Майя и ее история
Урал. Население — 300 тысяч. Девятиэтажки, вечные стройки, вечные лужи, вечные лица. Квартира.
Двушка в панельной девятиэтажке на окраине. Лифт вечно сломан, подъезд пахнет кошками и перегаром, на стенах — надписи про "Лену — шалаву" и чьи-то телефоны. Их квартира на четвёртом этаже, окна во двор, где вечно орут алкаши и бегают бродячие собаки.
Обои в цветочек, которые клеили ещё до её рождения. Линолеум пузырями. На кухне вечно капает кран, и этот звук преследовал её в кошмарах до самого отъезда.
Отец.
Сергей. Водила на дальнобое. Когда трезвый — молчит, смотрит телевизор, не замечает никого. Когда пьяный — злой. В детстве Майя боялась звука открывающейся входной двери. Замирала, прислушивалась: как зайдёт, как бросит ключи на тумбочку, как пойдёт на кухню за бутылкой. Если шёл сразу в зал и включал телик — пронесло. Если шарился по углам и матерился — надо было прятаться.
Она научилась прятаться рано. Самые надёжные места — под кроватью в своей комнате (там был старый матрас, который создавал иллюзию защиты) или в шкафу среди пальто. Один раз он нашёл её в шкафу, когда она была маленькая. Вытащил за шкирку, наорал, чуть не ударил, но мать вступилась. В тот раз вступилась. Потом перестала.
В 12 лет Майя дала сдачи. Впервые. Он замахнулся, а она схватила со стола вилку и сказала тихо: "Тронешь — кину в глаз". Он опешил. Посмотрел на неё как на чужую. И ушёл. Больше он её не бил. Но и не замечал. Как будто её не существовало.
Мать.
Надя. Уставшая женщина с потухшими глазами. Работала то продавщицей, то уборщицей, то на почте. Приходила с работы никакая, варила макароны с сосисками и ложилась на диван смотреть сериалы. С отцом они не развелись, но и не жили толком. Просто существовали в одной клетке.
Мать любила Майю. По-своему. Могла обнять, погладить по голове, сказать ласковое слово. Но когда отец буянил — молчала. Закрывалась в ванной и молчала. Майя потом, уже взрослая, пыталась её понять. Поняла: мать сама была сломлена, сама не знала, как выжить. Но простить не смогла.
В 14 лет Майя перестала называть её мамой. Просто "Надя". Мать делала вид, что не замечает.
Школа.
Обычная. Три этажа, запах столовой, вечные поборы на шторы и ремонт. Майя училась средне — тройки, четвёрки, могла бы лучше, но смысла не видела. Учителя её не любили. Слишком замкнутая, слишком странная, слишком не такая.
— Майя, почему ты молчишь? — спрашивали на уроках.
— А что говорить? — пожимала плечами.
Класс. Человек 25. Девки красились, курили за школой, гуляли с пацанами. Майя была не в тусовке. Не потому что её не брали, а потому что не хотела. Она смотрела на одноклассниц и не понимала: о чём они говорят? Зачем этот писк, эти сплетни, эта беготня?
Подруга была одна. Ленка. Такая же странная, только худая и заикалась. Они сидели за одной партой два года, пока Ленка не переехала с родителями в другой город. Майя плакала тогда одну ночь. Потом перестала.
В 9 классе был парень. Дима. Нормальный, из параллельного. Подошёл после уроков, сказал: "Ты красивая, пошли гулять". Она пошла. Целовались на заброшке, он трогал её за грудь, она позволяла. Длилось месяца три. Потом он сказал: "Ты какая-то холодная. Не понимаю тебя". И ушёл к Катьке из 10 "А", которая смеялась громко и носила короткие юбки.
Майя не расстроилась. Только удивилась: а должно было быть больно?
Улица.
Она пропадала на улице с раннего детства. Двор, гаражи, стройка за домом, пустырь с ржавыми качелями. Там было лучше, чем дома. Там не орал отец, там не молчала мать, там не давили стены.
В 11 лет она впервые забралась на заброшенную стройку. Пятый этаж без стен, ветер, вид на город. Серые коробки домов, трубы ТЭЦ, дым, тоска. Она сидела на краю, свесив ноги, и смотрела вниз. Страшно не было. Было странно спокойно.
Тогда она подумала впервые: "А если прыгнуть?" Подумала и испугалась. Не смерти, а того, что эта мысль вообще пришла в голову. Слезла и пошла домой. Никому не рассказала.
Краска.
В 12 лет она украла первый баллончик. В хозяйственном магазине, где продавала злая продавщица в синем халате. Майя долго ходила между стеллажами, делала вид, что выбирает шурупы, а сама смотрела на баллоны. Чёрный, красный, синий. Взяла чёрный. Зажала под курткой и вышла, боясь дышать.
Продавщица не заметила. Или сделала вид.
Она пошла в подвал своего дома. Старый, вонючий, с трубами и мусором. Там на стене был серый бетон, идеальный для первого раза. Она трясущимися руками нажала на баллончик. Краска брызнула, потекла, но она продолжала.
Нарисовала волка. Худого, злого, с горящими глазами. Криво, косо, краска капает. Но это был её волк. Её злость. Её боль.
Она сидела в подвале до темноты, смотрела на рисунок и чувствовала, как внутри что-то отпускает. Как будто волк забрал часть её самой и остался на стене вместо неё.
С тех пор она рисовала всегда. Ночью, тайком, в заброшках, на гаражах, на стройках. Её искали, ругали, вызывали в милицию. Мать орала, отец даже не замечал. А она продолжала. Потому что это было единственное, что держало её на этом свете.
Один день. Зима, 9 класс.
Утро. Будильник орёт. Майя открывает глаза — в комнате темно, за окном темно. Холодно, батареи еле тёплые. Она лежит под одеялом, считает до десяти, чтобы заставить себя встать.
На кухне мать греет чайник. Молча. Отец спит в зале, храпит так, что стены дрожат.
— Есть будешь? — спрашивает мать.
— Не хочу.
Майя одевается, натягивает старые джинсы, свитер с катышками, пуховик, который уже маловат. Выходит в подъезд. Запах кошек, разбитая лампочка, на лестнице кто-то насрал. Она перешагивает и идёт в школу.
Уроки. История, алгебра, русский. Сидит у окна, смотрит на снег. Учительница что-то говорит про декабристов, голос как сквозь вату. Майя думает о своём: о новой стене на стройке, где можно нарисовать лису. О том, как достать денег на краску. О том, что Ленка уехала и писать перестала.
Перемена. Девки хихикают в углу, обсуждают какого-то пацана. Майя сидит на подоконнике, листает телефон. Старые фотки, сохранённые. Какая-то картинка с киберспортивным турниром — ярко, неон, люди. Она залипает на секунду, потом листает дальше.
Домой идти не хочется. Она идёт через пустырь, мимо гаражей, к заброшке. Там сейчас никого, можно посидеть в тишине. Она залезает на третий этаж, садится на корточки, смотрит на свои рисунки на стенах. Волк, сова, девушка с закрытыми глазами. Её мир. Её стены. Её единственные слушатели.
Вечером домой. Мать на работе, отец где-то пьёт. Тишина. Майя греет пельмени, ест перед теликом, не включая звук. Потом идёт в свою комнату, ложится на кровать и смотрит в потолок. Трещина на обоях похожа на реку.
Перед сном думает: "Когда-нибудь я уеду. Далеко-далеко. Где тепло. Где нет этого всего".
Засыпает под звук капающего крана и храп вернувшегося отца.
Последняя капля. 10 класс.
Отец пришёл домой злой. Проиграл в карты, или его уволили, или просто день не задался. Он орал на мать, швырял тарелки, потом переключился на Майю.
— Ты что сидишь, как статуй? Иди принеси пожрать!
Майя молчала. Смотрела сквозь него.
— Ты чё смотришь? — он подошёл ближе, схватил за плечо. — Я кому сказал?
— Руку убрал, — тихо сказала Майя.
Он замахнулся. Она не отшатнулась. Просто смотрела в глаза.
Он ударил. Не сильно, но ударил. Майя упала, ударилась головой об угол стола. Из рассечённой брови потекла кровь.
Мать завизжала, забегала вокруг. Отец вышел вон, хлопнув дверью.
Майя лежала на полу и смотрела в потолок. Кровь капала на линолеум. И в этот момент она приняла решение.
Она собрала рюкзак. Взяла документы (она всегда знала, где мать их прячет), взяла немного денег, которые копила, взяла фотки, взяла тот самый рисунок с волком, который нарисовала когда-то на бумаге.
— Ты куда? — крикнула мать.
— К тёте Свете. На время.
— Вернёшься?
— Не знаю.
Она ушла в ночь. Шла через дворы, мимо гаражей, мимо своей заброшки. В окнах горел свет, где-то лаяли собаки, пахло весной. Март, снег тает, грязь под ногами.
На душе было пусто. И спокойно. Впервые за долгое время.
Тётя Света жила на другом конце города, в такой же панельной девятиэтажке. Открыла, увидела Майю с разбитой бровью, ничего не сказала. Просто впустила.
— Проходи, — вздохнула. — Живи пока.
Майя прожила у тёти Светы полгода. До того самого дня, когда пришло письмо из Америки.
Но это уже другая история.
P.S. Детали, которые Мэй унесла с собой:
- Шрам под левой бровью — маленький, почти незаметный, но если приглядеться, видно. От удара о стол. Она никогда не рассказывает, откуда он.
- Привычка замирать, когда в комнату заходит мужчина. Особенно если он громко говорит.
- Умение есть быстро и молча, как будто кто-то может отнять еду.
- Любовь к тишине. И нелюбовь к громким звукам за спиной.
- Старая фотография, где ей года четыре, она сидит на коленях у матери и улыбается. Мать тогда ещё умела улыбаться. Мэй хранит это фото в книжке, но редко достаёт. Слишком больно.
- Рисунок волка на первом листе в новой папке. В память о той девочке из подвала. Которая выжила. Которая сбежала. Которая стала свободной.