12.
Когда увидишь в тексте слова «I'm trying my best...», включи «The Greatest».
Не ставь на повтор. Дай ей доиграть до конца, даже если глава закончится раньше.
И пойми, почему именно эти четыре минуты и пятьдесят секунд должны были стать саундтреком к её тишине.
Если к последней ноте у тебя не сожмётся горло – ты не понял ничего. Перечитай сначала.
Они вышли на набережную, и холодный воздух, пахнущий солью, водорослями и далёкими штормами, ударил им в лицо, словно физическая преграда. Он не освежал – он обжигал лёгкие, каждый вдох напоминал о том, что мир вокруг по-прежнему огромен, безразличен и жесток. Была уже глубокая ночь, время, когда город затихает, оставляя наедине с собой лишь тех, кому некуда и незачем спешить.
Лия шла позади Билли, отставая на пару шагов, и каждый из этих шагов давался ей с трудом. Она была полностью разбита, опустошена до дна. Внутри царила тишина, густая и ватная, заглушавшая всё, кроме собственного тяжёлого дыхания. Билли двигалась целеустремлённо, её плечи были напряжены, спина – прямая, но в этой прямой спине читалась не сила, а скорее отчаянное сопротивление, желание не согнуться под невидимым грузом.
Луна висела над заливом – целая, холодная, безупречная в своей круглоте. Полнолуние. Цирковое представление для никого. Её бледный свет дробился в чёрной воде на тысячи осколков, и где-то далеко, почти на стыке неба и моря, медленно проплывали крошечные огоньки рыбацких лодок. Мир где-то там жил своей жизнью, простой и понятной.
Они прошли несколько метров вдоль парапета и остановились. Набережная была освещена – не празднично, а функционально. Ряды фонарей отбрасывали резкие, безжалостные круги света на асфальт, между которыми зияли островки густой, почти осязаемой темноты. Свет не согревал – он слепил, выхватывая из ночи блеклую краску скамеек, мусор у урны, усталые лица прохожих. Каждая деталь казалась лишней, ненужной, раздражающей. Даже красивые фонари с коваными узорами сейчас выглядели лишь холодным железом, бесчувственным наблюдателем за их болью.
Тишину – ту самую, гулкую, наполненную лишь далёким плеском волн и шумом в ушах, – прорезала вибрация. Негромкая, но настолько неожиданная и чужеродная, что обе вздрогнули. Билли замерла на секунду, затем резко, почти вырывая, достала из кармана телефон. Экран осветил её лицо синеватым призрачным светом. На нём высветилось имя.
Финнеас.
Он звонил из аэропорта. Прямо перед вылетом. Последний, расчетливый плевок в душу на прощание.
Билли выдохнула – долгий, свистящий звук, в котором смешались усталость, ярость и отвращение. Она поднесла телефон к уху. И даже сквозь шум воды и пронзительные крики чаек, носившихся где-то в темноте, Лия услышала. Голос, доносившийся из динамика. Сладкий. До тошноты приторный. И насквозь пропитанный ядом.
– Привет, любимая сестрёнка! – раздалось в трубке. – Ну как, сходила в оперу, Билли? И как тебе представление?
Он нарочно не упоминал её. Будто вычеркнул из уравнения, из реальности. Будто того вечера, того ада в гримёрке, на арене, и самой Лии никогда не существовало.
Билли сжала корпус телефона так, что пальцы побелели. Но её голос прозвучал твёрдо, ровно, и в нём зазвенела сталь.
– Да, нам с Лией, – нарочито чётко подчеркнула она, – всё понравилось.
На другом конце провода коротко рассмеялись.
– И как оно? Пляски, балеты? Дорого билеты вышли?
Даже за сотни километров, не видя его лица, можно было с абсолютной ясностью представить эту ухмылку. Отвратительную, самодовольную, ядовитую.
– Финн, регистрация на твой рейс заканчивается через двадцать минут, иди, а то опоздаешь, – отрезала Билли и, не дожидаясь ответа, сбросила вызов. Движение было резким, окончательным. Она сунула телефон обратно в карман, словно убирая что-то грязное.
Она повернулась к Лие. Её лицо в свете фонаря было бледным и застывшим.
– Пойдём, – тихо произнесла Билли, не спрашивая, не предлагая. Просто констатация. Она взяла Лию за руку – её ладонь была холодной и сухой – и повела прочь с набережной, к парковке, где стояла машина.
Билли завела двигатель, и рычание мотора прорвало ночную тишину. Она не стала ждать, пока салон прогреется. Рывком сняла машину с ручника и резко вырулила с парковочного места. В её вождении не осталось и следа той осторожной, почти нежной аккуратности, с которой они ехали из аэропорта всего пару дней назад. Теперь она вела машину жёстко, агрессивно, вжимаясь в кресло и уставившись в стекло на убегающую вперёд дорогу. Каждое перестроение, каждый поворот руля отдавались в теле Лии.
Спустя время, уже на пустынном ночном шоссе, Билли повернула голову. Лия сидела, вжавшись в пассажирское кресло, закутавшись в огромную рубашку. Казалось, она пыталась стать меньше, превратиться в невидимку, раствориться в ткани.
– Эй, Ли?.. – голос Билли сорвался на полтона ниже, стал хрипловатым. – Всё нормально?
Лия медленно подняла на неё взгляд. Он был пустым, остекленевшим, будто она видела Билли впервые или вообще смотрела сквозь неё. Потом она беззвучно, отрицательно помотала головой и снова уткнулась взглядом в свои кроссовки.
Нет. Не нормально. Ничего не нормально.
Тишина в салоне сгустилась. Она висела тяжёлой, свинцовой плитой, давила на виски, на грудь, делая каждый вдох усилием. Огни Сиднея пролетали за окном бессмысленной мишурой, праздником, к которому они не имели никакого отношения.
Билли, остановившись на светофоре, украдкой бросила взгляд на Лию. Та сжалась ещё сильнее, подтянув колени к груди, и казалось, что она изо всех сил старается стать с сиденьем одним целым. Исчезнуть. Провалиться. Она не смотрела на город. Не могла.
Пальцы Билли вцепились в руль так, что суставы побелели. Тишина становилась невыносимой. Её нужно было разбить, любой ценой, даже дурацкой.
– Эй... Ли? – снова позвала она, уже не надеясь на ответ.
– М? – донесся тихий, безжизненный звук.
– А какая у тебя любимая музыка? – вопрос вылетел спонтанно, сорвался с языка, рождённый паникой перед этой гнетущей тишиной. Чтобы просто что-то сказать. Чтобы услышать хоть какой-то звук, кроме рева мотора.
Лия медленно подняла голову. Её глаза встретились с глазами Билли. И вдруг, совершенно неожиданно, по её бледным щекам разлился румянец. Яркий, детский, постыдный в своей откровенности. Она мгновенно опустила взгляд обратно на кроссовки и, бормоча себе почти под нос, так тихо, что едва можно было разобрать, прошептала:
«Твоя.»
Билли замерла на секунду. Потом уголки её губ дрогнули, и на лице расплылась улыбка. Настоящая, первая за этот бесконечный вечер. Несмотря на усталость, на боль, на всё. Почти до ушей.
– А песня? – спросила она так же тихо, боясь спугнуть это хрупкое что-то.
И Лия, не услышав в её голосе ни насмешки, ни осуждения, а лишь искренний интерес, оживилась:
– «The Greatest»...
– Я её тоже люблю, – тут же выдохнула Билли. – Безумно.
Она нажала несколько кнопок на экране мультимедиа. В салоне, сначала тихо, а потом всё громче, полились те самые узнаваемые аккорды. Да, это была она.
Билли слабо улыбнулась, не отрывая глаз от асфальта. И тихо, в такт музыке, начала произносить слова. Не петь – почти говорить их, сдавленным, надтреснутым шёпотом:
«I'm trying my best... To keep you satisfied...»
Её голос был хрипловатым от усталости и напряжения, сбивался на некоторых нотах. Но в нём была невероятная, пронзительная подлинность. Грубая, обнажённая. Голос не из колонок на стадионе, не из искажённых дешёвых наушников. Голос здесь и сейчас. Живой. Настоящий.
Лия замерла, затаив дыхание, боясь даже пошевелиться. Одно дело – слушать запись, где всё выверено и отполировано. Или слышать песню на огромной арене, где она принадлежит тысячам. И совсем другое – сидеть в метре от человека, который тихо напевает эти строки тебе. В пустом ночном автомобиле, на пустынной дороге. Этот хриплый полушепот не слышит больше никто. Он принадлежал только тебе.
И в этой несовершенной, уставшей подаче была такая всепоглощающая боль для них обеих...
Боль от того, что было. И от того, что могло бы быть, но, возможно, уже никогда не будет.
Когда последний аккорд песни растворился в тишине салона, Билли лишь тихо спросила, всё ещё глядя вперёд:
– Следующую?
Лия молча покачала головой.
Только эту. Пусть болит.
Они уже подъезжали к отелю, свернули на парковку. Но Билли не выключила двигатель. И снова, тихо, глядя куда-то сквозь лобовое стекло в темноту, она продолжила:
«Doing what's right... Without a reward...»
И она допела до конца. До самой тишины.
И лишь когда всё окончательно стихло, Билли повернулась к Лие. Та сидела, беззвучно утирая щёки рукавом её рубашки.
Лия подняла на неё глаза – красные, мокрые от слёз. Она попыталась говорить, но из горла не вышло ни звука, только тихий хрип. Губы беззвучно сложились в слова. И Билли уже прочитала по ним вопрос, когда тишину наконец прорезал сдавленный, едва слышный шёпот:
«А можно... ещё раз?..»