ГЛАВА II Отказ
невероятных размеров, умирая от страха перед тем, что начинает с ним происходить, и в то же время сгорая от любопытства.
Ведь именно любопытство стало первым, что оно почувствовало, не так ли? Любопытство. Вначале — едва заметные перемены в лице, появившиеся вокруг глаз морщинки. С ними взгляд его прищуренных глаз стал более грозным, способным напугать любого. Внушать врагу страх, не говоря ни слова, лишь нахмурив для этого глаза, очень удобно!
В те дни оно почти непрерывно смотрело на себя в зеркало, пытаясь определить, какие именно злодеяния вызывают наиболее жуткие изменения в его внешности, зная, что наложенное на него проклятие ведет к перерождению и что оно неотвратимо.
Сестры, похоже, догадывались об этом болезненном интересе Чудовища, поддразнивали его, говорили, что если оно не будет осторожно, его ожидает та же печальная судьба, что постигла вторую жену их кузена. Понять, что они имели в виду, было сложно. Ведьмы постоянно несли какую-то чушь, всегда говорили урывками, то и дело разражались диким хохотом, словно постоянно были навеселе. Чудовище не было уверено, что сестры находятся в здравом уме.
Может ли все это оказаться лишь бредом сумасшедших ведьм и эти карги просто изводят и мучают его? Его, кто когда-то был Принцем.
Когда-то. А теперь… теперь он не рискует даже выйти за пределы своего сада, не может прийти на помощь к выбравшемуся ночью из леса к его замку заплутавшему раненому путнику, чтобы не заставить того убежать от страха прочь.
Что подумала Белль, когда мельком увидела его при свете факела в подземной темнице? Впрочем, это ему известно, не так ли? Она же назвала его чудовищем! В таком случае, лучше оставить ее на попечение слуг, пусть плетут ей сказки о его мерзких поступках. Пусть подтвердят ей, насколько он жесток и уродлив. Ему плевать на это! В конце концов, он же чудовище. А чудовища не ведают чувств, особенно таких тонких, как любовь.
Гнев и смущение Чудовища улеглись, его голова кружилась от усталости. Оно присело на постель, размышляя о том, что делать дальше. Сестры намекали, что эта девушка — его единственная надежда на то, чтобы снять проклятие. Лгуньи! Оно без всякого труда заставило бы ее влюбиться в себя, если бы было таким, как раньше — красивым, холеным и, по мнению многих, высокомерным.
Тогда ему было легко общаться с женщинами. Несколько цветистых слов о любви, притворный интерес к тому, что говорит его избранница, если нужно — прикинуться ранимым, и все. Девушка была его. А зачастую ему и не требовалось утруждать себя всей этой мишурой, разве что девушка очень уж хороша. Обычно же для того, чтобы заворожить девушку, хватало одной его внешности.
Но то, как он выглядит сейчас… Он понятия не имел, как ему быть с Белль при такой внешности. Чудовище тяжело поднялось на ноги, чувствуя подушечками передних лап прикосновение мятых потертых простыней. Может быть, стоит разрешить слугам перестелить постель, протереть окна, вымыть полы? И начать жить скорее как человек, чем как чудовище, которым он стал.
Чудовище стояло на дрожащих ногах, все еще не отошедшее от прилива животного дикого гнева, который оно испытало, услышав, что Белль назвала его чудовищем. Затем оно перебралось к каминной полке, где хранило волшебное зеркало, давным-давно подаренное ему сестрами-ведьмами. Немного постояло, глубоко вдохнуло, прежде чем взглянуть на себя. Как давно оно не видело своего отражения!
Нужно посмотреть, какие следы оставили на его лице совершенные им отвратительные поступки.
Его лапа лежала на ткани, которой была обернута рамка зеркала. Одним движением содрав ткань, Чудовище отбросило ее в сторону, обнажило зеркало и взглянуло на свое отражение в матовой поверхности стекла.
Чудовище!
Единственным напоминанием о том, кем оно когда-то было, оставались глубокие голубые глаза. Они остались человеческими, они не изменились. Это по-прежнему были его глаза.
А все остальное выглядело именно так, как оно опасалось. На самом деле даже хуже, чем оно когда-либо могло себе представить.
Его колени согнулись, когда мир начал стремительно сжиматься и его границы сужались до тех пор, пока он не оказался в полной темноте, зациклившись на картинах своего прошлого — на том, каким был он сам до того, как превратился в Зверя. До того, как стал Чудовищем.