половине шага. Инстинктивно поднял руки ладонями вперед, чтобы она видела: я не трону, не сделаю ни шага больше, если она не позволит.
— Это я... — прохрипел я, не решаясь даже пошевелиться. — Это просто я. Ты дома, в безопасности.
Я стоял в двух метрах от кровати, чувствуя себя монстром из её сна, который внезапно ожил и ворвался в реальность.
Ника качнула головой неуверенно, почти судорожно. Попыталась что-то сказать, но из горла вырывались только рваные всхлипы и сухие, срывающиеся вдохи. Она задыхалась собственным страхом.
— Можно я подойду? — спросил я, понизив голос до шепота, боясь спугнуть её, точно раненую птицу.
Ника ещё несколько секунд жадно хватала ртом воздух, пытаясь прийти в себя. Потом едва заметно кивнула. Это было крошечное движение, сделанное с огромным трудом.
Медленно подойдя к кровати, я начал опускаться на край в изножье Нижняя спинка кровати, расположенная напротив изголовья, сантиметр за сантиметром, замирая при каждом скрипе матраса. Но стоило мне сесть, как Ника снова инстинктивно подалась назад, вжимаясь в угол. И от этого движения у меня внутри что-то окончательно оборвалось.
Я никогда не видел, чтобы человека так ломало. И самое страшное было осознавать, что этот надлом моих рук дело. Что человек, который раньше искал у меня защиты, теперь ищет способ защититься от меня.
— Ты… кричала, — хрипло сказал я, и осторожно положил рядом с ней на одеяло скомканную, но чистую салфетку, которая завалялась в кармане мои домашних штанов.
— Мне приснился он... — Ника схватила салфетку, высморкалась, но не перестала задыхаться, она озиралась по сторонам и дёргалась, — Кирилл. Во сне он был моим мужем. Мы почему-то были в школе, в нашем классе, и он... он наказывал меня. Бил, ругал... но был спокоен... — её голос дрогнул, слёзы потекли с новой силой. — Слишком спокоен. И сколько бы я ни просила, что бы ни делала, он всё равно оставался недоволен. Я... Я просила помощи...
Ника резко вскинула голову и посмотрела на меня. В её глазах застыло такое отчаяние, будто она оправдывалась передо мной за этот сон. Словно она сама была виновата в том, что ей снится этот ужас.
— Я просила, умоляла, но им было всё равно. Всем было всё равно... — Ника согнулась пополам, захлебываясь рыданиями.
Её колотило так сильно, что зубы стучали, а голос то и дело срывался на сиплый шёпот. Она прижала ладони к ушам, пытаясь заглушить то, что слышала только она.
— Им? — очень осторожно спросил я, внутри всё начало леденеть от нехорошего предчувствия, пальцы сами собой сжались в кулаки, ногти больно впились в ладони.
— Друзья его... или я не знаю, — Ника всхлипнула, судорожно хватая ртом воздух. — Он просто... он делился мной с ними. Как вещью... — она зарыдала, опустив голову в одеяло, и задыхаясь от собственной беспомощности и невыносимого, липкого стыда.
Чего блять?!
Я охуел, другого слова просто не было. Я понимал, что это всего лишь кошмар, порожденный её страхом перед Кириллом, но это было описание группового изнасилования. В её подсознании муж — человек, который должен защищать — просто отдавал её другим. И она умоляла их о помощи, а они...
В комнате стало нечем дышать. Я смотрел на её тонкие плечи, на то, как она судорожно сжимает одеяло, и меня накрыло осознанием:
Ты ведь и ко мне пришла за помощью.
Ника доверилась мне, вышла за меня, чтобы не попасть к Кириллу. А я в итоге... я тоже взял её. Пусть она сама просила, пусть я старался быть аккуратным, но в её голове теперь всё смешалось в одну чёрную яму. Помощь и насилие стали для неё одним и тем же. Я хотел что-то сказать, но язык прилип к гортани.
Как убедить её, что я не такой, если позавчера я сделал почти то же самое — воспользовался её безвыходностью?
— Я… я проснулась… — подняв голову, Ника схватилась за горло, закашлявшись от слёз. — Открыла глаза и поняла, что это уже было… что я уже… — она резко замолчала, слово застряло в горле и, кажется, резануло по живому. — И я теперь не понимаю, что из этого сон, а что нет. Ведь свадьба с Кириллом должна была быть в среду. И брачная ночь, которую он так ждал… она была бы как раз тогда. Со среды на четверг. И мы с тобой… в эту самую ночь… — Ника вдруг задохнулась в новом приступе рыданий, пряча лицо в ладонях, лишь бы не видеть этот мир.
Я сидел неподвижно, сжимая пальцы до белых костяшек, до хруста, чтобы не протянуть руки без спроса. Смотрел, как её трясёт, и внутри всё стягивалось в один тугой, глухой ком. В её голове всё сошлось в одну точку: расписание её отца, похоть Кирилла и мой поступок. Я стал частью этого плана, сам того не зная.
В какой-то момент Ника посмотрела на меня, и я был не в силах оторвать взгляд от её заплаканного лица. Внутри всё стягивалось в один тугой, глухой ком. Ника искала в моих глазах хоть какую-то поддержку, спасение от своего кошмара, а я просто сидел и молчал. И этим молчанием, кажется, подтверждал все её самые худшие страхи: что я ничем не лучше тех, кто был в её сне.
— Мне страшно, Ян, — выдохнула она почти шёпотом. — Не из-за тебя… и из-за тебя тоже. Я боюсь саму себя. Мне всё время кажется, что я какая-то сломанная... — Ника нервно дёргала руками. — Что моё тело мне не принадлежит, и его могут использовать все. Сколько бы я ни тёрлась мочалкой, я не могу избавиться от ощущения, что я грязная... Я сама себе противна.
Её голос надломился, и она снова начала задыхаться, а я чувствовал себя последним подонком. Я хотел дернуться к ней, схватить за плечи и тряхнуть, чтобы она перестала нести этот бред, чтобы не смела называть себя грязной. Но я вовремя вспомнил, что мои руки и есть причина этого чувства.
Скажи ей уже хоть что-то долбоёб, хватит молчать как трус!
Я с силой прикусил щёку, до боли, лишь бы не сорваться на крик. Боль отрезвляла, но не помогала. Ника просила безопасности, а получила брачную ночь по расписанию своего мучителя. Каждое её слово было как удар под дых.
— Ника, — хрипло выдавил я, и мой собственный голос в этот момент казалось мне чужим. — Посмотри на меня. Пожалуйста.
— Я шлюха, — перебила она, наконец подняв на меня свои мокрые, карие глаза. — Я ведь сама этого захотела… Сама настояла, а мы ведь даже не пара.
В ушах зазвенело, как от контузии. Если бы это вякнул кто-то из мужиков — я бы лицо ему разбил, не раздумывая. Руки сами собой дернулись, пальцы впились в ткань штанов так, что я услышал треск ниток. Но это сказала Ника, сама про себя, и мозг отказывался это воспринимать.
Скажи ей, наори, что бы замолчала!
— Нет, Ника, конечно нет, — каждое её слово впивалось в меня не хуже арматуры, было невыносимо слышать, как она унижает себя за мой же поступок.
— Но я...
— Нет, Ника, не называй себя так, — я немного подался вперед, но тут же заставил себя замереть, чтобы не напугать её.
Я с силой сглотнул, чувствуя, как во рту пересохло. Сидел на краю кровати, с дикими глазами, сжатыми челюстями, и выглядел точно как псих.
— Но это же правда... Мы ведь... Я...
— Ника, послушай меня, — я собирал слова осторожно, как осколки битого стекла. — Ты переспала со своим мужем. Не с первым встречным, не за деньги… Ты сделала это, чтобы выжить. Это не делает тебя шлюхой. Ни в коем случае.
Я сделал паузу, чувствуя, как внутри всё выгорает. Мне хотелось схватить её за руки, прижать к себе и не отпускать, пока этот бред не выветрится из её головы, но я продолжал сидеть неподвижно, словно прибитый к этой долбанной кровати.
— Если бы я мог… я бы всё отмотал. Каждую секунду той ночи. Мне так жаль, Ника, правда...— голос предательски сел, и я сглотнул горький ком. — Если ты хочешь, мы просто сотрем это, — я заставил себя посмотреть ей прямо в глаза, хотя больше всего на свете мне хотелось провалиться сквозь землю. — Сделаем вид, что ничего не было. Я клянусь, что больше никогда к этому не вернусь. Только прошу, не думай о себе так.
В груди пекло от осознания собственной беспомощности, чувствовал себя последней тварью, глядя на то, как она дрожит. Я замер, боясь даже моргнуть, ожидая её реакции как смертного приговора.
Она молча кивнула. Сначала едва заметно, потом сильнее — отчаянно цепляясь за это решение, как за спасательный круг.
— Да, — выдохнула Ника дрожащим голосом, и это прозвучало так искренне и с таким облегчением, что мне стало еще больнее.
Она действительно хотела просто вычеркнуть меня из своей памяти. Ника попыталась успокоить дыхание, но плечи всё еще мелко дрожали.
— М... Можно ещё салфетку? — спросила она слишком тихо, почти извиняясь, комкая в руках уже насквозь мокрый клочок бумаги.
— Да, сейчас, подожди, — я быстро, но стараясь не делать резких движений, сходил в ванную, и принес рулон туалетной бумаги. — Вот.
Я осторожно присел у изголовья кровати, на самый край, чтобы не нарушать её пространство. Положил бумагу рядом с её рукой и тут же убрал свою.
— Спасибо, — сказала Ника, и оторвав несколько квадратиков, высморкалась, потом ещё раз, пока дышать не стало чуть легче.
Я смотрел на её тонкие пальцы и чувствовал себя палачом, который пытается утешить свою жертву. Хотелось сказать что-то поддерживающее, какую-то правильную фигню, которую пишут в книжках, но в голове было пусто. Я просто сидел рядом, боясь даже вдохнуть лишний раз, чтобы она не приняла моё присутствие за угрозу.
Не пялься на неё кретин!
Я резко отвел взгляд в стену, так сильно прикусив внутреннюю сторону щеки, что во рту появился привкус железа. Пусть лучше мне будет больно, чем ей страшно.
— Ты говорила, что боишься из-за меня, — начал я очень мягко, почти шепотом, боясь спугнуть это внезапное доверие. — Можешь объяснить? Пожалуйста.
Ника резко сжалась, и втянула голову в плечи.
Блять, ну зачем я лезу? Закрой рот, Ян, просто закрой рот!
Я тут же пожалел, что полез ей в душу. Видеть, как она сжимается от одного моего вопроса, было физически больно. Но мне нужно было знать, что её пугает, если я хочу хотя бы попытаться всё исправить.
— Я... — начала она, не поднимая глаз. — Я боюсь даже пошевелиться рядом с тобой. Мне кажется, что если я сделаю что-то не так… если обниму, если посмотрю… ты подумаешь, что я хочу продолжения.
От этих слов меня будто током шибануло. Я сидел, не смея моргнуть, а внутри всё клокотало от дикой, несправедливой обиды:
Неужели она реально считает меня таким животным? Что я наброшусь на неё просто из-за взгляда?
Я сжал челюсти так, что зубы скрипнули. Боль в жевательных мышцах немного отвлекла от желания орать и оправдываться, что я не такой.
Ника наконец подняла на меня взгляд. В её глазах была такая честная, выжигающая беспомощность, что у меня перехватило дыхание.
— А я не хочу, Ян. Совсем. Ни секса, ни чувств, ни всей этой... близости, — она всхлипнула, и беспомощно повела рукой по одеялу, словно пытаясь нащупать границу между нами. — Я просто хочу спокойствия, безопасности. Ян, я не выдержу, если ты будешь чего-то ждать от меня. Если я теперь буду для тебя… — она запнулась, подбирая слово, — Функцией.
Функцией.
Это слово ударило сильнее, чем ожидал. Значит, вот кто я для неё теперь — угроза, ждущая своей очереди. Я почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота, Ника боялась собственного дыхания, лишь бы я не истолковал его как согласие. Мне захотелось вскочить, уйти, хлопнуть дверью, просто чтобы не слышать этого, но я заставил себя остаться на месте.
Дыши, придурок. Просто дыши, не пугай её.
Я смотрел на её руку на одеяле и понимал, что сейчас любая моя попытка доказать, что она для меня — всё, а не "функция", будет звучать как очередная ложь.
Ника судорожно сжимала в кулаке бумажный комок, едва успевая вытирать слезы. Горло у меня сдавило так, что слова приходилось выталкивать силой, через боль. Но я должен был это произнести. Обязан извиниться, даже если она не простит.
— Ника… пожалуйста… — голос сорвался, превратившись в какой-то жалкий хрип, но мне было плевать на гордость. — Прости меня. Пожалуйста, прости. За ту ночь. За то, что не остановил. За то, что не нашёл другого выхода.
Я ждал, что она отвернется. Ждал, что закричит. Но она резко вскинула на меня красные от слез глаза, испуганные, но в них вдруг промелькнуло что-то еще.
— Ян, ты... Я ведь… я думала, что первый раз — это всегда грязь и боль. Что будет намного хуже. А ты… — она запнулась, её голос дрогнул, и она снова вытерла глаза очередной салфеткой. — Он оказался лучше, чем я ожидала. Ты не виноват, это я тебя уговорила.
Её слова ударили меня сильнее, чем любой замах Никиты или отца.
Лучше, чем ожидала.
Меня едва не вывернуло от этой фразы. Я почувствовал, как внутри закипает какая-то дикая, злая беспомощность. Хотелось орать:
Замолчи! Не смей меня оправдывать!
Она была готова к насилию, к тому, что её сломают, потому что всю жизнь её окружали люди вроде собственного отца и Кирилла. И то, что я был с ней бережным, для неё стало откровением, хотя для меня — это всё равно оставалось предательством её доверия.
Она прощала меня за то, что я сам себе простить не смогу.
— Нет, — перебил я её, тихо, но твёрдо. — Ты должна знать. Я не могу делать вид, что всё нормально. Мне мерзко от себя. Я ненавижу тот поступок. Я… — я сглотнул. — Мне так жаль, что тебе пришлось через это пройти. Что я, как последний идиот, не смог найти другого выхода чтобы защитить тебя. И пусть ты сказала "да", пусть я сто раз спрашивал… Результат один — ты теперь боишься. Боишься меня. Боишься прикоснуться, боишься, что я пойму тебя неправильно.
Её снова накрыло. Ника резко отвернулась, и я увидел, как задрожали её плечи. Она плакала беззвучно, и это было хуже любого крика.
— Я не хочу, чтобы ты думала, что я теперь чего-то жду, — продолжал я уже почти шёпотом, обращаясь к её спине. — Я ничего не жду, Ника. Слышишь? Никаких обязательств, никакой "платы". Я хочу, чтобы ты снова могла просто дышать рядом со мной. Чтобы ты знала, ты — человек, а не вещь. И ты мне ничего, совсем ничего не должна.
Ника медленно повернулась ко мне. Её мокрое от слёз лицо, выглядело в полумраке совсем беззащитным. Она долго смотрела на меня, словно заново училась доверять сказанным словам. Потом она неловко потянулась вперёд, сдвинувшись на несколько сантиметров, но тут же замерла, испугавшись собственной смелости.
— Ян… Я… — она запнулась, боясь продолжить. — Можно я тебя обниму?
Сердце рухнуло куда-то в пустоту — мне стало тошно от того, что я довел её до этой точки, до этого унизительного, испуганного шепота.
— Да. Конечно можно, — ответил сразу, без раздумий, хотя внутри всё выло от осознания, что я не заслуживаю даже стоять рядом с ней. — Ты можешь обнимать меня когда угодно, в любой момент. И послушай меня, пожалуйста, внимательно, Ника, — я говорил медленно, чтобы каждое слово навсегда врезалось в её память. — Никакие твои объятия, никакие жесты, взгляды или то, как ты одета — ничего из этого никогда не станет для меня автоматическим разрешением. Ты ничем и никогда не сможешь меня "спровоцировать".
Мои ладони вспотели, и я незаметно вытер их об одеяло, ненавидя себя за эту слабость. Положил руку ладонью вверх на одеяло, между нами, но не двигал к ней. Просто оставил там, как открытое приглашение, которое она могла проигнорировать.
Ника вытерла глаза, и словно решилась. Медленно, неловко, точно пробуя лед на прочность, она подалась вперед и коснулась своей рукой мою. Я не шевельнулся, не сжал пальцы в ответ. Внутри всё натянулось, как струна, мышцы предплечья задеревенели, я боялся даже мизинцем шевельнуть, чтобы она не восприняла это за попытку перехватить инициативу.
А в следующий миг она сорвалась, и с коротким, надрывным всхлипом буквально врезалась в меня, вцепившись пальцами в мою майку на груди, сминая ткань так, будто от этого зависела её жизнь.
Я ждал, что она возненавидит меня, а она… она вжималась в меня так, словно я — спасение.
Сука, какой же я урод.
Я замер на секунду, а потом максимально осторожно положил руки ей на спину. Ника вздрогнула от этого первого касания, но тут же прижалась ещё сильнее, вжимаясь в меня так, что, казалось, между нами не осталось даже воздуха.
— Я клянусь тебе, Ника, — тихо сказал я, моя рука, тяжелая и привыкшая к тяжелой работе на стройке, легла ей на затылок, пальцы осторожно зарылись в темные волосы. — Я всегда буду ждать твоего слова. Даже если мне будет казаться, что я всё понимаю — я буду ждать. Ты больше не должна контролировать каждый свой вздох рядом со мной.
Она обнимала меня так, будто её только что выдернули из ледяной воды, и я был единственным тёплым островком в этом чертовом океане. Я чувствовал, как её трясет — не мелко, а крупно, бесконтрольно, так, что под нами вибрировали старые, расшатанные пружины кровати.
В горле стоял колючий ком, глаза жгло, и я прикусил внутреннюю сторону щеки, чтобы не дать волю слезам. Хотелось разрыдаться прямо ей в макушку от этой нечеловеческой несправедливости. Она не винила меня. Она прощала, пока я медленно убивал себя, и это было невыносимо.
Я осторожно сменил позу, облокотившись на жёсткое изголовье и полностью вытянув ноги. Ника тут же перебралась ко мне, устраиваясь сверху, как подбитая птица. Её колено оказалось у меня на бедре, а стопа судорожно, почти инстинктивно упёрлась в мою щиколотку, словно искала точку опоры. Пальцы намертво вцепились в ворот моей майки, костяшки побелели.
Смотрел в темноту над её головой — туда, где на потолке дрожали тени от слабой лампы, и беззвучно материл себя. Каждое её судорожное движение, каждая попытка спрятаться в моей груди были как удар ножом. Я хотел спрятать её от всего мира, но больше всего — от самого себя. Прижал её к себе чуть крепче, чувствуя, какой хрупкой она кажется в моих руках, и безумно боялся переборщить. Я ненавидел свою силу, ненавидел свои широкие ладони, привыкшие к грубому камню на стройке, ненавидел то, что она ищет защиты у того, кто её сломал.
— У меня никого больше нет, — едва слышно прошептала она мне в ключицу, и её горячее дыхание обожгло кожу через ворот майки.
Внутри всё окончательно встало на свои места. В пизду планы, в пизду всё, чего я там себе хотел от этой жизни. Если её мир сузился до меня одного, значит, я стану для неё всем. Сдохну, но не подведу.
— Я не брошу тебя, — поклялся я слегка хриплым голосом, и он показался мне слишком тяжелым для этой звенящей тишины. — Ты всегда можешь на меня положиться. Что бы ни случилось.
На этот раз она не ответила. Только всхлипнула так тонко и надрывно, что это было похоже на звук ломающегося льда. Её всё ещё колотило, и от каждого этого рывка у меня до боли сжималось сердце.
Не дави на неё! Просто, блять, будь рядом и не испорти всё нахер.
Я очень медленно, почти не дыша, чтобы не напугать её случайным жестом, протянул руку к краю кровати, нащупал одеяло и осторожно натянул его на нас обоих. Несмотря на её горячие слёзы, ноги у Ники были ледяными, и ладони, вцепившиеся в мою майку, тоже отдавали холодом. Я чувствовал себя просто огромным куском тёплого мяса, об который она пытается согреться. Гладил Нику по спине под одеялом медленно, почти невесомо, едва касаясь кончиками пальцев лопаток через тонкую ткань её пижамы.
Пожалуйста, только не бойся меня.
Спустя вечность дрожь стала стихать, всхлипы сменились тяжелыми вздохами, а потом и вовсе затихли. Ника вдруг обмякла, завалившись на меня всем телом, но продолжала держаться за майку на моей груди. Я замер, чувствуя, как её голова тяжело и доверчиво устроилась в ложбинке между моим плечом и шеей.
И именно тогда я понял — она уснула, прямо на мне.
Свет от лампы на комоде дотягивался до нас лишь тусклым ореолом, выхватывая её растрепанные волосы, рассыпавшиеся по моему плечу. Я не шевельнулся. Плечи ломило после смены, спина затекла так, что казалось, позвоночник сейчас треснет об это жёсткое изголовье, но у меня даже мысли не возникло высвободиться. Да я, блять, даже дышать боялся. Сидел как пришибленный, чувствуя её вес на своей груди, и всё время переживал, что моё дурацкое сердце, которое лупило в рёбра как ненормальное, её разбудит.
Я продолжал держать её так же бережно, боясь потревожить этот хрупкий покой, только голову повернул, чтобы коснуться лицом её макушки. Это не был поцелуй — у меня, сука, совести бы не хватило её целовать после всего. Я просто уткнулся носом в её волосы, вдыхая запах шампуня и соленых слез.
— Я не обижу тебя. Никогда. И никому не позволю, клянусь, — тихо шептал в её макушку, словно молитву.
Она не услышала — уже провалилась в глубокий сон. Но я повторил это ещё раз, и ещё. Мне нужно было, чтобы эти слова заполнили комнату, чтобы они стали реальностью. Мне нужно было пообещать это самому себе.
Я осторожно сполз чуть ниже, чтобы полностью лечь на подушку, не разрывая объятий. Держал её, прижатую к себе — маленькую, хрупкую, вымокшую в слезах. Смотрел в потолок, и не мог понять, как мир вообще умудряется вместить столько боли и страха в одного человека. И как я, такой урод, стал тем, кто теперь эту боль должен лечить.
Только попробуй всё просрать, Ян...
Только попробуй снова её напугать — и сам себе петлю накинешь.
Она спала, но это было не спасение, а истощённое забытьё. Её всё равно потряхивало. Периодически тело дёргалось резким рывком, и Ника цеплялась за мою майку ещё отчаяннее, словно что-то страшное затягивало её обратно в кошмар. Она жмурилась во сне, и я видел, как подрагивают её ресницы, пока она пыталась спрятаться от видений на моей груди.
Я рефлекторно гладил её по спине, по плечам, волосам — медленно, почти невесомо. Шептал ей всё то, что повторял уже сотню раз за последние часы, превращая слова в монотонный шум:
— Я здесь… Я рядом… Всё хорошо… Ты в безопасности…
Она не слышала. Или слышала где-то на самой границе сознания, воспринимая мой голос просто как фон, но я не мог замолчать.
В какой-то момент, когда небо за окном начало едва заметно светлеть, Ника наконец задышала ровнее. Тело перестало вздрагивать, мышцы обмякли, и она окончательно провалилась в глубокий сон. Я осторожно, едва касаясь, провел пальцами по её волосам, заправляя выбившуюся прядь ей за ухо.
— Всё хорошо, принцесса… — выдохнул почти неслышно. — Здесь с тобой больше ничего плохого не случится. Я рядом.
Я потянул край одеяла вверх, укутывая её по самую шею, словно в кокон, чтобы ни один сквозняк не посмел её потревожить. И мне самому от этого становилось легче — ненамного, но хотя бы на ту долю секунды, пока я видел её спокойное лицо.
Чувствовал себя огромным, грязным и абсолютно не подходящим для такой нежности. Точно я кусок ржавой арматуры, на который зачем-то положили тончайший шелк. Одно неловкое движение — и я снова всё испорчу.
Я пролежал так всю ночь. Не двигаясь, боясь даже вздохнуть полной грудью, чтобы не нарушить этот покой, который стоил нам обоим слишком дорого. Только изредка я проваливался в тяжелую, рваную дремоту, из которой тут же выныривал, проверяя, на месте ли Ника.
Она была здесь. И в этот момент, в сером свете воронежского утра, это было единственным, что имело для меня значение.
~~~
Под утро я всё-таки задремал. Это не был настоящий сон, просто, в какой-то момент я перестал удерживать веки. Провалился в какое-то рваное, неглубокое забытье, но тело хотя бы на время перестало гудеть от напряжения. Я по-прежнему держал Нику, под одеялом, инстинктивно охраняя этот кокон: правая рука на затылке, пальцы зарыты в мягкие волосы, левая между лопаток, прямо там, где чувствовалось её живое дыхание. Боялся отпустить её даже во сне.
Проснулся резко, как от удара. Ника дёрнулась, не судорожно, как ночью, а совершенно осознанно. Она резко села и отпрянула от меня к самому краю кровати, едва не врезавшись спиной в жёсткий подоконник, и не свалившись в низ, в изножье, как если бы её кто-то толкнул изнутри или ударил током.
Я мгновенно открыл глаза и приподнялся, вжимаясь спиной в изголовье. Сердце колотилось в горле, в голове первой вспыхнула мысль, что я снова что-то сделал не так. Снова нарушил, снова напугал. Я пытался как можно быстрее стряхнуть с себя остатки сна, чтобы понять, что произошло и почему она смотрит на меня так, словно я — чужой. В утреннем свете я видел, как расширены её зрачки, и это било по нервам сильнее, чем любой крик.
Вчера же всё было нормально, ты сама прижалась. Почему сейчас по-другому?
Я не понимал что происходит, а Ника судорожно натянула на себя одеяло, прижимая его к самой груди, как щит. Костяшки её пальцев побелели, а плечи задрожали. Ника заговорила слишком быстро, почти задыхаясь:
— Прости, прости, я… я не хотела… я не должна была так…
Она смотрела не на меня, а на мои руки, которые всё ещё помнили тепло её спины. Я почувствовал, как к горлу подкатывает раздражение и какое-то тупое отчаяние, но тут же подавил его.
Она напугана, Ян, она напугана тобой, не дави на нее, блять.
— Ника, — я заговорил очень тихо и хрипло, стараясь, чтобы голос не дрожал, и сразу поднял ладони перед собой. — Всё хорошо. Слышишь? Правда, ты просто спала, ничего страшного не случилось.
Ника всё ещё дышала неровно, рвано, но хотя бы перестала извиняться. Я видел, как она судорожно сжимает край одеяла, пытаясь спрятать дрожащие пальцы. Хотелось протянуть руку, коснуться, стереть этот испуг с её лица, но вместо этого сжал свои кулаки так, что ногти опять впились в кожу, оставляя новые следы. Я не имел права прикасаться к ней без её разрешения, я сам ей это обещал.
— Ты можешь… — заговорил я снова, повторяя те же слова, которые вколачивал в неё вчера, как сваи в фундамент, через силу подавляя желание выругаться от того, как сильно она меня боится. — Ты можешь обнимать меня, трогать, просто прижиматься, если тебе холодно или страшно. В любой момент, Ника. Даже если через секунду ты передумаешь и захочешь уйти. Я никогда не подумаю, что это что-то большее. Никогда, клянусь.
Она смотрела на меня несколько бесконечных секунд, словно сканировала, выискивая в моих глазах ложь или тень того самого желания. Я почувствовал, как по моей спине скатилась капля пота от напряжения.
Я не отводил взгляд. Это было охереть как тяжело — смотреть ей прямо в глаза и не выдать, как я люблю её и как хочу защитить. Боялся, что она увидит мою собственную дрожь и примет её за что-то другое.
Сука, как же сложно просто быть "безопасным".
Наконец она кивнула. Сначала неуверенно, едва заметно, но потом её плечи чуть опустились. Напряжение не ушло, оно просто перестало быть таким острым, режущим.
— Спасибо, — тихо, почти одними губами сказала она.
Я выдохнул медленно, осторожно, стараясь не выдать, насколько сильно меня самого колотило от страха, что она сейчас сорвется.
— Хочешь гренки? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал буднично, как будто это самое обычное утро, а не рассвет после самого тяжёлого разговора в моей жизни.
Ника чуть оживилась, в глазах мелькнул интерес, и она снова кивнула, на этот раз уже увереннее, а на её бледных щеках проступил едва заметный розовый оттенок.
— А… — она замялась, глядя на свои руки, а потом робко подняла взгляд. — А ты можешь научить меня их готовить?
— Конечно могу, — я не сдержал лёгкую улыбку, первую за эти бесконечные дни. — Там вообще ничего сложного, ты быстро научишься.
В её взгляде впервые за всё время мелькнула жизнь, и какая-то детская, чистая искорка. Словно возможность самой приготовить завтрак в этой обшарпанной воронежской кухне была для неё важнее всех званых ужинов из прошлой жизни.
— Тогда… мне сначала надо в ванную, — сказала она.
Ника осторожно выбралась из-под одеяла, стараясь не задевать меня, но уже без того дикого ужаса в движениях.
— Хорошо, — ответил я, стараясь не двигаться, пока она рядом. — Я тогда ещё полежу немного.
Проводил её взглядом, чувствуя, как в груди наконец-то перестает ныть. Мы не починили всё сразу, но хотя бы начали. Ника дошла до двери, но вдруг остановилась, обернулась, сделала шаг назад к комоду и выключила маленькую лампу — ту самую, что горела всю ночь. Я забыл про неё, а потом было уже не до света.
Когда дверь в ванную закрылась, я наконец позволил себе выдохнуть по-настоящему, всей грудью.
Бляяять.
Меня накрыло такой усталостью, что руки стали ватными, а тело налилось свинцом. Я откинулся на подушку, и уставился в серый потолок, чувствуя, как мелко дрожит тело — чёртова бессонноя ночь. Я нащупал на полу телефон, чисто на автомате проверить время, но смотреть на экран не хотелось. Хотелось просто лежать и слушать шум воды в ванной, понимая, что она не дрожит, выйдет, и мы будем жарить этот чёртов хлеб.
Включив телефон я открыл переписку с Никитой, и написал скомканное сообщение. Расписывать не хотелось, так как через пару часов и так встретимся на стройке.
Я:
"Мы поговорили. Было жёстко, но вроде всё заебись. Живы."
8:14
Я нагло врал сам себе, ни хрена не "заебись". Ника до сих пор боится лишний раз взглянуть на меня, чтобы я не счёл это приглашением. А я… я всё ещё ненавижу себя так, что зубы сводит. Каждую секунду той ночи хочется вырезать из памяти ржавым ножом.
Ответ пришел почти мгновенно, словно Никита действительно сидел всё время с телефоном в руках, не выпуская его ни на минуту.
Никита:
"Слава богу. Рад за вас, мелкий. Держись там."
8:15
Я отбросил телефон на одеяло.
Держись.
Легко сказать. Нам теперь по этому минному полю еще хрен знает сколько ползти, пока она реально не поверит, что я ей не враг. Пока я сам не поверю, что не конченый ублюдок.
Минут через пятнадцать Ника вышла из ванной. Волосы по краю лица чуть намокли, кожа порозовела от горячей воды, и выглядела она… тише. Не спокойнее, нет, просто больше не "на грани". Она замерла в коридоре, глядя на меня почти с ожиданием. Я как раз взялся за ручку двери, собираясь сменить её в ванной.
— Я быстро, — сказал я, стараясь не задерживать на ней взгляд слишком долго, чтобы не смущать. — Можешь пока достать всё? Хлеб, два яйца, молоко и сливочное масло. Сковородка в нижнем ящике, справа от раковины.
Ника кивнула так серьезно, словно я выдал ей секретный план по спасению мира, и сразу направилась к шкафам. Было что-то цепляющее в том, как она, дочь миллионера, теперь сосредоточенно ищет сковородку на моей убитой кухне.
Я ушёл умываться. Смывая с лица остатки бессонной ночи слушая, как за стенкой тихо хлопает дверца холодильника. Это были звуки нормальной жизни. Жизни, которую я, вопреки всему, очень хотел для нас сохранить.
Когда я вернулся на кухню минут через пять, всё уже было разложено на столешнице рядом с плитой. Всё лежало симметрично, почти по линейке.
— Отлично, — сказал я, стараясь подбодрить её голосом, достал глубокую суповую тарелку и пододвинул к ней. — Начнём. Вот сюда разбей яйца.
Ника взяла яйцо так осторожно, словно оно было из тончайшего фарфора. Она ударила им о край тарелки медленно, сосредоточенно, будто от этого зависело что-то гораздо большее, чем просто еда. Я сказал налить немного молока — примерно столько же, сколько получилось яиц, — и взбить всё вилкой. Она ловила каждое моё слово, кивала и повторяла движения в точности так, как я показывал, боясь пролить хоть каплю.
Я стоял рядом, облокотившись спиной о столешницу, и просто смотрел. Это было странно, почти до боли умиляюще — видеть, как эта девчонка с такой серьёзностью сражается вилкой с яйцами. Точно если она сделает всё правильно, по инструкции, то мир вокруг нас хотя бы ненадолго перестанет разваливаться на куски.
Я поймал себя на том, что улыбаюсь, по-настоящему. Глядя не на гренки, а на то, как она закусила губу от усердия. Когда смесь была готова, Ника посмотрела на меня — в глазах смешались робкая гордость и неуверенность.
— Дальше? — спросила она, не выпуская вилку из рук, точно это было её оружие.
Я не сдержал лёгкую усмешку. Поставил сковородку на плиту, зажёг спичку и поднёс к комфорке, старая плита щёлкнула и загудела, я заметил, как Ника немного напряглась.
— Кидай маленький кубик масла, — сказал я, уменьшая огонь.
Она осторожно опустила кубик на ещё прохладный металл. Масло начало таять, наполняя кухню уютным сливочным запахом.
— Теперь посоли, — я кивнул на тарелку пока сковородка разогревалась.
Она насыпала совсем чуть-чуть, буквально щепотку, и посмотрела на меня вопросительно, ожидая вердикта.
— Можешь попробовать прямо с вилки, — объяснил я, стараясь не звучать слишком поучающе. — Или макни палец. Не ешь, просто прикоснись языком, чтобы понять хватает соли или нет.
Ника замялась на секунду. Я видел, как она сомневается, как ищет в моих глазах одобрение на каждое грёбаное движение.
Сука, как же тебя забили в той золотой клетке.
Она осторожно поднесла кончик вилки к губам, и лизнула смесь.
— Нет… кажется, совсем мало, — смущённо призналась она.
— Тогда добавь, — сказал, пододвинув к ней солонку. — Не бойся ошибиться, принцесса.
Слово вылетело само, я прикусил язык, но назад уже не заберешь. Посмотрел на неё:
Не вздрогнула? Вроде нет.
— Если вдруг пересыпешь, — поспешил добавить я. — Не страшно, просто дольем ещё немного молока. Всё можно исправить.
Она добавляла соль по крупице, с такой концентрацией, будто разминировала бомбу. Я стоял рядом и ловил себя на странной мысли:
Мне чертовски важно, чтобы у неё получилось.
И дело было не в завтраке. Мне хотелось, чтобы она почувствовала контроль над реальностью. Чтобы знала, что может сама себя прокормить, сама справиться с этой новой, колючей жизнью.
Когда Ника закончила солить, я достал несколько ломтиков белого хлеба из упаковки, и положил перед ней.
— Теперь обмакивай. Подержи пару секунд, чтобы пропиталось, но не затягивай, а то развалится. И аккуратно на сковородку.
Ника сделала всё в точности по инструкции. Один кусочек, потом второй. Руки у неё всё ещё немного дрожали, но она не сдавалась.
— Всё, — сказал я, когда место закончилось. — Больше не влезет.
Она послушно отошла на шаг, глядя на шипящее масло, и спросила с какой-то трогательной растерянностью:
— А что теперь делать?
— Можно поставить чайник, — я кивнул в сторону пластикового прибора.
Ника сразу оживилась, и уже протянула руку к кнопке, но я перехватил её запястье. Кожа была тёплой и такой тонкой, что я тут же отпустил, испугавшись собственной хватки.
— Старую воду надо слить, — объяснил я. — Сполосни его разок и налей свежей, холодной.
Она всё сделала, и включив чайник обернулась ко мне. В её взгляде было что-то новое, попытка быть полезной, попытка нащупать свою роль в этой тесной кухне.
— Ты из какой кружки будешь пить? — спросила она.
Я достал две наши обычные кружки с верхней полки и поставил на стол. Ника посмотрела на них, потом перевела взгляд на меня, словно сверяясь с невидимым списком дел.
— Чай или кофе?
— Чай, — ответил я, не сводя с неё глаз, и чуть наклонив голову.
— Сколько сахара?
— Полторы ложки.
Я мог бы сделать это сам за десять секунд. Руки так и чесались просто схватить всё и сделать, чтобы уже сесть и выдохнуть, но я держался. Я просто стоял, облокотившись на столешницу, и смотрел, как она сосредоточенно возится с заваркой. Это было важнее моей усталости.
Не стал вмешиваться, пусть делает. Ей сейчас жизненно необходимо чувствовать, что она не просто гостья или "проблема", которую нужно опекать, а человек, который в состоянии сам приготовить завтрак.
— У нас продукты заканчиваются, надо в магазин сходить, — сказал я, наблюдая, как она расставляет кружки. — Хочешь со мной? Зайду за тобой после работы.
Ника замерла с кружкой в руке, в её голове всё ещё крутились кадры ночного кошмара. Она прикусила губу, бросив короткий, оценивающий взгляд на дверь, а потом снова на меня.
— Давай, — наконец тихо произнесла она, но в голосе не было уверенности, скорее попытка заставить вести себя "нормально".
— Смена сегодня до шести, так что будь готова где-то к шести сорока. Как раз купим длинную зажигалку, чтобы ты могла сама пользоваться плитой и не бояться обжечься.
— Хорошо, — кивнула Ника.
Идея с зажигалкой ей явно понравилась — еще один шаг к независимости. Через пару минут я почувствовал, что пора.
— Всё, переворачивай.
Я протянул ей лопатку, Ника поддела первый кусочек, но он соскользнул и немного порвался с краю. Она тут же замерла, плечи напряглись, а в глазах мелькнул знакомый страх.
— Я испортила… — прошептала она, глядя на несчастный хлеб так, будто совершила преступление.
— Нет, — спокойно сказал я. — Всё отлично, ты же в первые пробуешь это готовить. В следующий раз получится лучше.
Я специально не стал забирать лопатку, пусть сама закончит. Мне было важно доказать ей, что в этом доме её не будут ругать ни за криво перевернутый хлеб, ни за что-то посерьёзнее.
Мы пожарили ещё четыре кусочка. Запах стоял самый обычный — жареный хлеб, сливочное масло, что-то простое и по-настоящему домашнее. У меня от этого запаха сводило желудок, я ведь так и не поел вчера после стройки, только в душ заскочил.
Наконец мы сели за стол, ели молча. Лёгкий хруст хлеба, горячий чай, тепло старой кухни. Я краем глаза следил, чтобы Ника действительно ела, но делал вид, что увлечён своей порцией. Где-то между вторым куском и глотком чая, я вдруг вспомнил:
— Кстати… — начал я осторожно, отставляя кружку. — Завтра на объекте выходной.
Ника тут же замерла с вилкой в руке и подняла на меня взгляд. Внимательный, напряженный, она ещё не конца позволила себе верить мне.
— Парни хотели… ну, типа, отметить нашу свадьбу, — заметив, как Ника побледнела, я поспешил добавить. — На самом деле это просто повод, чтобы собраться всем вместе.
Я не врал. Ну, почти. Пацаны действительно что-то такое закидывали, но я тогда сразу слился, отмахнулся. А сейчас… сейчас мне просто невыносимо было думать, что Ника снова просидит весь выходной в четырёх стенах, накручивая себя.
Я лихорадочно перебирал варианты.
Сидеть в прокуренном баре с мужиками, которые матерятся через слово и пялятся на каждую юбку? Нет, блять, для Ники это будет ад, она и так запуганная до жути.
Боулинг? Неплохая идея. Там хоть светлее, и от бутылки пива никто не нажрётся до беспамятства. Да и денег немного надо, вряд ли парни откажутся от похода в боулинг, если я предложу.
— Они собираются в боулинг, — продолжил я, стараясь, чтобы это звучало как крутая затея, а не как обязаловка. — Хочешь пойти?
И ровно в этот момент я увидел, как Ника смутилась. Плечи чуть поднялись, взгляд ушёл в сторону. Я тут же проклял себя за этот вопрос.
Долбоёб, ну какой ей сейчас боулинг после всего?!
— Слушай, если не хочешь — вообще без проблем, — быстро добавил я, давая ей путь к отступлению. — Правда, никто не обидится. Скажу, что у нас другие планы.
Она молчала, медленно крутя кружку в руках, словно пытаясь согреться об остатки чая.
— Я… нет, дело не в этом, — тихо сказала она, не поднимая глаз. — Просто… вдруг я им не понравлюсь?
Я настолько охуел от её слов, что не сразу сообразил, о ком речь.
— Кому? — переспросил я, тупо моргая.
— Твоим друзьям, — повторила она ещё тише, почти утыкаясь носом в кружку.
Этим придуркам?
Я едва не поперхнулся чаем.
Пацанам со стройки, которые в жизни ничего красивее бетономешалки не видели? Которые ржут над тупыми мемами и делят одну пачку сигарет на троих, когда до зарплаты неделя?
Это звучало настолько нелепо, что мне стало почти смешно. Как она вообще могла подумать, что может кому-то не понравиться? Тем более им.
— Ника, — я спрятал руки под стол чтобы не схватить её за плечи и не встряхнуть, крича, что она прекрасна. — Ты не обязана им нравиться. Ты им вообще ничего не должна.
Она подняла на меня взгляд, полный такого искреннего недоверия, словно я сказал, что Земля плоская.
— Правда?
— Правда, — кивнул я, стараясь выглядеть убедительно. — Мы просто посидим, покидаем шары, поедим пиццы. Если не захочешь, можешь даже с ними и не разговаривать. Скажу, что у тебя горло болит, говорить не можешь, а шептать не приятно.
Ника чуть усмехнулась, видимо, моё предложение не разговаривать с парнями, всё-таки её немного расслабило.
— Там будет Никита, — добавил я, выкладывая главный козырь. — Ты его уже видела, и Аня, его девушка. Ну, та самая, её мама работает в загсе, и помогла нам всё быстро провернуть. Будет ещё пара парней, но они тихие.
Какое-то время Ника молчала, продолжая крутить кружку, а у меня уже начала дёргаться нога от нервного ожидания.
— Хорошо, — всё-таки кивнула она. — Я пойду.
— Отлично, — выдохнул я.
Осталось теперь уговорить парней на поход в боулинг, и что бы никто их этих дебилов не спалил Нике, что это была моя идея. Если она узнает, что я тут устраиваю вокруг неё танцы с бубнами — она снова может подумать, что я "жду" чего-то взамен.
Ради неё я готов был даже на такую клоунаду. Лишь бы она увидела, что мир за пределами этой квартиры её не ненавидит.