ᴛʜᴇ ɢʀᴇᴀᴛᴇsᴛ

Лия вырвалась из сна не с криком, а с тихим, спазматическим вздохом, как будто кто-то резко дёрнул её за невидимую нить, привязанную к солнечному сплетению. Сердце колотилось в горле, отдаваясь глухими ударами в висках. Тело было покрыто липким, холодным потом, хотя во сне не было кошмара. Был ужас почище – ужас привычки.

Он скоро проснётся.

Мысль пронеслась, отточенная и чёткая, как лезвие. В 8:00 – тяжёлые шаги по коридору. В 8:30 на кухонном столе уже должен дымиться завтрак. Яичница. Или овсянка. Жидкая. Проспать – значило гарантированно получить ту самую, звонкую пощёчину, от которой губа распухает за минуту, а щека будет гореть до самого вечера.

Она сорвалась с кровати, спотыкаясь о собственное одеяло, и на ощупь схватила вчерашние вещи – джинсы, футболку. Двигалась на автомате, как запрограммированный механизм, и рванула к двери. Рука, холодная и потная, вцепилась в ручку.

И тут её тело, опередив сознание, застыло.

Пахло не затхлостью, сыростью и вчерашним пивом. Пахло… ничем. Чистотой. Тишиной.

Она медленно, с трудом, словно преодолевая гравитацию целой планеты, подняла взгляд.

На стенах – не обшарпанные, отклеивающиеся по швам обои с пятнами непонятного происхождения. Стены были светлыми. Гладкими. На одной из них висела картина – абстрактные разводы синего и серого. Она висела не для того, чтобы прикрыть вмятину от удара или дыру. Она висела просто так. Бессмысленно. Прекрасно.

Под ногами был не линолеум, протёртый до дыр и липкий на ощупь, а мягкий, глубокий ковёр, в котором тонули её босые ступни.

Она разжала пальцы. На дверной ручке остались отпечатки её вспотевших ладоней.

Не Гэри. Не её богом забытый, пропахший отчаянием ад.

Калифорния. Лос-Анджелес. Дом Билли.

Воздух, который она вдыхала, был другим – сухим, с едва уловимыми нотами океана и цветущего жасмина за окном.

Она сделала несколько шагов, и её ноги подкосились. Она опустилась на край кровати, и матрас мягко, беззвучно принял её вес. Она сидела, сгорбившись, и смотрела в окно. За стеклом, на заднем дворе, царил предрассветный полумрак. На горизонте, над силуэтами чужих крыш, лежала тонкая, молочно-белая полоска – первый признак того, что ночь сдаётся.

Незнакомая птица вывела где-то чистую, тревожную трель. На соседском заборе, вырисовываясь тёмным очертанием на фоне светлеющего неба, сидел упитанный рыжий кот. Он, лениво потягиваясь и выгибая спину дугой, начал тщательно вылизывать лапу, поглощённый важным ритуалом умывания.

По дороге вдалеке с мягким шуршанием проехала машина. Кто-то спешил на работу. В мир, где есть работа, на которую спешат.

Лия прислонилась виском к прохладной стене. Часы на тумбочке светились зелёными цифрами: 5:47.

С момента их ночного чаепития, с того странного, сюрреалистического перемирия над клубничным джемом, прошло всего три часа. Три часа, которые она... – и тут осознание ударило с новой силой – ...проспала. Не провалялась в липком, тревожном полусне, прислушиваясь к каждому шороху. А проспала.

Всё это было какое-то…

Нет. Не скажу.

Не потому, что не хочу.

Потому что не смогу.

Не смогу объяснить, как это – видеть тишину, которая не давит. Видеть чистоту, в которой не нужно прятаться.

Объяснять нечем.

Слов таких нет. Их просто нет.

И любая попытка будет ложью.

– Ли? Я войду?..

Голос донёсся из-за двери приглушённо, словно через толщу воды. Лия вздрогнула, резко выпрямившись. Спина и шея отозвались тупой, затекшей болью – она так и уснула, полусидя, прильнув к стене, как будто даже во сне пыталась стать её частью, слиться с обоями.

– Д-да? – её собственный голос прозвучал сипло, невыспавшимся. – Входи…

Она спрашивает разрешения.

Слова повисли в воздухе абсурдной, немыслимой глыбой. В голове у Лии что-то щёлкнуло и пошло трещиной, как лёд на замёрзшей луже под первым шагом.

Войти. В свою же комнату.

Логика, выстроенная за семнадцать лет выживания, дала сбой. Уравнение не сходилось. Если человек стучится в собственную дверь – он или шутит, или проверяет, или… готовится к удару. Это был старый, выученный код: тишина перед взрывом, шаги за дверью перед тем, как её вышибли бы ногой.

Но Билли не шутила. И не проверяла. Голос был сонный, обычный. Никакой злобы. Никакой игры.

Тишина за дверью стала вдруг густой, липкой. Варианта всего два:

Она сошла с ума. Да, Билли. Значит, всё это – её больной бред. Этот дом, самолёт, опера, клубничный джем – одна большая, яркая галлюцинация уставшей звезды. И где-то в этом бреду спрятана ловушка. Сейчас дверь откроется, и там будет не Билли, а… что-то другое. Или Билли, но с ножом. Или просто пустота. Потому что сумасшедшие так делают. Сначала дарят мечту, а потом показывают, из чего она сделана на самом деле. Из крови и криков.

Либо... С ума сошла я.

Мысль не пришла – врезалась. От неё в животе всё оборвалось и рухнуло куда-то в немую, ледяную пустоту. Сердце – глухой, частый стук в горле. Гул в ушах.

Значит, Чикаго – ложь. Побег – фантазия. Всё это нарисовал мой сломанный, ебучий мозг, пока моё настоящее тело…

(Стоп. Не надо туда. Нет, Ли... Зажмурься и не дыши.)

…пока моё настоящее тело уже несколько дней лежит на холодном линолеуме на кухне в Гэри. В луже. Не в крови из носа – в чём-то тёмном, вязком и сладковатом на запах, что вытекло из разбитой головы и теперь медленно, липко сохнет. Прилипает к волосам. К коже. К тем самым дурацким узорам на полу – коричневым ромбикам, которые я ненавидела мыть, но он орал, чтобы блестело.

Холодильник гудит надо мной. Знакомый, надтреснутый звук. Единственная ниточка в эту реальность. В ту, настоящую.

Я не очнулась. Не встала. Он в тот раз не остановился. Кулаком? Бутылкой? Или я сама, наконец, нашла в себе смелость дойти до конца. Неважно. Итог один.

А теперь мой мозг – последний подонок и предатель – чтобы мне не было так страшно, выдаёт этот яркий, детальный бред. Самолёты, в которых меня никогда не было. Оперный театр, который я видела только на заставке у соседки по парте. Клубничный джем с настоящими кусочками ягод, который я только что ела и чувствовала, как он прилипает к нёбу.

Молодец, мозг. Постарался. Даже в агонии учёл мои вкусы – клубничный джем, блять. Умилительно.

Про спасительницу.
Самое смешное.

Последний, жестокий подарок от моего же сознания. Красивый концерт перед тем, как лампочка наконец треснет и погаснет.

И тогда… тогда выходит, он победил. По всем статьям. Не сбежала. Не выжила. Сдохла. Одна. На грязном полу в квартире, которая даже не наша, а съёмная. И даже предсмертные грёзы – не о маме (я её не помню), не о друзьях (их никогда не было), а о какой-то певице с плаката над кроватью. Которая в жизни не узнает, что какая-то Лия из Гэри умерла, прижав к груди её криво вырезанную фотографию.

Это логично. Так и должно быть. Потому что люди вроде Билли не существуют в одной реальности с людьми вроде меня. Это закон. Мечта не спасает. Она приходит слишком поздно, как музыка из соседней квартиры, когда у тебя уже разбита голова и нечем дышать. Красивая, да. И совершенно бесполезная.

Третьего не дано. Или сумасшедшая спасительница в этом ярком сне. Или сумасшедшая умирающая в холодной реальности.

Выбирай, Лия. Выбирай, во что тебе верить страшнее.

Дверь открылась беззвучно, и в проёме показалась она. Билли. Непричёсанная, с тёмными волосами, торчащими в разные стороны, в просторной футболке с потускневшим принтом какой-то группы. На её лице читалась мягкая, сонная довольность – то выражение, которое бывает у людей, не обязанных никуда бежать с самого утра.

– Доброе утро… – она зевнула, прикрыв рот ладонью. – Тут это… Полдень на носу, а ты всё ещё в кровати. Вставать собираешься?

– Д-да… Сейчас… – Лия автоматически сбросила одеяло и вскочила на ноги, приняв почти строевую стойку.

Билли прислонилась к косяку, скрестив руки, и её взгляд скользнул вниз. Она нахмурилась.
– А… Почему ты в джинсах?

Лия посмотрела на себя. На ней действительно были те самые джинсы, в которых она прилетела. Утром, в привычной полупанике, она натянула их на автомате – старый ритуал «будь готова». Потом одумалась, скинула, полезла за пижамой… и, кажется, в полусне просто натянула сверху рубашку, а штаны так и остались на ней. Глупо. Постыдно. След её сломанной, неверящей в безопасность натуры. Стыд, острый и жгучий, разлился по щекам. Она уставилась в узоры ковра, словно надеясь в них провалиться.

– Я… – голос сорвался.

Билли не стала давить. Она просто кивнула на дверь за своей спиной, и на её усталом лице дрогнула слабая, почти механическая улыбка.
– Умываться пойдём? – её голос прозвучал хрипловато от сна. Она попыталась скривить губы в придурковатую ухмылку, изображая бодрый голос из рекламы. – Как там говорят все эти ваши блогеры… «Wash with me, check! Мойте лапки, как я!»

Получилось не смешно, а немного грустно и неловко. Она сама это поняла, фыркнула – коротко, почти раздражённо – и, отвернувшись, скрылась в коридоре, оставив за собой не шлейф беззаботности, а ощущение такой же усталой неловкости, что висела в комнате.

Лия застыла на секунду. Слово «лапки» прозвучало в её сознании абсурдным диссонансом после всего, что только что в нём творилось. Это было так не к месту, что… у неё из горла вырвалось нечто среднее между всхлипом и сдавленным смешком. Она, всё ещё красная от стыда за джинсы, поплелась следом.

В ванной царил мягкий, рассеянный свет. Билли уже стояла у раковины, в руках – самая обычная пластиковая зубная щётка с потертой щетиной. Не навороченный электрический девайс стоимостью в её старую жизнь. Просто щётка.

«Вот оно как…»

Лия осторожно прошла мимо, стараясь не задеть, и вжалась в угол, превратившись в наблюдателя. Билли, с полным ртом белой пены, повернулась к ней, кивнула подбородком на полку.

– Фон фозьми там щётку и пасфу, фубкую…

Лия повернулась. На полке лежала такая же новая щетка и три тюбика. Мятный, ядерный, от которого слезились глаза. Целебный, с надписью про десны. И детский, ярко-розовый, с клубничкой и ухмыляющимся монстриком.

– А почему… три? – голос сорвался на шёпот.

Билли сплюнула, шумно прополоскала рот и вытерла губы тыльной стороной ладони.
– Ну, я не знала, какая тебе нравится, – пожала она плечами, как будто речь шла о выборе конфеты, а не о фундаментальном акте заботы. – Поэтому вот. Бери любую.

У неё не было «любимой» пасты.
Была серая, затвердевшая на горлышке масса в пластиковом флаконе, который отец приносил раз в полгода. Она щипала, как нашатырь, и оставляла во рту ощущение горелой пластмассы. Чистота измерялась не свежестью дыхания, а степенью онемения языка.
А потом были дни, когда и этого не было. Тогда она жевала резинку, украденную у кассы, пока та не превращалась в безвкусную тряпку. Или просто... старалась не дышать на людей. Старалась быть незаметной. В том числе и запахом.

«Ну, возьму самую обычную…»

Но её рука, та самая, с кривым, негнущимся пальцем, сама потянулась к розовому тюбику. К клубнике. К монстрику. К единственному намеку на что-то, что могло быть «детством», «нежностью», «выбором без последствий».

Она выдавила каплю, густую и пахнущую дешёвыми конфетами, на щетину.

– Тоже любишь с клубникой? – Билли улыбнулась, показывая свой почти пустой, точно такой же тюбик.

Лия молча опустила глаза.

А стоило ли объяснять?
Впрочем, объяснять что? Ей, Билли? Или, может, тебе, читатель? Даже если б она могла найти слова – что бы это изменило?

А ты попробуй, объясни. Попробуй объясни ей, Билли. Или даже мне, тому, кто всё это записывает. Что «выбор» между едкой химией и ничем – это не выбор. Что «любимая» – это слово из мёртвого языка, на котором в её доме не говорили никогда.

Объяснению не подлежит. Можно только молча взять розовый тюбик и почувствовать, как искусственная клубника разъедает старую, привыкшую к крови и соли, кожу на языке.

Она начала чистить зубы, и сладкий, ягодный вкус заполнил рот. Он был приторным, искусственным, и от этого – невероятно щемящим.

Билли, умывшись, открыла шкафчик под зеркалом. Оттуда, одно за другим, она извлекла баночки, тюбики, флакончики – целый нехитрый арсенал ухода. Расставила их в ряд на полке, взяла один из кремов и начала втирать его в кожу кончиками пальцев, лёгкими, вбивающими движениями. Затем смыла, нанесла сыворотку – уверенно, почти механически, будто исполняя давно заученный ритуал.

Лия, сполоснув щётку, невольно задержала взгляд в зеркале. Не на себе – на Билли. На этих плавных, уверенных движениях, с которыми та втирала крем в кожу.

И вдруг – не запах, не звук, а ощущение – ударило по памяти.

Жёсткий брусок хозяйственного мыла, серый, с вмятинами от ногтей. Он лежал в ржавой мыльнице на краю ванны, и им мыли всё – руки, лицо, посуду, пол. Он щипал глаза так, что слёзы выступали не от горя, а от едкой химии, оставляя на коже ощущение слабого, но назойливого химического ожога, которое не проходило до самого вечера. Она научилась умываться, зажмурившись.
Ледяная вода из-под крана, которая зимой обжигала холодом сильнее, чем любой кипяток. Или – гробовая тишина в трубах, когда воду отключали за очередную неуплату. Тогда она брала пустую бутылку из-под колы, шла в публичный туалет в парке, набирала воду, пахнущую хлоркой и чужим страхом, и этой водой, украденной у города, умывалась в темноте своей комнаты.

Это был не «уход». Это был акт стирания. Смыть с лица следы дня, слезы, а иногда – и кровь. Сделать себя чистой, незаметной, непахнущей, чтобы не раздражать его обоняние. Чтобы не дать ему лишнего повода.

В зеркале, между движениями, Билли поймала взгляд Лии. Не завистливый. Не голодный. Детский. Заворожённый. Будто та наблюдала не за бытовой процедурой, а за таинством, за магией превращения грязного в чистое, больного – в целое. За тем, чего у неё самой никогда не было.

Уголки её губ дрогнули. Не осуждение. Не раздражение. Просто внимание.
– Надо? – тихо спросила она, протягивая баночку с кремом.

– Ч-что? Нет, нет… – Лия уткнулась в раковину, с преувеличенным усердием споласкивая рот, чувствуя, как горит лицо.

Но через секунду она всё же подняла глаза. Билли стояла, держа ту самую баночку на открытой ладони. Ожидающе. Без давления.

Лия, покраснев, взяла её. Пластик был прохладным. Она выдавила себе каплю на кончики пальцев, скосила глаза на Билли, пытаясь повторить её движения, и с силой стала втирать крем в щёки.

– Тихо ты, – мягко остановила её Билли, не глядя, вытирая руки. – Кожа же не бетонная плита. Она живая.

Лия отдернула руки, лицо пылало. Но пальцы, застывшие в воздухе, вдруг вспомнили мягкое прикосновение Билли. Не удар. Не хватку. А просто – касание. И её собственные движения, когда она снова коснулась лица, стали другими. Неуверенными, будто она разучивала новый, странный язык на собственной коже. Робкими, но уже не защищающимися.

Она мягко втирала крем в щеки, и он впитался, оставив после себя не жирную плёнку и не щиплющую сухость. Осталось ощущение. Лёгкое, бархатистое, чужое. Как будто кожа под кончиками пальцев принадлежала не ей, а какой-то другой девушке – той, которая могла позволить себе такую роскошь, как мягкость.

Она никогда не чувствовала свою кожу такой. Не чистой (чистотой была боль от мыла). Не вымытой. А – принятой. Уходшей. Почти нежной. И от этой нежности внутри всё сжалось в тугой, болезненный комок.

Билли снова полезла в шкафчик, доставая ещё несколько баночек – с молочком, тоником.
– Держи. Будут твои.

Не «пользуйся». Не «я дарю». «Будут твои».

Она поставила их на полку рядом с розовой пастой. И это было не предложение. Это был факт. Теперь здесь было её место. Обозначенное этими маленькими, чужими предметами.

На кухню они спустились вместе. Днём она выглядела совершенно иначе. Уютнее. Живее. В солнечных лучах, падающих из больших окон, можно было разглядеть мельчайшие детали: прожилки в мраморной столешнице, пылинки, танцующие в воздухе, узор на тех самых чашках, из которых они пили ночью.

Билли распахнула холодильник, и внутрь хлынул холодный, влажный воздух.
– Так-с… – она засунула голову внутрь. – Что делаем? Яичница? Омлет? Каша? Блины? Есть всё.

Лия пробормотала что-то невнятное, сжавшись в комок. Выбор снова парализовал. Любой ответ был ловушкой: «слишком дорого», «слишком сложно», «не так, как надо».

Билли вынырнула с десятком яиц в одной руке и пакетом овощей в другой.
– Ладно, решаю я. Омлет. – Она поставила всё на стол и, встретив её потерянный взгляд, добавила: – Поможешь? Овощи для салата порезать. Огурцы, помидоры. – Билли протянула нож. Обычный кухонный нож с деревянной ручкой.

Предложение повисло в воздухе. И вместе с ним в комнату вернулся старый, знакомый холод.

И тут я, как автор, обязана задать вопрос. И вам, читатель, и самой себе.
Стоит ли мне здесь подробно расписывать, почему у семнадцатилетней девушки темнеет в глазах от вида кухонного ножа? Стоит ли перечислять, чего могла бы «дождаться» Лия в своем старом доме за испорченный завтрак, за криво нарезанный огурец, за малейшую провинность?
Вы, наверное, уже догадались. Но если вдруг нет – вспомните ту самую овсянку. И ожоги на её руках.

Лия медленно подошла к столу. Её пальцы дрогнули, когда она взяла нож. Рукоятка была прохладной и невероятно тяжёлой в руке. В горле пересохло.

«И что она подумает? Что я совсем безрукая? Что я вообще ничего не умею, только проблемы создаю?»

Она взяла первый помидор – красный, упругий, пахнущий летом. Сконцентрировалась. Первый надрез – аккуратный, ровный. Второй. Третий. На разделочную доску легли идеальные, сочные дольки. На губах Лии дрогнула первая за это утро настоящая, робкая улыбка. Получилось.

Она взяла второй помидор. Повторила движение. Раз, два…

И тут палец. Тот самый, кривой, уродливый палец на левой руке, который всегда мешал, всегда выдавал её, – пронзила острая, белая боль.

Она ахнула, но звук застрял в горле. Отдернула руку. На подушечке указательного пальца зиял неглубокий, но зловеще ровный порез. И из него, сначала медленно, а потом с нарастающей уверенностью, выступила капля крови. Ярко-алая, почти чёрная на фоне бледной кожи. Она стала быстро расти, переливаясь через край, и потекла по пальцу, к ладони тёплым, неумолимым ручейком.

В глазах потемнело. Не от боли – от памяти. Так же ровно, так же настойчиво кровь текла тогда, когда она в семь лет впервые попробовала почистить картошку.

Старый, тупой нож соскользнул, вонзившись в мякоть ладони. Она закричала, а он подошёл, посмотрел на её залитую красным руку, на её слёзы, и усмехнулся:

«Ну что, умная? Теперь знаешь, как ножик держать? Иди тряпкой завяжи, а то всю кухню своими соплями и кровью перепачкаешь, мразь».

И ушёл, оставив её одну разбираться с кровавым месивом и страхом, что она истечёт до смерти, пока он смотрит телевизор.

Этот вид – кровь, хлещущая из её же тела, и его ухмылка над её беспомощностью – был выжжен в ней навсегда.

Она инстинктивно прижала палец к губам, и солёный вкус меди заполнил рот. Она потянулась за полотенцем другой рукой. Движение было резким, неуклюжим, ослеплённым паникой. Из её ослабевших, окровавленных пальцев выскользнул второй, только что разрезанный помидор. Он с сочным шлепком упал на стол, и томатный сок, густой и красный, брызнул во все стороны. На белую футболку Билли. На чистый пол. На её руки, смешиваясь с собственной кровью в отвратительный розовый раствор.

– Лия? Всё в порядке? – Билли обернулась на непривычную тишину.

– Да… всё… – голос Лии был тонким, сдавленным. Она прижала руку к животу, пытаясь скрыть её, но кровь проступала сквозь ткань футболки.

Билли не поверила. Она в два шага пересекла кухню.
– Что там у тебя?..

Лия медленно повернулась. Подняла окровавленную руку. Она ждала. Ждала гримасы брезгливости. Вспышки гнева за испорченные продукты, за беспорядок, за свою глупую, неуклюжую, дорогостоящую жизнь.

Но на лице Билли не было ни того, ни другого. Была мгновенная, животная тревога. Её глаза расширились.

– О, чёрт… – она мягко, но твёрдо взяла Лию за запястье, осматривая порез. – Ладно, не паникуй. Подними руку. Выше сердца. Вот так.

Она подвела и усадила Лию на стул, движения были быстрыми, но не резкими. Не для того чтобы удержать, а чтобы поддержать. Потом вышла и через минуту вернулась с аптечкой – не маленькой дорожной, а настоящим чемоданчиком с красным крестом.

Билли опустилась на корточки перед ней, на уровень глаз. Её пальцы, удивительно нежные для таких уверенных рук, прижали к порезу стерильную салфетку.

– Больно, но не смертельно, боец, – пробормотала она, роясь в бинтах.

Тишина в ответ была гуще, чем должна была быть. Не всхлип, не стон. Абсолютная.

И только тогда она подняла взгляд на Лию. Та сидела, не дыша. Слёзы не текли – они стояли в глазах огромными, невыплаканными озёрами. Дрожала не рука – дрожало всё тело изнутри, мелкой, невидимой дрожью.

– Эй… ну чего ты… – начала Билли, и её голос сорвался.

Глаза Лии были полны не боли, а какого-то другого, более страшного ужаса.

– Твоя футболка… – прошептала она, глядя на алое пятно, расползающееся на белой ткани. – Я… я всё испортила…

Билли тихо вздохнула, закончила с повязкой и, не отпуская её руку, притянула Лию к себе, аккуратно прижав её голову к своему плечу.

– Дуреха … Ты меня так напугала, – она прошептала ей в волосы, и в её голосе была неподдельная, грубая нежность. – Футболка? Да кому она нужна, эта дурацкая футболка?

Они так и сидели – одна на стуле, другая на корточках рядом, в луже томатного сока и крови, в полной, оглушающей тишине. Пока рыдания, наконец, не вырвались из Лии наружу – тихие, надрывные, от которых содрогались все её худые плечи.

– Прости… – выдавила она сквозь слёзы. – Прости…

Билли отстранилась, чтобы посмотреть ей в лицо. Она взяла её за подбородок, заставив встретить взгляд.
– Слушай меня. И запомни раз и навсегда. Ты не извиняешься за то, что порезалась. Ты не извиняешься за испачканную вещь. Поняла? Таких футболок у меня, – она махнула рукой, – штук двадцать. Её можно постирать. Или выбросить. Понимаешь?

Она замолчала, давая словам просочиться сквозь толщу страха.
– Футболка, вещь, пятно… – Билли провела пальцем по краю бинта на её руке. – Это всё ерунда. Пыль. А вот здоровье человека… Оно не восстанавливается так просто. Ладно?

Лия кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

– Давай договоримся, – Билли посмотрела ей прямо в глаза, и её взгляд был тёплым, но неумолимым. – Если что-то случилось. Если что-то болит. Если страшно. Ты мне говоришь. Сразу. Не молчишь. Хорошо?

Лия снова кивнула, машинально.

– Обещаешь? – спросила Билли, и в этом вопросе была не детская клятва, а взрослый договор. Ответственность.

Тишина.

Не та, что была до этого. Глубокая. Бездонная. Лия замерла, её губы слегка приоткрылись, но звука не последовало. Воздух в кухне загустел.

…

Троеточие. Не на бумаге. В воздухе. Висящее, звенящее.

Обещать – это не просто слово для Лии. Это сдача позиции. Слово – это крючок, за который потом могут дёрнуть. Это принятие на себя долга, который можно не выполнить. Это дать кому-то право разочароваться в тебе, рассердиться, отвернуться. Обещание – это веревка, которую другой может дернуть, и ты упадешь. А она уже падала. Слишком много раз.

Она не могла. Её горло сжалось. Она смотрела в глаза Билли, и в её собственном взгляде плескался немой, животный ужас: «Не заставляй меня. Я не выдержу. Я подведу. И тогда ты поймешь, какая я на самом деле, и все кончится.»

Она не ответила. Просто сидела, с перевязанным пальцем, в окровавленной футболке, и молчала. Молчание – это не согласие. Это территория, на которой она пока ещё может спрятаться. Это было ее единственное честное «нет». Нет, я не могу обещать. Потому что я сломана. И я боюсь.

Только что вы прочитали, пожалуй, одну из самых тяжёлых и личных глав всей истории. Мне было страшно её писать и ещё страшнее публиковать. Но Лия и Билли живут по своим правилам, а я лишь пытаюсь за ними успевать.

Мне очень важно знать ваше мнение. Что вы чувствовали, читая это? Были ли моменты, которые зацепили особенно сильно? Верите ли вы, что такое спасение возможно, или история кажется слишком жёсткой?

Пишите, не стесняйтесь. Для меня это не просто оценка – это часть процесса. Спасибо, что читаете :)