XXIV глава
— Ты же туда не хочешь, Айна! Не городская ты!
— Я семью твою увидеть хочу — соскучилась потому что. А Малгобек… Ну, по парку прогуляешься… ну, у памятника постоишь... А на третий день и делать нечего!
— Вот на три дня и поедем. Погостим у моих братьев, а потом к родителям нашим в твои родные горы.
— Кстати, — сказала Айна. — Мама ведь твоя тоже с наших мест родом. Так вот она сколько лет прожила в Назрани, и вас всех там вырастила. А потом всё равно её домой потянуло, в родные края, и она вернулась. Да и тетя Хеда говорила, что хорошо ей там, лучше, чем где бы то ни было, а ведь она с Назрани сама
.
— Правильно, — вздохнул Мухаммад. — Это мы уже столичные, на вас совсем непохожие. Вы там, в поднебесье, выросли, орлы горные вас крыльями своими задевали и ущелья у ваших ног лежали. Там, на просторах у древних башен, человек совсем другим вырастает, не то что мы, среди машин и заводов… Да, верно замечено - рождённый ползать летать не может.
Айна улыбнувшись, встала из-за компьютера и, сев на ковер возле него, сказала:
— Может, всё он может! Если только Аллах ему силы даст. Когда вера в сердце человека полноводной рекой разливается, никакие берега её не удержат.
Мухаммад вздохнул:
— Ладно, убедила! Будем лазать по всей горной Ингушетии и твоему любимому ущелью Шоан, башни твои ненаглядные изучать в тысячу первый раз, ты опять будешь читать намаз на траве у башен, а дети рванут, как тогда, в разные стороны, а я буду стоять и думать, за кем бежать…
— Поплескаешься с ними у ручья, и никуда они, ИнШаАллах, не денутся. — улыбнулась Айна. — А что, если я прямо сейчас пойду подарки для твоей семьи покупать? И дети заодно прогуляются, а ты поспишь как раз, ты же устал сегодня.
— Иди, Али тоже разбуди и с собой возьми. Ему тоже полезно встряхнуться. Ты, кстати, знаешь, что он Коран наизусть знает?
— Знаю, — улыбнулась Айна. — Он мне в шестнадцать лет ещё в этом признался. У меня и сейчас его слова в ушах звучат:
«Я бы и тебе не сказал никогда, просто это такая радость, и очень хочется с кем-нибудь ею поделиться…»
— Да поможет ему Аллах подняться ещё выше. — сказал Мухаммад.
Он задумался, и мысли унесли его далеко — туда, где был тот самый дорогой сердцу уголок, который у каждого человека свой, и имя ему — Родина. На мгновение он представил себя дома, в кругу семьи. Он вспомнил, как в первый раз выехал из Ингушетии — поехал на четыре месяца в Турцию с другом-азербайджанцем — и как впервые испытал это не поддающееся описанию чувство — тоску по Родине. Это было одиннадцать лет назад, но чувство это он прекрасно помнил до сих пор. Тогда, вернувшись домой, он поделился с матерью своими впечатлениями и сказал, что очень скучал — по дому, по этим улицам, по этой земле. А мать улыбнулась в ответ и сказала:
«Просто земля эта с кровью твоей смешана, и где бы ты ни был, она тебя домой тянет…»
Его поразило тогда, как легко его мать сумела уложить все его неясные ощущения и мысли, которые ему никак не удавалось выразить словами, в эту удивительно-точную фразу.
Он подумал о предстоящем путешествии и улыбнулся, представив, как они с Айной и детьми сядут в самолёт, и все будут с удивлением разглядывать девушку в небесно-голубом платье и большом платке, а она, как всегда не обращая на эти взгляды ни малейшего внимания, положит голову к нему на плечо и спокойно заснет, демонстрируя всему миру, что эти разговоры об «униженной и порабощённой женщине Востока» её совершенно не интересуют, а её дышащее спокойствием и умиротворением красивое лицо скажет всем, кто посмотрит на него:
«Я — счастливая мусульманка, раба Всевышнего».
Он поднял голову и посмотрел на Айну, которая застегивала платок. Хиждаб у неё всегда был голубым, как небо, и цвет этот в сознании Мухаммада навсегда слился с её образом.
Он порой искренне удивлялся тому, как естественно смотрелась она в этом своем хиджабе в любом месте, в любом окружении, в любой обстановке. И в горах, посреди аула, у покосившейся сакли, в обнимку с парой ишаков, и на городской улице, среди немусульман, на фоне рекламных огней и проносящихся мимо машин — всюду она выглядела уместно, и образ её всегда гармонично
вписывался в окружающее пространство, где бы она не оказалась.