HALLUCINATIONS | l.s.

Никому это уже не нужно, но я сделаю хотя бы для себя.

Конечно, более логично было бы поместить эту штуку в конце сиквела этой истории, который является отдельной книгой на wattpad, но я нелогичная. Я случайно написала скромный рассказишко, полностью основанный на сюжете этого фанфика. 

Только действие разворачивается как бы в другой вселенной - здесь главные герои живут в России, говорят по-русски и имена у них русские. Однако звучит только изменённое имя Лу - её здесь зовут Лиза. События происходят через много-много лет после событий этой истории и даже после событий сиквела.

Для всех, кто не знает, чем кончился сиквел. Повествование вела Фэй, сводная сестра Лу, она рассказывала о своей жизни, о своих воспоминаниях, о своей школьной любви. Она тесно общалась с Лу и Гарри, которые на тот момент уже два года жили вместе. 

Вследствие своего интереса к тому месту, где стоял сгоревший особняк (а ныне находится заброшенная стройка), она попадает в разные приключения, но кончаются они трагично: под Рождество Фэй и её первая любовь, мальчишка по имени Калеб, у этой самой стройки становятся жертвами безумной жестокой убийцы. Как оказалось, это была их школьный тренер, которая вела у Фэй занятия по баскетболу.

В последней части Гарри, отдыхавший вместе с Лу на другом конце Англии, увидел в номере отеля призраков Фэй и Калеба. В ночь их смерти его мучили кошмары. Чтобы подтвердить свои ужасные видения, Гарри просит Лу позвонить Лилиан. Вместо неё трубку берёт Люк и говорит, что она не может подойти к телефону, так как рано утром уехала вместе с Марком на опознание. Фэй и Калеба нашли в том злополучном овраге, недалеко от старинного склепа семьи Торндайк, со смертельными ножевыми ранениями.

Когда Гарри спас Лу, освободив от воздействия заколдованного колечка, он изменил ход будущих событий. Лу осталась жива, но за её жизнь пришлось заплатить двумя другими.

Постскриптуп сказано, что вскоре Гарри решился рассказать родителям о своём даре, а ещё через какое-то время он и Лу официально расписались без традиционной свадебной церемонии, не сообщая об этом никому из родных и близких.

А мне хотелось бы добавить, что в моей голове у них родился замечательный сынишка, хотя Лу долгое время отказывалась от этой идеи и боялась. В каноне его звали бы Уилл, но в рассказе я вообще не стала упоминать его имя. Нормальную свадьбу заработавшиеся родители Уилла сыграли только когда ему было уже пять лет. Друзья и родственники устроили им обновление клятв. И да, Лу всем сердцем возненавидела репетиции свадебного танца, потому что а)она совершенно не умела вальсировать и б) у Гарри это получалось слишком хорошо.

Слишком большое вступление, но так, наверное, хоть что-то понятно.

P.S. В оригинальном сценарии, по мнению родных, Гарри был болен эпилепсией, но это слишком неправдоподобно, и я это знаю. В рассказе у него врождённый порок сердца, который "чудесным" образом никак не влиял на его здоровье, пока он был медиумом и помогал мёртвым.

____________

Иногда далёкие воспоминания из детства возвращаются ко мне. Обычно в самые тяжёлые времена. Они напоминают мне, кто я и кем были мои родители, несмотря на то, что их нет со мной вот уже чуть больше пятнадцати лет.

Одно из самых первых – это любовь моего отца к истории, его работа – он был экскурсоводом в старом музее искусств и много времени уделял чтению. Часами сидел в своём кресле в гостиной нашего старого дома и читал очередную книгу по мировой истории или истории искусств, рядом, на полу, стояла высокая стопка того, что он собирался прочитать, её венчала его толстая записная книжка и красивая шариковая ручка.

Мама просила меня не отвлекать отца, а я по-детски дулся на неё. Я же прекрасно знал, что папа может читать, даже если я залезу к нему на колени и усну, положив голову ему на плечо. Кстати, я так очень часто делал.

И так же хорошо я помню, как он водил меня в музей, в котором работал, когда меня некуда было деть. Я таскался по выставочным залам, пялился на картины, скульптуры, фрески, барельефы, старинные книги в стеклянных витринах, и моё воображение рисовало мне невероятные истории, связанные с ними.

Мне было десять, когда я понял, что это не фантазии, а реальность.

-Ты когда-нибудь видел здесь что-то необычное? – однажды спросил отец.

Я удивился этому вопросу, но не показал виду.

-Здесь всё необычное. И старое.

А потом я пустился в рассказ о детской книжке из конца девятнадцатого века, которая всегда привлекала моё внимание. Мне казалось, я молол чепуху, но папа внимательно слушал и выглядел серьёзно.

Я говорил про владельца книжки, маленького мальчика, который рос в огромном доме. У него были три щенка спаниеля, его мама любила вышивать на веранде, его тётушки постоянно рассказывали друг другу сплетни. И они все странно одевались – я тогда не понимал, что видел прошлое, и одежда этих людей тоже была из прошлого.

-А где сейчас мальчик, как думаешь? – вдруг спросил папа, внимательно посмотрев на меня сверху вниз.

-Не знаю, наверное, дома и скучает по своей книжке, - беззаботно сказал я.

И тут же понял, что, кажется, вру. Но я не знал и не мог знать, насколько правдивы были мои истории о жизни ребёнка в большом доме. И что этот ребёнок вырос и погиб во время гражданской войны в тысяча девятьсот восемнадцатом году.

-Как тебе эта картина, здоровяк?

Мы остановились в главном выставочном зале. Папа указал на огромный портрет женщины в свадебном платье.

-Ты на неё часто смотришь. Она очень красивая, правда?

Я поморщился. Раньше я считал, что слишком долго смотреть на красивых женщин в красивых платьях нельзя, иначе они за это выцарапают тебе глаза. Я начал думать так, когда в первый раз увидел эту женщину в свадебном платье.

-Она злая, - тихо ответил я отцу. – Я боюсь, что она живая. Она не говорит по-русски, только странно кричит и неправильно говорит букву «р».

Папа сжал мою маленькую ручку. Он знал, что картина и вправду живая. И то, что я сказал это так легко, его очень сильно тревожило.

-И хочет вырвать мои глаза.

-Ты прав. Она была ужасным человеком.

-Она, наверное, отравляла людей ядом или душила их. И ей не было их жалко.

-Почему ты так думаешь?

-Она злая, - повторил я. – Она всегда за мной следит, чтобы напугать.

Я не врал, эта холодная величественная красавица временами даже являлась мне во снах. Когда мне было три или четыре года, я как огня боялся картинки Бабы-Яги в книге сказок. Эта женщина пугала меня ещё больше.

История об отравленных и задушенных людях, которая приходила мне в голову каждый раз, как я встречался взглядом с зелёными глазами этой женщины с портрета, тоже была правдой.

Портрет был написал в середине девятнадцатого века каким-то малоизвестным русским художником. Вся ценность картины состояла в её ужасающей истории. Женщина на ней была француженкой – известной актрисой театра – и люди вокруг неё всегда считали, что её талант от дьявола. Её не любили за её красоту и успех, поэтому она была гордой и озлобленной.

При её жизни ходили слухи, что соперниц она травила ядом или вкалывала им морфий, после чего душила собственными руками, смотря в глаза своей жертве. Никто этого не доказал, однако мы с папой были уверены, что эти слухи – чистая правда.

Поздним зимним вечером мы с мамой заехали за папой (машину в нашей семье водила мама), но он долго говорил о чём-то с охранником музея, и нам пришлось стоять неподалёку и ждать, когда он освободится.

-Лиз, я забыл образцы новых буклетов, сейчас забегу за ними и поедем, хорошо? День был насыщенный, - качая головой, сказал отец, мама понимающе улыбнулась.

Меня как будто что-то тряхнуло.

-Пап, я с тобой!

И я побежал за ним по блестящему каменному полу музея, через весь коридор.

-Вот молодец, здоровяк, - папа протянул мне руку, и я с готовностью за неё ухватился. – Мне так страшно ходить в темноте одному.

Он усмехнулся и подмигнул мне.

Мы шли, не торопясь, и казалось, что весь мир будет ждать нас столько, сколько мы того захотим. Я всегда безумно гордился, что везде следую за отцом, несмотря на его подколы и прозвище «здоровяк».

Музей в полумраке, без основного освещения, выглядел странно и неестественно, но очень красиво. И жутко, если идёшь один.

Мы добрели до служебных помещений, где переодевались сотрудники и были рабочие столы и компьютеры, а также завалы из книг и ненужных экспонатов. Музей искусств был наполнен всяким хламом, только часть его выставлялась в залах, а часть годами валялась в кладовках, потому что в этих вещах не было никакого толку.

Папа забрал буклеты, своё пальто и запер за нами дверь. Обратно мы шли по такому же мрачному коридору, и навстречу нам медленно двигалась едва заметная в полутьме женщина в старинном платье и со старинной причёской. Её одежда была мне не знакома, но по её холодным злым глазам и улыбке я понял, что знаю её.

Женщина на нас даже не взглянула, когда мы прошли мимо. Она была как видение, как картинка в воздухе. Папа кашлянул в кулак и на ходу сунул свои буклеты во внутренний карман пальто.

-Мама нас уже заждалась, давай прибавим шагу?

Мы с отцом любили поболтаться вдвоём, но получалось это не так часто. Папа был моим кумиром детства – я смотрел на него и видел успешного, храброго, умного, начитанного взрослого мужчину. Я хотел вырасти и стать таким же серьёзным и уважаемым, как он.

Потом я узнал, как много он держал в себе.

-Ты можешь видеть то, чего никогда не увидят другие люди. Мы с тобой видим то, что не видят другие, - сказал он.

Мы шли по осеннему голому парку, я был счастлив, что папа забрал меня из школы, и довольно пинал ботинками сухие листья.

-И иногда это приносит проблемы, здоровяк.

-Какие?

Я не понимал и половины его слов, хотя привык внимательно выслушивать всё, что говорил отец.

-Большие и маленькие. Страшные и не очень. Если видишь что-то пугающее, или кого-то, кого с тобой рядом уже нет. Бывает по-разному. Мне случалось видеть наяву и во сне.

-Что ты видел?

Мне эти разговоры казались чем-то обычным. Я привык к тому, что называл «картинками воображения». Странные люди, вещи, события, истории. Я думал, это мои собственные выдумки и принимал их как должное. Всё это было частью моего мира.

Я считал, что это нормально, что такое видят все дети и взрослые. Папа видел и говорил со мной об этом. А мама... нет, мама не говорила со мной о таких вещах, но прекрасно знала о наших с папой разговорах.

-Я видел твою прабабушку после её смерти. А ещё ту женщину с картины. И художника, который её рисовал. Мальчика, хозяина твоей любимой старой книжки. До того, как я встретил твою маму в двадцать два, я часто видел её во сне.

Папа сделал длинную паузу. Я ничего не сказал, боялся помешать его мыслям.

-Когда ты только появился на свет, и я впервые взял тебя на руки... я понял, что ты такой же, как я.

Мне почему-то польстили эти слова. Я мечтал стать похожим на отца. Правда.

-Какой такой же?

-Ты видишь то же, что и я. Чего не видят другие. И ты сможешь делать ещё очень много всего, как смог я. Управлять тем, что хочешь увидеть, управлять образами в голове, управлять душами.

-Чьими душами?

-Тех, кто ушёл из этого мира. Знаешь, что самое главное?

Я посмотрел на отца снизу вверх, дожидаясь ответа.

-Не бойся их, а всегда старайся понять, что ты можешь для них сделать, и делай это. Они будут уважать тебя за это.

Я долго переваривал его слова, пытаясь понять, что значит «видеть то, чего не видят другие» и что за загадочные «они» будут меня уважать за помощь.

Я рос, всё так же восхищался отцом, ходил в школу, а ещё случайно забрёл на отборочную тренировку по конькобежному спорту, мне сказали, что у меня есть потенциал, и взяли в группу. Когда мне исполнилось тринадцать, я впервые увидел то, чем занимались мои родители. Именно об этом отец говорил как о чём-то, что я смогу делать тоже.

У нас в доме были необычные гости. Это были муж и жена – я думал, что это папины знакомые, но был не совсем прав.

Папа с мамой вместе возились на кухне за приготовлением ужина, я скучал, таскался по дому и временами утыкался в приставку, чтобы как-то скоротать время. А потом пришли наши гости. Как бывало раньше, когда приходили друзья нашей семьи, все сели ужинать, взрослые о чём-то говорили, шутили и смеялись, открыли бутылку красного вина.

К восьми вечера мама спровадила меня наверх, в мою комнату. Но я не мог сидеть на месте. Что-то было не так, и я это чувствовал.

Вопреки маминой просьбе не мешаться, я спустился вниз – все сидели в гостиной. Подкравшись к двери, я стал подслушивать.

Разговор шёл о – мне стало как-то нехорошо – погибшем ребёнке наших гостей. Я слушал, как отец рассказывал им о не упокоившихся душах, о связи родителей и детей, о том, что ребёнок может вернутся в семью через другого малыша. И у меня всё внутри холодело и замирало.

Тогда, через щёлочку в дверях в гостиную, я увидел один из ритуалов, которые проводил мой отец всю жизнь, ещё задолго до моего появления. Таким же ритуалам предстояло научиться и мне.

Он стоял посреди комнаты с закрытыми глазами, высокий и немного жуткий, и рассказывал то, что видел. Это были сцены из жизни этих людей, их чувства, их история, имена и лица их близких.

Я вспоминал, как стоял с закрытыми глазами перед стеклянной витриной с детской книжкой в музее и видел историю хозяина книги. Как и перед портретом страшной женщины. И перед сотней других вещей. Папа делал то же самое, но через людей.

И это продолжалось не меньше получаса. В какой-то момент я сел у дверей на пол, спиной опираясь о стену, и закрыл глаза. Сотни картинок проносились перед глазами, и я даже не успевал выхватывать из них историю. Я особенно хорошо запомнил ту часть, где наши гости стояли напротив детской могилки, и муж успокаивал рыдающую жену.

Папа замолчал. Через щёлку я видел, как он пошатнулся от усталости и как мама быстро подхватила его под руку, помогая сесть в кресло.

Не совсем понимая, что делаю, я встал и зашёл в гостиную. Взрослые сначала не заметили меня. Картинки в голове всё так же быстро сменялись, у меня закружилась голова. Я увидел. Как отец.

-Ваша дочка просит вас принести ей на могилу игрушечного слоника. У неё чёрная плита и чёрная оградка – ей хочется, чтобы там лежала хоть одна её игрушка.

Мужчина и женщина удивлённо смотрели на меня – у обоих были мокрые щёки, а над их головами парила маленькая девочка-видение. Сколько ей было? Семь или шесть, а может и меньше?

Это же полупрозрачный мёртвый ребёнок – вдруг пришло мне в голову. Но почему-то эта мысль не пугала, и сама девочка тоже не вызывала у меня страха. Только сочувствие.

-Она очень сильно хочет вас обнять, но не может.

Отец смотрел на меня со смесью страха и восхищения. Я сам не понимал, что происходит со мной. Мама вдруг заплакала, сжимая папину ладонь.

-Дело в том, что мой сын унаследовал это от меня, - папа прокашлялся, посмотрел на гостей и обнял маму за плечи. – Он говорит правду. Он говорит то, что видит и слышит.

Я виновато смотрел на маму – она всхлипнула и стала поспешно утирать слёзы рукавом платья.

Тем вечером я чувствовал себя полностью растерянным. Я впервые видел своих родителей такими опустошёнными. Мы сидели в гостиной до поздней ночи, когда ушла та супружеская пара. Отец был вымотан ритуалом и говорил совсем немного, мама рассказывала, как они познакомились. Рассказывать было что.

Папа видел вещие сны о маме – об этом я уже успел забыть – и последний сон, который он увидел, приснился ему на первом курсе университета. В нём мама умерла. Когда они впервые встретились около трёх лет спустя, отец был напуган. А потом... оказалось, рисковать жизнью для моих родителей было своеобразным хобби в те времена.

Они не рассказали мне всего, но я узнал о том, что папа дважды чуть не погиб после похожих «ритуалов». С тех пор мама стала его компаньоном и его девушкой.

Видения и истории – всё то, что я считал обыкновенной частью себя, – оказалось жестокой подставой судьбы, её извращённым издевательством над моим отцом. В отличие от меня он пугался, когда видел мёртвых, которых не видел никто кроме него. В отличие от меня, у него не было той поддержки и того понимания, в которых нуждается любой человек с особенностями. Он был наедине со своим даром, и боялся рассказывать о нём. В моём возрасте папе казалось, что он сумасшедший.

А сейчас, научившись жить со своими способностями, которые частенько не давали ему спокойно спать по ночам, отец встретился с новой проблемой. С моими способностями. Теперь он должен был воспитывать такого же необычного ребёнка, каким был он сам. И это давалось ему тяжело.

Он не знал, что я никогда не замечал этого. Ведь это самый верный знак, что у него всё получалось. Он не знал, что справлялся с ролью понимающего и заботливого отца на ура. Что благодаря ему я ничего не боялся и стремился стать лучше, стать как он.

Незадолго до смерти отца, мне тогда было двадцать пять, я познакомился с девушкой, которая увлекалась историей двадцатого столетия – по большому счёту Великой Отечественной войны. Она ездила на раскопки, несколько лет подряд участвовала в акции «Бессмертный полк», лазила по архивам. Она мечтала найти хоть какую-то информацию о своём дедушке, который пропал без вести в сорок третьем. И благодаря моей помощи и моему дару – в который она сначала отказывалась верить – мы вместе нашли останки её деда под Курском.

Я рассказывал об этом отцу, когда у него уже начались проблемы со здоровьем. Долгие годы он жил с пороком сердца, и о его случае врачи говорили – чудо. Но стоило папе отойти от ритуалов, от своей «секретной» работы, как ему стало хуже. Последние дни он провёл в реанимации. Мы с мамой ночами дежурили у его палаты, а днём были с ним, сколько позволяли доктора. И однажды мы с отцом на пару часов остались вдвоём. Тогда он и узнал всю эту историю.

Так я показал ему, что у него и вправду получилось. Он гордится мной, я знаю это. Для него самая лучшая награда за всё – знать, что его сын стал хорошим человеком, знать, что я использую мой дар, его наследие, для помощи людям.