Озвучивание не поддерживается в этом браузере
2
Чудовище из Сумрака — именно так Чонгук в мыслях называл жену Тэхёна — установила в «Воль’а’мире» свои порядки, и в целом это оказалось неплохо. По крайней мере, за один закон Чонгук был ей безмерно благодарен: эйхарри запретила топить опороченных эльфов в Кипящем болоте. Даже отправила в каждую из трех общин королевства по группе наблюдательниц, чтобы они следили за тем, как соблюдаются ее указы.
И дышать стало легче, ибо, сколько бы Чонгук ни твердил своему отражению в зеркале, что насилия не было, что увиденное во сне — всего лишь яркий ночной кошмар, а не воспоминание, правда висела над его головой заточенным топором. Если случившееся в лагере Дженни всплывет, Чонгук навсегда обзаведется клеймом изгоя, но хотя бы сохранит жизнь.
Впрочем, что это будет за жизнь? Без жены, без детей, постоянно под прицелом осуждающих взглядов. Он ведь даже на улицу выйти не сможет, чтобы не услышать за спиной порицающие шепотки.
Во время подобных размышлений Чонгук всегда возвращался к одной и той же мысли: в плен они попали впятером, троим удалось покинуть лагерь целыми и невредимыми, избежав насилия, но никто из этих счастливчиков до королевства так и не добрался. Ни Олли, ни Чимин, ни Азаэль.
Похоже, Мерида солгала, сказав эйхарри, что отпустила пленников. Что, если она отвела бедняг в лес и там убила, а тела закопала или закидала еловыми ветками? А может, эльфийские воины погибли по дороге домой? Встретили на пути зверя и, безоружные, не смогли ему противостоять?
Так или иначе, ни один из троих беглецов не вернулся к семье, а значит — Чонгук ненавидел себя за эту мысль — свидетелей его позора не осталось в живых. Не было никого, кто мог бы вытащить уродливую правду наружу и выставить на всеобщее обозрение. Бросить ее Чонгуку в лицо, как кусок червивого мяса.
«Смотрите, смотрите! Он лгун. В лагере врага его брали и мужчины, и женщины. Думаете, он сопротивлялся? Стонал и подмахивал. Ему нравились все те мерзости, что с ним творили. Скажи-ка, Чонгук, почему ты еще не на берегу Кипящего болота?»
Олли, Чимин, Азаэль мертвы, а Тэхён с ним в одной лодке, так что тайне Чонгука ничего не угрожает.
Хотел бы он сказать, что смерть сородичей его опечалила, что он скорбит по несчастным погибшим воинам вместе со всеми, но врать самому себе — дело неблагодарное. Когда Чонгук узнал, что единственный из всего отряда вернулся в «Воль’а’мир», то испытал облегчение, пусть оно и было изрядно приправлено стыдом за свою невольную секундную радость.
Чонгук себя не оправдывал. Он просто надеялся начать жизнь с чистого листа, а не закончить свои дни на дне Кипящего болота или погребенным под толщей чужого презрения.
Сейчас, полный энтузиазма и в то же время немного нервный из-за грядущей встречи с отцом Розанны, Чонгук быстро шагал по улицам «Воль’а’мира» к дому избранницы. На нем была белоснежная туника с тонким кожаным поясом. Бежевые штаны он заправил в сапоги до колен. Ветер развевал за спиной накидку из легкой струящейся ткани. В руке Чонгук нес красную ленту. Если Намджун, отец Розанны, примет ее и завяжет на запястье дочери, помолвка будет считаться состоявшейся.
Чонгук ускорил шаг. Ленту он сжимал в кулаке как самое драгоценное сокровище, как собственное бешено стучащее сердце. Намджун же не откажет? Он ведь не знает его ужасную тайну. Благодаря усилиям Тэхёна, вернее, его чудовищной жены, Чонгука здесь считали почти героем. Еще бы! С достоинством пережил плен (по легенде), сражался с дикарями, как лев (опять же по легенде), спас товарища от верной гибели, пусть тот в последствии и опорочил себя любовной связью с врагом. Словом, женихом Чонгук был завидным, особенно учитывая положение его семьи в обществе. Не было никаких оснований полагать, что сегодняшний визит закончится неудачей.
«Все будет хорошо», — подумал Чонгук и, мысленно улыбнувшись, свернул на лесную дорогу, мощенную серо-зеленым булыжником. Широкие листья галийских деревьев отбрасывали на тропу кружевную тень. Кружевную — потому что под кроны проникали яркие солнечные лучи и отдельными пятнами света ложились под ноги идущего Чонгука.
Все будет хорошо. Никто ни о чем не узнает. Они с Розанной поженятся, и голубоглазая красавица подарит ему кучу шумных, таких же прекрасных, как их мать, ребятишек. И неважно, что эльфийские семьи редко бывают многодетными. Они с любимой станут исключением из общего правила.
Поглощенный приятными мыслями, Чонгук не сразу обратил внимание на звучащий за деревьями смех. В любой другой день он бы тут же насторожился, ибо его народ был скуп в проявлении эмоций. Никогда женщины их расы не смеялись прилюдно, за пределами собственного дома, тем более — не опускались до столь грубого, вульгарного хохота.
В общем, взволнованный и окрыленный предстоящей встречей, угрозу Чонгук заметил слишком поздно. Тогда, когда неприличный гогот стих и чужие холодные руки бесцеремонно прижали его спиной к стволу дерева. Перед лицом, близко-близко, возникли глаза — странные глаза с желтой радужкой и вертикальными кошачьими зрачками.
— Привет, красавчик! — улыбнулась женщина.
Красавчиком его называли, когда насиловали, и это обращение безжалостно швырнуло остолбеневшего Чонгука в прошлое. На миг ему показалось, что он снова там, в лесном лагере, лежит на земле под очередной похотливой гоблиншей или стоит на коленях с покорно открытым ртом и острым кинжалом, прижатым к горлу.
От ужаса эльф замер, не в силах пошевелиться. Все его мышцы окаменели, мысли превратились в колючие кристаллики льда. Женщина напротив — это была одна из наблюдательниц, присланных сюда Чудовищем из Сумрака, — что-то говорила, но Чонгук не слышал: видел, как двигаются ее губы, но не мог разобрать ни слова, погруженный в свой личный кошмар.
Сейчас, сейчас насилие повторится. Его опять…
Он затрясся.
— Эй? Что с тобой?
Руки с его груди исчезли, и незнакомка отстранилась, глядя на Чонгука с недоумением.
«Я дома, — мысленно произнес эльф привычную мантру. — Я дома. Эти женщины ничего мне не сделают. Они служат эйхарри. Их отправили в «Воль’а’мир» следить за порядком. Если эта ведьма причинит мне вред, Чудовище из Сумрака будет недовольно. Оно ее накажет. Да, накажет. Успокойся. Ты в безопасности».
Снова и снова он уговаривал себя успокоиться, но страх, панический, безотчетный, не отпускал. Разумом Чонгук понимал, что бояться нечего, и все равно не мог стряхнуть оцепенение, сковавшее тело. Незнакомка перед ним была так похожа на его насильниц! Так похожа! Высокая, грубоватая в чертах и движениях. Манеры, одежда, взгляд — все выдавало в ней бывшую воительницу. И этот шрам, рассекающий бровь, точно был получен в бою.
— Все в порядке? — Ведьма пощелкала пальцами перед его лицом. Ее голос доносился словно из-под земли. Звуки с трудом пробивались сквозь грохот крови в висках, сквозь бешеный стук сердца в грудной клетке. — Чегой-то ты такой шуганный?
— Ты бы с ним поаккуратнее, Лалиса. — К дереву подошла другая женщина, рыжая, вся в веснушках, и окинула Чонгука долгим, изучающим взглядом. Он ненавидел, когда на него смотрели так — оценивающе, с интересом, будто представляли без одежды. Смотрели как на красавчика. «Красавчик» — Чонгук терпеть не мог это слово.
— Поаккуратнее? — нахмурилась та, которую назвали Лалисой, и тряхнула косой челкой, падающей на глаз. Ее короткие волосы были черными, как воронье крыло, а единственная длинная прядь — покрашена в алый.
— Это же эльф, — объяснила рыжая, затем прижала большой палец к виску, остальные же — растопырила и покрутила ладонью в жесте, понятном даже чужеземцу. — Они все с приветом.
— С приветом? В смысле?
— Нельзя их трогать. Они от такого обращения могут кричать и падать в обмороки.
Лалиса прищурилась и покосилась на Чонгука с подозрением, будто опасаясь, что он и правда вот-вот заорет либо лишится чувств.
— Вообще что ли нельзя?
— Вообще. Не принято. Традиции такие. Дремучие. Вот ты его сейчас схватила за грудь, а завтра ушастый Владыка заявит, что несчастный обесчещен, и заставит тебя на нем жениться. Ну, то есть взять в мужья. — И, видя, как вытянулось лицо собеседницы, рыжая рассмеялась.
— Да не… Сдурела? — Лалиса отшатнулась от Чонгука, спешно вытирая ладони о бедра. — Не трогала я его за грудь. За одежду — не за грудь. Как тут грудь нащупаешь под всеми этими тряпками?
— Испугалась? — продолжала глумиться рыжая. — Ты что, не изучила эльфийскую культуру, прежде чем сюда приехать?
— Вот еще. Я в этой дыре ненадолго. Максимум на месяц. Отработаю свои косяки, эйхарри остынет и разрешит мне вернуться к службе. Я — боевая ведьма, а не нянька ушастым девственникам. Здесь даже мужика не пощупать так, чтобы он от этого не хлопнулся в обморок. Не-не-не. Чур меня, чур.
И к огромному облегчению Чонгука, Лалиса потеряла к нему интерес. Вместе с другими наблюдательницами она двинулась вперед по тропе и вскоре исчезла за деревьями. Когда звук шагов стих, Чонгук наклонился и подобрал с земли упавшую к ногам красную помолвочную ленту.
Невероятная удача, что место было пустынным и никто из эльфов не увидел, как Чонгука лапают у ствола сосны. Не хватало еще прилюдно оконфузиться перед свадьбой! Он в очередной раз огляделся, чтобы убедиться: свидетелей его позора нет — и на негнущихся ногах продолжил путь.
Оставшиеся триста метров до дома любимой Чонгук проделал словно во сне. Его трясло, в голове звенела пустота. Уже подходя к крыльцу, Чонгук понял, что стискивает зубы до боли в лицевых мышцах и заставил себя расслабить челюсть.
«Я в безопасности. Своих псов Чудовище теперь держит на коротком поводке».
Десять раз повторенная мысль помогла успокоиться, но утреннее чувство окрыленности было потеряно безвозвратно. Встреча на лесной дороге выбила почву у Чонгука из-под ног, вернуло прежнее ощущение уязвимости.
«В безопасности. В безопасности», — повторяя про себя, Чонгук поднялся по лестнице и трижды ударил специальным молоточком о дверь. Та открылась почти сразу. В проходе нарисовалась величественная фигура Намджуна. Чонгук открыл рот, собираясь поприветствовать будущего родственника, но тут взгляд упал поверх его плеча, и дыхание перехватило, ибо за спиной эльфа на лестнице в голубом шелковом платье стояла, положив ладонь на перила, Розанна. Она оказалась еще прекраснее, чем в его воспоминаниях. Изящная, как статуэтка, нежная, как лепесток розы.
Домой, в «Воль’а’ мир», Чонгук вернулся две недели назад, но свою возлюбленную увидел только сейчас. О Светлоликая, как же Розанна была хороша! Эти золотистые локоны, гладкая алебастровая кожа, талия, которую можно обхватить двумя ладонями.
Как и положено целомудренной девице, Розанна смутилась и опустила взгляд. Зачарованный ее красотой, Чонгук пробормотал все необходимые любезности и с разрешения хозяина переступил порог дома. Намджун что-то говорил. Чонгук слушал краем уха и отвечал невпопад. Сердце в груди колотилось, как бешеное. Вселенная сузилась до одной-единственной комнаты, до ступеньки лестницы, на которой застыла самая обворожительная дева на свете. Его любимая.
Чонгуку показалось, что над головой, прямо под крышей холла, засияло солнце, что все птицы в мире пробудились ото сна и принялись весело щебетать. Розанна. Он шел к ней, будто привязанный, шаг за шагом двигался в сторону лестницы — и вдруг остановился, будто с размаху налетев на стеклянную преграду.
Сердце, что еще секунду назад громко и болезненно стучало под ребрами, екнуло и сжалось до размера пылинки, кружащейся в воздухе перед его лицом. С площадки второго этажа на Чонгука смотрел Чимин. Один из троих эльфов, побывавших в плену и чудом избежавших насилия. Тот, кого Чонгук считал погибшим. Мужчина, знающий его постыдную тайну, способный рассказать эту тайну всем.
Комментарии