Сады, которые мы выжгли [ЧЕРНОВИК]

°°°Оглядываясь назад, я понимаю: мы не нашли друг друга. Мы просто одновременно заблудились и приняли эту общую потерянность за любовь°°°

Мою жизнь в семнадцать лет можно было описать одним словом: «почти». Это слово висело на мне, как слегка великоватое, но привычное пальто. Я была почти отличницей — четвёрки в зачётке соседствовали с пятёрками, но всегда находилась та самая «почти-пара», где я, задыхаясь от волнения, мямлила у доски, чувствуя, как предательский румянец заливает щёки и шею. Почти уверенной в себе — на сцене, в окружении таких же активистов, я могла организовать хоть космический полёт, но в тишине собственной комнаты меня часто грызла мысль, что всё это — просто хорошо отрепетированная роль. И почти взрослой — с папкой конспектов, ответственностью за младшие группы в лагере и умением варить макароны на всю семью, но с тщательно спрятанным под подушкой потрёпанным плюшевым зайцем, которого не выбросила только потому, что его уши до сих пор пахли детством и безопасностью.

Меня звали Ника. Русая челка вечно лезла в глаза, и я собирала волосы в небрежный, низкий хвост — практично и не приходилось думать. А вот глаза, по словам бабушки, я спрятать не могла. ««Голубые, как незабудки», — говорила она, покалывая спицами. — И такие же честные. Все твои глупые мысли в них, как на ладони». Я училась в педагогическом колледже и заканчивала второй курс. Моим личным министром обороны и главным источником тихого ужаса была Маргарита Павловна, преподаватель педагогики. Её взгляд не просто пригвождал к месту. Он, казалось, видел насквозь: твою невыученную тему, оправдание, которое ты только что придумал, и даже ту самую «почти»-уверенность, которую ты так старательно изображал. Она не кричала. Она могла минут пять молча смотреть на опоздавшего, пока в аудитории не становилось тихо настолько, что слышно было, как гудит лампа дневного света. Её принцип был железным и простым: опоздал — стоишь в дверях. Не в коридоре, а именно в дверном проёме, на виду у всех, как немой укор самому себе и живое пособие по пунктуальности для остальных. Ты становился частью интерьера — «памятником нерасторопности», как она любила повторять. И ты стоял там, глотая пыльный воздух коридора и чувствуя, как жжёт кожу под взглядами одногруппников, пока она не отпустит тебя кивком, холодным, как февральский ветер.

В тот четверг я выиграла у судьбы ровно тридцать секунд. Влетев в аудиторию за мгновение до её появления, я успела шмыгнуть на своё обычное место — за последнюю парту, рядом с Дашей. Моё сердце колотилось так, будто я пробежала марафон, а не два квартала от автобусной остановки. Я слышала, как по коридору цокают её каблуки — размеренно и неумолимо, как шаги палача.

- Чуть не попала, - прошипела Даша, не отрывая глаз от экрана, где мелькали сторис её Славы. - Сейчас она устроит разнос Колесову за не сданный конспект. Расслабься.

Даша была моей полярной противоположностью, мой личный торнадо. Она щёлкала тройки, как семечки, целыми днями сидела в телефоне и встречалась со Славой, после которых у неё в глазах стояла странная, осколочная пустота. «Он просто ревнует, Ник, — отмахивалась она, когда я осторожно спрашивала о синяке на запястье. — Это значит любит». Я не понимала этой логики, но и спорить не решалась. Её характер был острее бритвы.

И пока Маргарита Павловна буравила Колесова взглядом, как и предсказывала Даша, мои пальцы нащупали в кармане телефон. Не от скуки. От нервной привычки. От желания проверить, не случилось ли чего в том призрачном мире, который я сама, от тоски, создала у себя на телефоне неделю назад. Приложение для знакомств. Я скачала его на досуге, в один из тех вечеров, когда тишина в комнате начинала давить на виски, а будущее виделось бесконечным коридором одинаковых дверей. Просто чтобы отвлечься. Просто чтобы посмотреть, какие бывают люди «вне».

И вот оно. На еще не погасшем экране горело уведомление. Не от подруги, не от мамы. Из той самой цифровой кроличьей норы.

ВАША АНКЕТА ПОНРАВИЛАСЬ: ДМИТРИЙ, 18 ЛЕТ, ГОРОД N

Просто факты. Возраст, имя, город. Ничего личного. Но от того, что за сухой строчкой стояло красивое, твёрдое имя «Дмитрий», что-то ёкнуло внутри. Я нажала на уведомление.

Его профиль был поразительно скуп на детали. Ни списка увлечений, ни цитат, ни музыки. Но та единственная фотография говорила громче любой анкеты.

Он стоял, прислонившись к шершавой бетонной стене какого-то гаража или подъезда. Поза была небрежной, расслабленной, но в каждом мускуле читалась уверенность — не наигранная, а идущая изнутри. Высокий. Плечи широкие даже под объёмной чёрной толстовкой. Очень красивый, но не той гладкой, модельной красотой, а какой-то... резкой, почти грубоватой. Тёмные волосы, растрёпанные ветром или просто пальцами, падали на лоб, почти касаясь бровей. Он не смотрел в камеру. Его взгляд был устремлён куда-то в сторону, за пределы кадра, и в нём читалась не отстранённость, а сосредоточенность. Будто его застали в момент размышления о чём-то важном, и он даже не заметил, что его снимают.

На нём была простая чёрная толстовка, спортивные шорты, нелепо длинные, абсолютно белые носки и потрёпанные чёрные кроссовки. В этом нарочитом пренебрежении к «понтам» и дресс-коду была какая-то взрослая, не пацанячая уверенность. Он не пытался понравиться. Не улыбался, не «строил глазки». Он просто был. Существовал в кадре таким, какой есть. И от этого выглядел... настояще. Как человек, а не как образ. А потом мой взгляд скользнул ниже, к строчке «О себе». Там стояла одна-единственная фраза, от которой по спине пробежал холодок, смешанный с острым, щекочущим любопытством:

 «Во мне десять типов, и каждого нужно лечить».

Тогда, в ту секунду, это не звучало для меня ни диагнозом, ни криком о помощи. Это звучало загадкой. Загадкой, которую задаёт красивый, серьёзный парень. Мне даже в голову не пришла мысль о том, что его нужно «лечить» — это было слишком громко, слишком по-взрослому. Мне просто дико захотелось разгадать, что за этими словами стоит. Понять, что он имеет в виду. Поговорить с ним. Это было чистое, не отягощённое психологией любопытство, смешанное с глупым, юношеским волнением: «Он красивый. И он лайкнул мой профиль».

Я подняла глаза и встретилась со взглядом Даши. Она уже смотрела на меня, прищурившись. Её палец показательно постучал по её собственному телефону. Она всё поняла без слов. Её ухмылка говорила яснее ясного: «Ну что, подселa?»

Тогда мне хотелось засмеяться и отшутиться. Теперь я знаю, что в тот миг я уже проиграла. Не потому что хотела его спасти, а потому что позволила самой обычной, девчачьей мысли - «какой красивый» - открыть дверь для всего остального. Я ещё не знала, что за этой дверью не стоит загадочный принц. Там стоял лабиринт, из которого мне придётся выбиваться годами. Но в тот четверг всё, что я чувствовала, был сладкий, запретный трепет.

Звонок с пары прозвенел, как выстрел стартера. В коридоре, у окна, залитого слепящим светом, Даша выхватила у меня телефон.

- Ну-ка, покажи, - потребовала она, листая профиль. - Дмитрий... — она протянула имя с едкой усмешкой. - О, глянь-ка, проект. «Десять типов». Прямо заявка на реанимацию. Ты что, собралась в медсестры?

- Даш, отдай, - я попыталась выхватить, но она была проворнее.

- Ты хочешь написать? - она смерила меня взглядом, в котором читалась знакомая усталость от собственных ошибок. - Ну напиши. Раз уж начала эту игру. Но запомни: те, кто кричат о своих ранах в анкете, обычно хотят не лечения, а зрителей для своего цирка.

Она швырнула мне телефон обратно. Я поймала его и почувствовала, как он обжигает ладонь. Внизу экрана мигало поле для сообщения. Пустое. Белое. Бездонное.

Я обернулась к окну. По ту сторону стекла кипела обычная жизнь: студенты смеялись, кто-то курил, кто-то спешил на автобус. А я стояла на пороге. С одной стороны - моя старая, скучная, безопасная жизнь «почти». С другой - этот небрежный тёмный силуэт на фотографии и тишина, которая звала её нарушить.

Мой палец дрогнул. Я выдохнула. И написала то самое, роковое слово, которое разделило всё на «до» и «после».

«Привет...»