Дочь.
Кацуки
Я вернулся в кабинет, когда часы ещё не пробили полночь. В Южном дворце это считалось "ранним вечером" — свечи ещё не догорели, стража только меняла караулы. В углу, за массивным столом, сидел Фридрих Эльзенштайн, с неизменной аккуратностью листавший донесения от управителей, отчёты о зерне, письма с фронта и пару приглашений на имперские балы, которые я, разумеется, проигнорирую.
Он поднял глаза, поправил очки, и сухо, с лёгкой насмешкой, заметил:
— Ваше Сиятельство, что-то случилось, раз вы так томно вздыхаете. Обычно после вечернего обхода вы выглядите как человек, готовый рвать глотки, а не задумчиво ходить с видом поэта.
Я бросил перчатки на стол, сел, не снимая ремня с клинком, и налил себе воды. Не вина. Не крепкого. Воды.
— Доки, — сказал я, глядя в никуда. — Этот ребёнок... она...
— Что она? — Фридрих аккуратно отложил перо, чуть наклонившись вперёд. Он, как никто, знал: если я говорю, не перебивать.
Я вздохнул. Глубоко. Не устало — тяжело.
— Она учится быстрее, чем я видел у любого из тех, кого учили лучшие наставники двора. Сегодня ночью она рисовала руны. Чистые. Без дрожи. Без ошибочных штрихов. И пламя слушалось её. Без амулета. Без печати. Без крика.
Фридрих приподнял бровь. А потом, по-своему, почти с восхищением сказал:
— Честно... я поражён. Этот ребёнок поражает своими умениями в пять лет. Ни один отпрыск высших родов, даже в Академии Арканум, ещё не владел магией так. Не в таком возрасте. И, что более примечательно, — она не осознаёт, насколько это необычно.
Я кивнул.
Медленно. Ровно.
— Вот именно. Она не красуется. Не требует. Не ждёт награды. Только идёт вперёд. Встала сегодня после трёх падений. Сжимала меч, как будто ей пятнадцать. И в этом... в этом, Фридрих, есть нечто большее, чем просто талант.
— Угроза? — осторожно уточнил он. Он знал, как я думаю.
— Нет, — ответил я. — Потенциал.
Пугающий, необкатанный, без границ. Я думал, беру сироту. Девочку с искрой. А нашёл пламя. То, которое не питается гордостью — а молчаливой жаждой признания. Той, которую никто не давал ей прежде.
Фридрих задумался, провёл рукой по подбородку.
— Ваше Сиятельство... если позволите личное мнение: это лучшее решение за последние годы. Вы не просто приютили её. Вы... дали себе шанс. Возможно, впервые — быть кем-то, кто не держит всё только в кулаке.
Я посмотрел на него. Не рассердился. Не усмехнулся.
Просто сказал:
— Я не дал ей шанс. Я дал себе наказ.
Фридрих слегка поклонился. Не слишком низко — как позволено тому, кто вхож в кабинет после полуночи.
— Тогда я пожелаю Вам, милорд... стойкости. Потому что она, эта девочка, не ураган. Она вулкан. И он — только просыпается.
Я сидел в кресле, боком к огню. Пламя в камине било сухо, почти сердито. Как она.
Иногда мне казалось, что Мицуки не умерла — она просто оставила в доме слишком много себя. В складках штор, в строгих углах мебели, в холодных плитах мозаики, что стелились от южного крыла до библиотеки.
Даже портрет её в Галерее смотрел так, будто сейчас скажет:
«Опять сидишь, как мямля. Выпрямись, Кацуки.»
Она не называла меня ласково. Ни разу.
Ни «сынок», ни «малыш».
Только Кацуки.
Голосом точным, как лезвие.
Когда мне было пять — столько же, сколько Доки сейчас — она вышвырнула меня во двор во время ледяного дождя. Только в рубашке, с куском дерева в руках, похожим на меч.
— Плачь, — сказала. — Я хочу, чтобы ты плакал. А потом — поднимись. Потому что если ты не поднимешься сейчас, на тебя завтра наступит враг. А он не будет ждать, пока ты поплачешь.
Я не понял. Тогда.
Я просто стоял в луже, дрожа.
А потом — действительно поднялся.
И когда вечером, отогреваясь, спросил, не злится ли она на меня, она посмотрела прямо:
— Злость — для слабых. Я даю тебе силу.
Она учила меня всему — без теории. Только бой, только практика, только давление.
Когда я впервые ударил магией по цели — она не обняла. Не похвалила.
Только сказала:
— Медленно. Разбросанно. Ты не пламя. Ты дым. А я хочу видеть огонь.
В десять лет я выбил плечо. Упал с лошади, кость вышла с треском. Врач хотел дать зелье. Мицуки приказала:
— Без обезболивающего. Пусть запомнит, где слабость.
Отец был мягче. Масару умел смеяться, держать за плечо, гладить по голове. Но его голос никогда не перебивал её.
В этом доме — правила мать.
Я стал Эрцгерцогом, когда она уже была мертва.
И до сих пор думаю: одобрила бы она меня сейчас?
Иногда — да.
Когда стою в бою, когда командую, когда заставляю целый зал молчать одним взглядом.
А иногда — нет.
Когда вижу в глазах Доки страх и одновременно надежду. Когда ловлю себя на желании... смягчиться.
Мицуки бы не смягчилась.
Она не верила в доброту.
Только в силу, в форму, в железо.
Но я — не она.
Доки — не я.
И я не позволю себе сделать из неё копию.
Я сделаю из неё нечто лучшее.
Пусть её пламя не подчиняется только боли.
Пусть она встанет не потому, что обязана — а потому, что хочет.
Пусть не будет на неё моего крика.
Но если нужно будет — будет мой щит.
Она — не миссия.
Она — не доказательство.
Она — моя дочь.
И пусть даже портрет Мицуки в Галерее сегодня будто бы смотрел неодобрительно — я выдержу.
Я выдержу и это.