8 глава
Через неделю наступила новогодняя ночь. В Лилле она выдалась тихой и ясной: мороз лёгкий, без ветра, небо чёрное и звёздное, как будто город на один вечер решил не мешать небесам. Снег лежал тонким, нетронутым слоем, что было редкостью для последних дней года.
Габриэль пришёл к Селин после десяти вечера с бумажным пакетом, из которого выглядывали провода крошечных светодиодных фонариков — золотистых, тёплых, тех самых, что обычно мерцают на рождественских ёлках. В другой руке — термос с горячим глинтвейном, пряный аромат которого ещё на лестнице пробивался сквозь холод: корица, гвоздика, апельсиновая цедра, немного мёда и красное вино.
— Пойдём на крышу, — сказал он, когда она открыла дверь. Голос был чуть ниже обычного, с лёгкой хрипотцой от волнения. — Там сегодня звёзды. И почти никого внизу. Только мы и полночь.
Селин робко улыбнулась и кивнула. Она надела свой самый тёплый новогодний свитер красный со снежинками, а поверх бабушкин шерстяной платок с выцветшими розами. Они поднялись по узкой железной лестнице, которая поскрипывала под ногами, как старая колыбельная. Холод сразу обнял лицо, щипнул щёки, проник под воротник, но внутри уже разливалось другое тепло. Тепло от его присутствия, от предчувствия того, что они решили встретить новый год именно так: вдвоём, над городом, под открытым небом.
Крыша была маленькой, с низким парапетом. Габриэль расстелил старое шерстяное одеяло, которое днем тайком взял из архивного подвала. Оно пахло пылью, лавандой и чем-то уютно-старинным. Они сели, прижавшись спинами к кирпичной стене: плечом к плечу. Тишина была густой, почти осязаемой — только далёкий гул города внизу да редкие хлопки петард где-то далеко.
Габриэль начал развешивать фонарики на верёвке, которую Селин когда-то натянула здесь для «сушки рисунков». Один за другим маленькие золотые огоньки мягко и неярко вспыхивали, дрожа на морозном воздухе. Они отражались в её глазах, в его очках, в снегу на парапете, создавая крошечный, интимный космос прямо над ними. Свет был таким нежным, что звёзды над головой казались ближе, или это они сами поднялись выше?
Селин запрокинула голову. Небо было усыпано звёздами — яркими, колючими, живыми. Некоторые пульсировали, как крошечные сердца. Другие казались далёкими искрами, которые вот-вот сорвутся и упадут.
— Они как будто знают, что сегодня особенная ночь, — прошептала она, выдыхая облачко пара. — Решили не прятаться в облаках.
Габриэль открыл термос. Густой, пряный пар поднялся между ними: аромат специй, вина и апельсина смешался с холодом ночи. Он налил в две металлические кружки; металл был ледяным, но напиток начинал обжигать пальцы сквозь стенки. Когда она взяла свою кружку, их пальцы на миг соприкоснулись, но этого хватило, чтобы по коже пробежала волна тепла.
— Тогда давай загадаем желание, — сказал он тихо, глядя не на небо, а на неё. — Но не обычное. Такое, которое можно нарисовать или прожить.
Селин поднесла кружку к губам. Глинтвейн был сладко-жгучим, оставлял на языке привкус корицы и мёда. Она закрыла глаза, чувствуя, как тепло разливается по груди.
— Я хочу, — произнесла она медленно, почти шёпотом, — чтобы в новом году мы всё ещё умели вот так… сидеть вместе, смотреть на звёзды, и чтобы каждый раз, когда я буду рисовать, ты был рядом, даже если просто молчишь и смотришь.
Габриэль поставил свою кружку на одеяло. Повернулся к ней всем телом. Его дыхание коснулось её щеки, тёплое, с лёгким ароматом вина и специй.
— А я хочу, — ответил он, тоже шёпотом, — чтобы в новом году ты всё ещё носила этот ключ. — Он протянул руку и очень медленно провёл кончиками пальцев по серебряной цепочке на её запястье. Кожа под его прикосновением мгновенно покрылась мурашками. — И чтобы я всё ещё мог… вот так его коснуться, без страха, что ты спрячешь его. И чтобы каждый раз, когда ты будешь открывать тетрадь, я мог просто быть рядом.
Палец задержался на ключике, потом скользнул выше к внутренней стороне запястья, где бился пульс. Он почувствовал, как тот ускорился. Селин не отстранилась. Только чуть повернула руку ладонью вверх, доверяя, приглашая.
Воздух между ними стал густым, почти осязаемым. Фонарики мерцали, отбрасывая золотые блики на её ресницы, на его скулы, на снег вокруг. Где-то внизу, в городе, начали бить куранты. Габриэль наклонился медленно. Его губы коснулись её виска сначала дыханием, потом лёгким, почти невесомым поцелуем. Потом спустились ниже, к щеке, к уголку губ. Селин повернула лицо навстречу. Их губы встретились, мягко, вопросительно, как будто оба спрашивали разрешения у ночи.
Вкус глинтвейна смешался с её дыханием, с холодом морозного воздуха и теплом его кожи. Она подняла руку и коснулась его щеки холодными пальцами, но он не вздрогнул. Наоборот, прижал её ладонь своей, согревая. Поцелуй стал глубже, медленнее: губы двигались осторожно, нежно, как будто они учились новому языку, который не нуждается в словах.
Когда куранты пробили полночь: громко, торжественно, с эхом по крышам, они отстранились всего на несколько сантиметров. Их лбы соприкоснулись. Дыхание смешивалось: горячее, прерывистое, пахнущее специями, звёздами и началом чего-то нового.
— С Новым годом, Селин, — прошептал он, не открывая глаз.
— С Новым годом, Габриэль, — ответила она так же тихо. — Пусть он будет нашим.
Они сидели так ещё долго, обнявшись, закутанные в одеяло, с фонариками над головой и звёздами над ними. Город внизу взрывался салютами, но здесь, на крыше, было тихо. Только их дыхание, только мерцание огоньков, только тепло тел друг друга.
Когда мороз стал кусаться сильнее, Габриэль снял свой шарф — мягкий, шерстяной, пахнущий им самим, и накинул ей на плечи.
— Теперь он будет пахнуть и тобой, — сказал он.
Селин прижалась ближе, уткнувшись носом в его шею. Его кожа была тёплой, чуть солоноватой от холода.
— А ты будешь пахнуть мной, — ответила она. — Звёздами и новым годом.
Они спустились вниз только под утро, когда небо на востоке начало серебриться. Но даже в тёплой комнате мастерской холод ночи ещё долго оставался на их коже — приятный, памятный, полный обещаний.
Новый год начался с тёплого ветра в сердцах двоих.