Пролог
« Я была рождена для того, что бы приносить страдания, и боль разлуки в этот мир...»
Красота Виттории никогда не была её достоинством.
Она была её оружием.
Люди ошибочно приравнивают внешнюю красоту к внутренней чистоте. Это упрощённое мышление удобно тем, кто не хочет видеть правду. Виттория выглядела как ангел — светлая кожа, холодные голубые глаза, почти детское лицо. Но внутри неё давно не осталось ничего человеческого.
Внешность лжёт. Всегда.
К девятнадцати годам Виттория уже знала, как пахнет кровь.
Она знала, как звучит хруст костей.
Она знала, что смерть редко бывает быстрой.
Смерть матери стала первой трещиной. Не самой болезненной — самой показательной. Отец не нажимал на курок, но именно он сделал выстрел возможным. Он же сделал возможным всё остальное: страх, подчинение, жестокость, воспитание через боль. Его кулаки учили быстрее, чем слова. Его молчание было опаснее крика.
Когда-то Виттория верила в людей. Считала, что даже в худших из них можно найти что-то светлое.
Эта девочка умерла тихо.
Без свидетелей.
Без могилы.
Её красота была невыносимо чистой — словно насмешка. Синие глаза, в которых не было тепла. Белые волосы, придающие ей ложную невинность. Губы — мягкие, почти наивные, слишком живые для лица убийцы.
Веснушки. Много веснушек. Она никогда не считала их специально, но знала — их меньше, чем тех, кого она похоронила.
Её тело было натренировано не для показухи. Каждый шрам имел причину. Каждый порез — имя. Это было тело выжившей, а не жертвы.
В мире Виттории не существовало невиновных. Рождение означало приговор. Здесь не спрашивали, кем ты хочешь быть — тебе говорили, кем ты станешь. Женщина. Мужчина. Ребёнок. Разницы не было. Кровь у всех одного цвета.
Испытания не ломали её. Они стирали.
Личность. Сомнения. Жалость.
Пока однажды внутри не осталась только тишина.
В четырнадцать лет ей дали имя, от которого взрослые мужчины опускали взгляд. Кровавый Ангел. Не прозвище — диагноз.
Она убивала без истерик. Без ненависти. Без удовольствия.
Просто потому, что так было нужно.
Жестокость не была её выбором.
Она была её языком.
Витторию не растили как дочь. Её формировали как инструмент. Не для брака, не для альянсов, не для чужих постелей. Она должна была продолжить дело отца. Стать капо. Удержать империю. Управлять страхом так же уверенно, как другие управляют любовью.
И она справлялась.
Она не ошибалась. Не сомневалась. Не позволяла себе чувств. Пока не увидела слёзы младшей сестры.
В тот момент что-то внутри неё дрогнуло. Не сердце — механизм.
Первая ошибка всегда выглядит невинно.
Им стал он.
Человек, имя которого произносили шёпотом.
Человек, чьё лицо знали лишь те, кто уже не мог рассказать.
Винсенте Моретти был не врагом и не союзником.
Он был зеркалом.
Шансом.
И приговором.
Он стал её первой слабостью.
Её единственной надеждой.
И дорогой, ведущей прямо в ад.