Глава 24 - «Сквозь стекло тишины»
Прошло чуть больше трёх недель с выпускного. Мир будто разомкнулся — длинные, тёплые дни шли один за другим, липли к ладоням и затекали в окно утренним солнцем. Всё было будто как всегда — но не совсем.
Глеб всё ещё вставал рано. Заваривал зелёный чай, включал музыку. Иногда писал — не как раньше, не легко. Слово теперь приходило медленно, будто на цыпочках. В голове был туман, но он не замечал — пока всё не стало слишком… тихо.
С Аяной они виделись почти каждый день. Она стала уставать быстрее — «наверное, жара», — шутила она, вытягивая ноги на лавочке у фонтана. Она улыбалась, клала голову ему на плечо, тихо слушала, как он рассказывает про новые демки. И всё выглядело как счастье — такое, какое бывает летом между школьной жизнью и взрослой.
Но однажды она не пришла.
Он ждал. Потом написал.
— Ты где?
Ответа не было.
Прошёл час. Два.
Он позвонил — гудки и тишина.
Потом — ещё раз.
И только к вечеру пришло сообщение от Риты.
— Она в больнице. Срочно. Глеб, прости, я сразу не знала.
У него звенело в ушах. Он не спрашивал адрес. Он просто побежал. Глеб никогда не бегал так быстро.
---
Больница встретила его холодом кондиционеров, белыми коридорами и каким-то ощущением нереальности. Он вбежал в приёмное, сбив дыхание.
— Аяна Каноева. Где она?
Сестра посмотрела на него сочувственно и кивнула:
— Реанимация. Третий этаж. Только для родных.
Он поднялся всё равно.
Мать Аяны стояла в коридоре, опираясь о подоконник. Рядом — отец. У него тряслись руки.
— Что с ней? — Глеб не знал, как спрашивать. — Что произошло?
— Сердце… — выдохнула женщина.
— Что-то врождённое. Они не знали. Мы тоже… никто не знал. Она потеряла сознание утром. Просто упала.
— Сейчас?
— В коме. Подключена к аппарату. Врачи… шансы малы.
Глеб сел на скамью и уставился в пол. Его пальцы дрожали. Не от страха — от невозможности это осознать.
Мир вдруг стал каким-то стеклянным. Хрупким.
---
Ночью он не ушёл. Ему приносили воду, просили отдохнуть — он кивал, но не уходил. Он не мог уйти. Там — за дверью — была она. Его девочка, его свет. Его Аяна.
Ему позволили зайти на минуту. Палата — стерильная, с тусклым светом и бипканьем аппаратов. Она лежала неподвижно. Маска. Капельницы. Бледная.
Он сел на край кровати. Взял её руку. Тёплая. Живая.
— Я здесь, Ая. Я пришёл. Я не уйду.
Он не знал, слышит ли она. Но говорил. Говорил всё, что накопилось: о новой песне, о цветах, которые увидел по дороге, о том, как она умеет слушать — по-настоящему.
---
Каждый день он приходил. С утра и до ночи. Сидел. Молчал. Иногда включал музыку — не громко. Те песни, под которые они гуляли. Те, что играли в наушниках у реки. Он держал её ладонь и просто… был рядом.
Один раз она будто моргнула. Один — слабо, но точно. Он чуть не задохнулся.
Он держал это моргание в голове, как обрывок веры.
---
Однажды он пришёл с тетрадкой.
В ней — её почерк. Дневник. Её мысли.
Он читал вслух. Смущённо, мягко. Иногда улыбался. Иногда сжимал губы, сдерживая слёзы.
«Сегодня Глеб заснул, пока я говорила. Но мне было спокойно. Его дыхание — будто доказательство, что всё хорошо. Не знаю, что это. Но с ним — тепло. Не страшно.»
Он закрыл тетрадь, приложил к её руке.
— Всё будет. Обещаю.
---
Врач, молодой, с сединой у виска, остановился рядом однажды.
— Она держится. Мы не уверены, за счёт чего. Организм слаб. Но она борется.
— Скажите честно… она может… выйти?
— Есть шанс. Один на десять. Но есть.
— Что я могу сделать?
Доктор кивнул:
— Вы уже делаете.
---
Глеб не уходил. Он не пил кофе — только воду. Не слушал музыку — кроме той, что включал ей. Не писал ни одной новой строчки. Он просто жил в коридоре больницы.
Иногда, когда родители Аяны уходили на час, он оставался с ней. Говорил, как пройдёт всё, куда они поедут — может, к морю, может, просто на дачу с палатками. Что она снова будет смеяться. Что он будет рядом.
«Ты сильная. Я верю. Слышишь меня? Верю».
Она лежала, не отвечая. Но он знал — она слышит.
Потому что даже в этой тишине — между аппаратами и гулом — он всё равно чувствовал: она рядом.
Пока дышит — она борется.
А он — с ней.