12 глава
До дома оставалось минут десять ходьбы, не больше. Настроение было отличное — пальцы еще помнили вибрацию баллончика, в носу стоял сладковатый запах краски, а в голове крутилась бешеная Рита, которая скакала вокруг забора как маленький ураган. Я шла по тротуару, пиная носком ботинка замерзшие комья снега, и думала о том, что этот город, оказывается, умеет удивлять. Не только сборами на морозе и суровыми пацанами с взглядами рентгена, но и такими вот случайными встречами, после которых на душе становится тепло, даже когда на улице минус.
Я свернула за угол гаражей и чуть не врезалась в кого-то, кто вынырнул из темноты буквально из ниоткуда. Хорошо, что успела затормозить, иначе пришлось бы объяснять, почему я с разбегу ныряю в объятия незнакомых мужиков. Но когда я подняла глаза, то поняла, что мужик этот совсем не мужик, а знакомый мне лысый парень в длинной темной дубленке, с черной шапкой на голове, которая не закрывает уши. Зима.
Он стоял, прислонившись плечом к стене гаража, и смотрел на меня с таким видом, будто явилась ему в видении. В одной руке у него был пакет, из которого вкусно пахло чем-то жареным, в другой — початая бутылка кефира. Картина маслом: грозный супер из группировки «Универсам» закупается продуктами на ночь глядя.
—О, а это кто к нам идет? Младшенькая Суворова. Ты чего по ночам шастаешь? Брат знает?—спросил он, и в его голосе прорезалось то самое картавое «р», которое делало его речь какой-то домашней, почти уютной.
—Здрасьте—я усмехнулась, засовывая руки в карманы—Во-первых, я не младшенькая. Во-вторых, сейчас даже не десять, какая это ночь? А в-третьих, брату знать не обязательно, если вы ему не расскажете.
Зима хмыкнул, и этот звук получился каким-то булькающим, будто он одновременно пил кефир и смеялся. Сделал еще глоток прямо из горла, вытер рот тыльной стороной ладони и кивнул на пакет, который держал в другой руке.
—Ты куда путь держала? Я тут, понимаешь, за пельменями ходил, а на тебя наткнулся. Мог бы и не выходить вовсе, сидел бы дома, чай пил, а тут такой улов.
—Какой улов? Я не рыба, между прочим—фыркнула я.
—Рыба не рыба, а бродишь одна, темнота, вокруг гаражи—он вдруг посерьезнел, и в голосе прорезалась та самая нотка, которой старшие пацаны обычно стращают мелких—Ты хоть понимаешь, что здесь район не для прогулок с фонариками? Тут такие личности обитают, что за одну ночь от тебя только бантик от волос останется. И то если повезет.
Я невольно коснулась своих волос, которых, к слову, никакими бантиками я никогда не украшала.
—Во-первых, у меня нет бантиков—я выдержала его взгляд—А во-вторых, я не боюсь. Я, между прочим, в Москве в таких районах гуляла, что ваши гаражи показались бы детской песочницей.
Зима прищурился, и на его лице появилось выражение, которое я уже начинала узнавать — смесь недоверия и заинтересованности. Он еще раз отхлебнул кефира, протянул мне бутылку.
—Будешь?
Я покрутила горлышко в пальцах, глядя на белую жидкость.
—Ну, если вы угощаете..—и сделала пару глотков. Кисловато, холодно, неожиданно вкусно после вечерней прогулки—Спасибо.
Зима забрал бутылку обратно, сунул ее в пакет к пельменям, и мы пошли рядом. Не то чтобы вместе, скорее просто в одном направлении — мне в сторону дома, ему, наверное, тоже. Он шагал неторопливо, широко, я едва успевала за ним, но признавать это не собиралась.
—А ты, смотрю, освоилась быстро—заметил он, косясь на меня сверху вниз—Утром на сборах бегала, вечером по паркам шляешься. Марат в курсе твоих похождений?
—А вы ему расскажете?—я приподняла бровь.
—Я не стукач—Зима усмехнулся—Но если спросит — не врать же.
—Не спросит—я уверенно мотнула головой—Марат сегодня на кураже был, мы с ним уже разрулили. Он теперь знает, что если я захочу гулять — я все равно пойду гулять. Так что лучше пусть знает, что я гуляю, чем переживает, где меня носит.
Зима остановился, посмотрел на меня долгим взглядом. Фонарь над головой мигнул, выхватив из темноты его лицо — спокойное, даже какое-то домашнее, если не знать, кто он на самом деле. В свои семнадцать - восемнадцать он выглядел старше, но не из-за суровости, а из-за той уверенной медлительности, которая бывает у людей, привыкших все обдумывать.
—Ты интересная—сказал он наконец, и в голосе не было насмешки, только констатация факта—Такая мелкая, а уже характер показываешь. Марату с тобой, наверное, весело.
—Не весело ему, он нюни пускает—поправила я—А так, нормально. Мы только знакомиться начали, если честно. Я же раньше в Москве жила, а он здесь. Так что я для него, считай, сюрприз из прошлого.
—Сюрприз — это мягко сказано—Зима усмехнулся и двинулся дальше—Я помню, как он сегодня утром на сборах стоял, когда тебя привел. Лицо у него было, будто гранату в штаны поймал. То ли гордится, то ли хочет обратно в Москву отправить.
Я рассмеялась, представив эту картину со стороны.
—А вы, значит, за Маратом давно наблюдаете?
—Наблюдаю - это слишком громко—он почесал затылок под шапкой—Просто вижу. Я вообще много чего вижу, но предпочитаю молчать. Умный тот, кто вовремя рот закрывает, а не тот, кто много знает.
—Это вы сейчас к чему?—я насторожилась, вспомнив, что у нас с Ритой на заборе остались не только буквы, но и следы от баллончика на моей куртке.
—Ни к чему—Зима хитро прищурился, и я поняла, что он все-таки заметил краску. Но комментировать не стал, только хмыкнул в усы, которых, кстати, у него не было.
Мы вышли на главную улицу, где горели фонари почище, а в окнах пятиэтажек горел неровный желтый свет. Кто-то смотрел телевизор, кто-то ругался, где-то играла музыка — обычная вечерняя жизнь спального района. Зима замедлил шаг, я поравнялась с ним.
—Слушайте—я запнулась на полуслове, сама не зная, хочу ли задавать этот вопрос—А вы давно знаете Вову? Ну, моего старшего брата?
Зима остановился, и его лицо в свете фонаря стало вдруг серьезным, почти взрослым. Он сунул пакет с пельменями под мышку, достал пачку сигарет, закурил — неторопливо, со вкусом, выпустил дым в сторону.
—Вову?—переспросил он, и в голосе появилась какая-то новая нота, которую я не сразу смогла определить. Уважение? Тоска? Или просто усталость—Адидаса старшего, значит, спрашиваешь.
Я кивнула, чувствуя, как внутри заворочалось что-то тревожное. Про Вову я почти ничего не знала — только то, что он уехал в армию, в Афганистан, что он старший в группировке «Универсам», что Марат перед ним, ну, не то чтобы преклоняется, но слушается беспрекословно. И что отец всегда говорил о нем с какой-то странной смесью гордости и боли.
—Знаю—Зима затянулся, глядя куда-то вдаль, поверх крыш—Мы с ним вместе росли, можно сказать. Он меня уму-разуму учил, когда я еще зеленым был. Вова — он такой, как скала. Если сказал что-то — значит, так и будет. Никогда не сдавался, никогда не ныл. В группировке его уважают.
— Он суровый?—я задала вопрос, который мучил меня с тех пор, как я узнала, что у меня есть еще один брат.
—Суровым?—Зима задумался, и на его лице промелькнула тень улыбки—Скорее справедливым. Он никогда просто так не наказывал. Но если уж наказывал — то так, что запоминалось. Я помню, как однажды я с пацанами полез в драку, когда Вова запретил. Он меня потом заставил полтора часа на морозе стоять и объяснять, почему я был не прав. А в конце принес горячего чаю и сказал: «Зима, ты умный парень. Не будь дураком».
Я слушала, затаив дыхание. В голове рисовалась картинка: высокий парень, похожий на Марата, но старше, серьезнее, с таким же упрямым подбородком, как у отца.
—А он писал оттуда?—спросила я тихо, боясь спугнуть этот момент откровенности.
—Писал—Зима кивнул—Последний раз месяца два назад. Коротко так, по-военному: «У вас там не расслабляйтесь, группировку не разваливайте, за Маратом присмотрите». Ну и в конце: «Всем привет, вернусь — разберусь»—усмехнулся, но усмешка получилась какой-то грустной—Вова любит разбираться. У него это хорошо получается.
—А вы не знаете, когда он вернется?—я старалась, чтобы голос звучал ровно, но внутри все сжималось от странного чувства — я никогда не видела этого брата, но уже скучала по нему.
Зима покачал головой.
—Никто не знает. Война — она не по расписанию. Может, через месяц, может, через полгода. А может..—он замолчал и затянулся так глубоко, что сигарета зашипела, прожигая фильтр.
—А может, и не вернется?—закончила я за него, и голос мой дрогнул.
Зима посмотрел на меня — долго, пристально, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на жалость, но быстро спряталось.
—Вернется—сказал он твердо, и в этом «р» прозвучало что-то такое, от чего я ему поверила—Вова не из тех, кто пропадает. Он еще нам тут всем покажет, как надо жить. Вот увидишь.
Он затушил сигарету о ближайший столб, кинул окурок в урну — точным движением, будто годами тренировался.
—Ты, главное, не переживай раньше времени. Брат твой — мужик серьезный. А Марату скажи, чтобы меньше дергался. Ты девка боевая, с тобой, я смотрю, не соскучишься.
—Это вы про краску на куртке?—я усмехнулась, решив, что скрывать уже бессмысленно.
—Про краску, про парк, про вечерние прогулки—Зима тоже усмехнулся, и его картавое «р» снова сделало речь какой-то потешной—Я ж говорю, я много чего вижу. Но молчу, потому что умный.
—А не расскажете?—я прищурилась.
— А если не расскажу, то ты мне должна будешь—он подмигнул, и его лицо снова стало обычным, без тени той странной серьезности, что была минуту назад—Перемячиков напечешь. Ты москвичка, а у нас тут любят, когда гость с угощением приходит.
—Перемячиков?—я растерянно моргнула.—Я даже не знаю, что это такое.
Зима аж остановился, глядя на меня с неподдельным ужасом.
—Ты че, серьезно?—в его голосе звучала такая трагедия, будто я призналась, что не умею дышать—Перемячики — это святое! Лепешки такие, с мясом, с картошкой... Моя мама такие делает — пальчики оближешь. А ты говоришь, не знаешь.
—Я вообще не очень умею готовить—призналась я честно.
Зима покачал головой, и на его лице отразилась глубокая скорбь.
— Москва... Чему вас там только учат? Ладно—он махнул рукой—Научишься еще. Я подожду. Если что, я не привередлив.
Мы подошли к моему дому, и я остановилась у подъезда. В окнах на пятом этаже горел свет — значит, Марат уже вернулся и, кажется, не лег спать. Или забыл выключить.
—Спасибо, что проводили—сказала я, хотя на самом деле он меня не столько провожал, сколько мы просто шли в одну сторону. Но было приятно это сказать.
—Не за что—Зима кивнул, поправил пакет с пельменями—Смотри там, сестра Суворова. Гуляй, но голову не теряй. У нас тут, конечно, не Афган, но тоже весело бывает.
—Я не теряю—ответила я, и в этот момент где-то наверху, в нашей квартире, хлопнула дверь, и раздался женский голос — громкий, радостный, чуть охрипший от долгого разговора.
—Марат! Где этот шайтан? Мы приехали!
Я подняла голову, прислушиваясь. Тетя Дилара. Вернулась с корпоратива. И дядя Кирилл, судя по всему, тоже. Значит, тихая ночь отменяется. Впереди — чаепитие, расспросы, а может, и песни под магнитофон. Я вздохнула, но внутри шевельнулось что-то теплое — все-таки семья. Пусть не совсем моя, пусть новая, но своя.
Зима тоже услышал голоса, посмотрел наверх, потом на меня.
—Ну, бывай, москвичка. Завтра на сборах увидимся. И постарайся не отставать от брата, а то он сегодня, глядишь, совсем поседеет.
Он развернулся и пошел прочь, широко шагая, пакет с пельменями болтался в такт движениям. Я смотрела ему вслед, пока он не скрылся за углом, и только потом толкнула тяжелую подъездную дверь.
На лестнице пахло теплом и чем-то съестным — наверное, соседи готовили ужин. Я поднималась медленно, пересчитывая ступеньки, и думала о том, что этот день, оказывается, уместил в себя столько всего: утреннюю пробежку и суровых суперов, Риту с ее баллончиком и разговор с Зимой, который, кажется, был не просто разговором, а чем-то большим — мостиком к брату, которого я никогда не видела, но уже начинала ждать.
На пятом этаже дверь в квартиру была приоткрыта, изнутри лился свет и голоса. Тетя Дилара что-то рассказывала дяде Кириллу про «этого негодяя из бухгалтерии», Марат хмуро вставлял свои пять копеек, а на кухне уже гремели чайником.
Я вошла, скинула ботинки, повесила куртку так, чтобы красное пятно на рукаве было не слишком заметно, и сунула нос в кухню.
—А вот и наша беглянка!—тетя Дилара развела руками, и я увидела, что она еще в нарядном платье, с прической, которая слегка растрепалась, но все равно выглядит впечатляюще—А мы уж думали, ты спишь. А ты, оказывается, гуляешь. Марат, а почему сестра одна по ночам ходит?
—Я не одна—ответила я быстрее, чем Марат успел открыть рот—Меня проводили.
—Кто?—Марат насторожился, как собака, учуявшая чужака.
—Этот.. друг твой, лысый—замялась я, не запомнив настоящего имени Зимы, но помня о просьбе Марата, держат язык за зубами по поводу группировки—Встретились случайно, он купил пельмени, и мы пошли в одну сторону.
Марат переглянулся с отцом, и этот взгляд я не смогла прочитать.
—Вахид—дядя Кирилл усмехнулся, снимая пиджак и вешая его на спинку стула— Хороший парень, заходил к нам пару раз, когда еще Вова тут был. Спокойный. Не то что некоторые.
—А я не спокойный?—возмутился Марат, разведя руки в разные стороны.
—Ты сын, слишком бешеный—дядя Кирилл, потрепав парня по голове.
Я села за стол, налила себе чай, наблюдая за этой простой, домашней сценой, и подумала: а ведь хорошо. Странно, непривычно, но хорошо. В Москве все было иначе — быстрее, громче, острее. А здесь, в Казани, в этой квартире с облупившейся побелкой и старым холодильником, вдруг оказалось что-то, чего мне так не хватало все эти годы. Дом.
—Аня, ты ела?—спросила тетя Дилара, уже открывая холодильник.
—Ела—кивнула я, но когда она вытащила на свет божий тарелку с перемячиками, которые, видимо, принесла с корпоратива, мой организм предательски заурчал.
—О—я вытаращилась на румяные лепешки— Так вот они какие...
—Ты что, не ела перемячиков никогда?—тетя Дилара посмотрела на меня так же, как Зима минуту назад, только с женским, материнским ужасом.
—В Москве нет такого—сказала я, беря одну лепешку.
—Бедный ребенок—покачала головой тетя Дилара и пододвинула ко мне всю тарелку—Ешь. Завтра научу готовить. Каждая татарская девочка должна уметь печь перемячики. Даже если она выросла в Москве.
Я укусила лепешку — горячую, сочную, с ароматным мясом внутри, и закрыла глаза от удовольствия. Марат за столом фыркнул, но в его фырканье я услышала смех.
—Ну что?—спросил он—Не в Москве, конечно, но съедобно?
—Заткнись—сказала я с набитым ртом, и тетя Дилара рассмеялась, а дядя Кирилл, отложив газету, посмотрел на нас с какой-то теплой, усталой улыбкой.
— Дети—сказал он—Везде одинаковые.
Я доела перемячик, взяла второй и подумала, что тут я хорошо себя чувствую. Тут не давят. Тут слушают и прислушиваются.
всем привет, я вернулась спустя отдыха 😋😋
хочу сказать что у меня есть тгк по фф. там бывают спойлеры и прочее по поводу фанфиков, так же другая информация.
название тгк — солевая 🫦
если не можете найти, пишите мое в личку, дам ссылку на тгк — zazoqoz
еще тик ток есть — _tyrbosos
как вам глава? как думаете, что будет дальше? научиться ли аня готовить? пишите свое мнение в комментариях 💅🏻
давайте звездочек навалим 🫶🏻🚬
•Слов:"2450"•