The twenty-ninth part
Он смотрел на неё так пристально, что воздух в комнате стал казаться вязким, тяжёлым, будто каждый вдох Ульяны проходил сквозь него. Его рука на её щеке чуть дрожала, но не от неуверенности — от сдержанного напряжения, от того огня, что он больше не мог прятать.
— Уль... — хрипло выдохнул он, и этого одного слова хватило, чтобы внутри неё всё оборвалось.
Её губы разомкнулись, будто сами готовые что-то ответить, но в этот момент Гриша не дал ей ни секунды. Он резко сократил то крохотное расстояние, что оставалось между ними, и его губы накрыли её губы горячим, жадным поцелуем. Это не был осторожный жест — наоборот, он словно хотел доказать ей, что теперь он здесь и навсегда, что она принадлежит ему так же, как и он ей.
Сначала Ульяна замерла, почти перестала дышать, всё внутри сопротивлялось, но сердце билось так быстро, что от него не спрячешься. И чем дольше он держал её, тем сильнее у неё подкашивались ноги. Мир растворялся, книга, кофе, окно с пустым двором — ничего не существовало. Только его дыхание, его рука, крепко сжимающая её талию, и это чувство, от которого внутри всё горело.
Она хотела оттолкнуть его, но пальцы предательски лишь вцепились в его футболку, притянув ближе. Она ненавидела эту слабость, ненавидела себя за то, что в этот момент ей не хотелось ничего, кроме него.
Когда он чуть отстранился, их лбы остались прижатыми друг к другу. Его глаза блестели от того самого желания, которое он больше не скрывал.
— Вот и всё, Уль, — выдохнул он, тяжело дыша. — Беги теперь, если сможешь.
Её губы дрожали, дыхание сбивалось, но уйти она не могла. Внутри рвалась буря: страх, обида, нежность, бешеная тяга. Всё сразу.
Ульяна резко втянула воздух, будто вынырнула из глубины, где почти не осталось воздуха. Её ладони всё ещё цеплялись за его футболку, и это выводило её из себя ещё сильнее, чем сам поцелуй. Она почувствовала, как по щекам поднимается горячая волна — смесь стыда, злости и чего-то такого, что не хотелось называть.
— Ненавижу тебя, — выдохнула она, почти шёпотом, но в этих словах дрожала вся её душа. Она хотела, чтобы они звучали холодно и уверенно, но получилось слишком слабо, слишком растерянно.
Гриша улыбнулся уголком губ, не отводя взгляда. Его пальцы всё ещё держали её лицо, и он не собирался отпускать.
— Знаю, — ответил он тихо, но в его голосе было столько спокойной силы, что Ульяну будто пронзило. — Но я тебе нужен. И ты это чувствуешь.
Она зажмурилась, пытаясь спрятаться от него, от этих слов, от себя самой. Но внутри всё предательски соглашалось. Она действительно чувствовала. И от этого хотелось закричать.
— Я... — голос дрогнул, она не смогла договорить, потому что ком подступил к горлу. Она с силой оттолкнула его от себя, но сделала это слишком поздно — его тепло уже проникло под кожу, и избавиться от него было невозможно.
Он чуть отступил, но не убрал руки совсем. Его взгляд оставался таким же пронзительным, цепким.
— Уль, — он произнёс её имя так мягко, что у неё по спине пробежал холодок. — Ты можешь злиться сколько угодно. Но я не дам тебе уйти.
Она обняла себя руками, будто хотела защититься от этого давления, от его слов, от правды, которую сама боялась признать.
— Мне хочется снова ненавидеть тебя, а не любить, Ляхов, — наконец сказала она, чуть громче, глядя ему прямо в глаза.
Гриша усмехнулся, и в этой усмешке было больше тепла, чем иронии. Он наклонился ближе, так, что между ними оставалось только дыхание.
— Поздно, Уль. Ты уже выбрала.
И его глаза сияли так, будто он победил, хотя внутри неё бушевала настоящая война.
Ульяна резко отвернулась, чтобы он не видел её глаза. Она знала: стоит задержать взгляд хоть на секунду — и снова утонет в нём, как в омуте, из которого не выбраться.
— Ты ничего не понимаешь... — прошептала она, и в этих словах была вся её боль.
Она быстро шагнула к двери и почти выбежала из комнаты. Её сердце колотилось так сильно, что казалось — его услышат все в доме. Каждый удар был как предательство, как напоминание о том, что она сдалась, даже если сама себе не хотела это признать.
Она захлопнула за собой дверь, к сожалению, их спальни и прижалась к ней спиной, пытаясь отдышаться. В груди горело, в голове путались мысли. Она провела ладонями по лицу, будто хотела стереть этот миг, этот поцелуй, эту близость.
— Зачем ты так со мной, Ляхов? — одними губами прошептала она. — Почему не можешь просто оставить меня в покое?..
Но тишина в комнате давила на неё, и только собственное дыхание казалось чужим. Она прошла к кровати и рухнула на неё, уткнувшись лицом в подушку. Хотелось кричать, но она лишь кусала губу до боли, чтобы не разрыдаться.
Она снова и снова возвращалась к его словам, к его голосу. «Ты уже выбрала». Эти слова резали, но в то же время согревали так сильно, что внутри всё сжималось от противоречий.
Она ненавидела его за то, что он умел ломать её защиту, и ненавидела себя за то, что позволяла это делать. Но глубже этой ненависти было то самое чувство, которое пугало её больше всего. Чувство, которое делало её слабее и сильнее одновременно.
Ульяна зажмурила глаза, крепче прижимаясь к подушке. Слёзы подступили к глазам, но она сдерживалась до последнего, пока наконец не позволила им упасть. Тихо, беззвучно, так, будто если никто не услышит, то и сама правда не станет явной.
Она знала: завтра утром снова придётся смотреть ему в глаза. И знала, что никакие слова «ненавижу» уже не смогут скрыть того, что происходит внутри неё.