Хрупкое перемирие
Неделя, последовавшая за отчетом Робардсу, прошла в тягучем, нервирующем ожидании. Они были отстранены от работы, но не друг от друга. Мэнор, их странное, общее убежище, стал полигоном для этой новой, негласной реальности.
Гермиона не вернулась в свою квартиру. Это решение родилось без слов — просто в одно утро она не собрала вещи, а он не спросил, когда она собирается уходить. Так и осталась. Ее зубная щетка появилась рядом с его в ванной, пара свитеров перекочевала в его гардероб, а на тумбочке с его стороны лег стопкой том по психомагии.
Они существовали в странном симбиозе. Днем — каждый занимался своим. Он рылся в старых архивах семьи, пытаясь предугадать, какие именно вопросы могут задать на предстоящих слушаниях. Она писала детальный теоретический отчет о трансмутации «долговой тени», который мог бы послужить их защитой, и бесконечно проверяла и перепроверяла свои расчеты. Иногда они спорили до хрипоты о магических аксиомах. Иногда работали в полной тишине, лишь изредка обмениваясь взглядами или черновиками.
Но по вечерам защитные барьеры рушились. Они ужинали вместе, говорили о постороннем — о книгах, о погоде, о нелепых новостях из «Пророка». Он учил ее отличать вкус эльфийского вина от обычного. Она доказывала ему, что маглы придумали кое-что поважнее телевидения. Эти разговоры были неловкими, пробными шагами по тонкому льду нормальности, но они были необходимы. Как прививка от того ада, через который они прошли.
Однажды вечером, когда они решили посмотреть магловский фильм,то есть гермиона решила,а он после долгих споров согласился. Вдруг он спросил:
— Ты скучаешь по ним? По Поттерам и Уизли?
Гермиона замерла, глядя на стену,куда волшебным образом проигрывался фильм.
— Да, — честно ответила она. — Но не так, как раньше. Раньше это было... как часть меня. Теперь это как часть прошлого, которая болит, когда к ней прикасаешься. Я звоню Джинни. Она... пытается понять. Гарри не берет трубку. Рон... — она вздохнула, — Рон прислал сову с письмом. Одно слово: «Предательница».
Драко поставил тарелку с закуской, что содержимое едва не рассыпалось,а тарелка встала с таким аккуратным щелчком, что она едва не разбилась.
— Я могу поговорить с ним, — произнес он ровным, опасным тоном.
— Нет! — резко обернулась она. — Это только усугубит. Это... моя боль. Мне нужно с ней разобраться самой.
Он смотрел на нее, и в его глазах бушевало что-то темное — вина, злость, беспомощность.
— Ты страдаешь из-за меня.
— Я делаю выбор, — поправила она. — И страдаю из-за их выбора не пытайся понять. Это разные вещи.
Он не ответил, лишь вытер руки и вышел из кухни. Через час она нашла его в библиотеке, уставившимся в холодный камин. Она села рядом, не говоря ни слова. Просто положила голову ему на плечо. Он напрягся, потом обнял ее, и они сидели так долго, пока тьма за окном не стала абсолютной.
На четвертый день пришла официальная сова от Министерства. Вызов на предварительное слушание комиссии по магическому праву и наследию. Через три дня. Драко прочитал письмо, лицо его стало каменным, и он ушел в свой кабинет, хлопнув дверью. Гермиона слышала, как внутри что-то разбилось — вероятно, стакан или ваза.
Она не пошла за ним. Дала ему час. Потом принесла поднос с чаем и поставила у двери. Через полчаса он вышел. Глаза были красными не от слез, а от ярости и бессонницы.
— Боюсь, — признался он хрипло, не глядя на нее. — Не за себя. Что они... через меня достанут до тебя. Обвинят в соучастии, в использовании запрещенной магии. Испортят тебе карьеру. Твою репутацию.
— Моя репутация ... плевать, — сказала она, беря его руку. Ее пальцы вплелись в его. — А карьера... есть вещи поважнее карьеры, Драко.
Он посмотрел на их сплетенные руки, как будто видел это впервые.
— Я не стою этого, — прошептал он.
— Перестань, — ее голос стал твердым. — Не мне решать, чего ты стоишь. Я уже сделала свой выбор. И я не отступлю. Ни перед комиссией, ни перед тобой, когда ты впадаешь в самобичевание.
Накануне слушания напряжение достигло пика. Они не могли работать, не могли читать. Просто ходили по особняку, как призраки, натыкаясь друг на друга в коридорах. Вечером он нашел ее в зимнем саду, там, где начиналось их совместное исследование. Она стояла, глядя на темные очертания очага.
— Завтра, — сказала она, не оборачиваясь.
— Завтра, — согласился он, останавливаясь за ее спиной.
Она почувствовала его тепло, но он не прикасался к ней.
— Что бы ни случилось, — начала она.
— Знаю, — перебил он. — Команда. До конца.
На этот раз она обернулась. И увидела в его глазах не страх и не ярость, а ту самую холодную, расчетливую решимость, с которой он когда-то выходил на дуэль или входил в кабинет отца. Это была его боевая маска. Но под ней, для нее одной, сквозила иная решимость — защитить ее любой ценой.
— Никакая мы не команда малфой, — она сделала паузу для того,чтобы ее мысль дошла до него, — я буду там, — сказала она. — Не как свидетель. Как твой... партнер. Они не смогут игнорировать меня.
— Они попытаются, — предупредил он.
— Пусть попробуют.
Утром они оделись с особой тщательностью. Он — в безупречно темные мантии строгого покроя, без единого намека на роскошь. Она — в элегантном, но скромном платье и мантии цвета темного хаки, волосы убраны в тугой, безупречный узел. Они выглядели как команда. Строгая, профессиональная, несгибаемая.
По дороге в Министерство, в лифте, он взял ее руку и на секунду сжал так сильно, что костяшки побелели.
— Спасибо, — выдохнул он, глядя прямо перед собой.
— Не за что, — ответила она, сжимая его руку в ответ.
Лифт остановился. Двери открылись на мраморный пол зала заседаний. Впереди были длинные столы, полные недоброжелательных лиц, протоколы, обвинения. Но они вышли вместе, плечом к плечу. Они прошли через ад магии и сомнений, и этот зал, со всей его бюрократической мощью, был всего лишь очередным испытанием. И они были готовы пройти его. Вместе.