Детство.
Ночь. Лёгкое, почти безжизненное дыхание доносится из каждой комнаты корабля. Все спят. Даже Айк. Даже Эо. Даже Ассми. И Чуц. Обычно ему не снятся сны. Он живёт в реальности, которую и без того тяжело выносить. Но сегодня — не «обычно».
Он открыл глаза.
Картон.
Сырые гофры давят на ребра, и первые вдохи отдают вкусом сырости и плесени. Он в коробке. На улице моросит — небо, будто пытается смыть с него его имя. Он встал. Нет — попытался.
Слишком резко — и обломанная кость, прорезавшая кожу в районе голени, тут же напомнила, что тело давно не ело. Кожа туго натянута на костяной каркас. Мышц почти нет. Пальцы скрючены, он еле держит равновесие.
Он делает шаг, и его ноги щёлкают, как хрупкий фарфор.
Он подходит к луже.
Глядит в отражение — и захлебывается ужасом.
Взгляд в грязной воде смотрит не взрослый он, не охотник, не боец. Это он — в четыре года. Серая кожа, глазницы — тени, одежда — обрывки тряпок, словно собранные с трупов. Его желудок кричит. Его руки трясутся. Его тело само идёт — к мусору, к гнили, к отбросам. Он идёт по переулку. Вонь. Спят в моче и блевотине изломанные, отравленные существа, которых никто не назовёт людьми — бомжи, наркоши, пустые оболочки. Всё в осколках, в плесени, в зловонии.
Проходя мимо, он видит — хлеб.
Засохший, облепленный мухами. Но еда.
Он тянется.
Но фигура шевелится. Бомж. Здоровенный, с грязными пальцами и лицом, из которого капает на грудь кислая слюна. Он не спит. Он смотрит. Он знает, зачем Чуц здесь.
— Ты, мелкий тварёныш…
Чуц бросается прочь. Сердце стучит, как молот по наковальне. Паника разрывает разум, холод в груди будто ломает рёбра.
Но он слишком слаб.
Слишком.
Сзади — удар.
Жуткий, животный хруст.
Голень ломается, будто сухая ветка. Боль — не боль. Это гной, который вылился в мозг. Он падает, визжа. Но не успевает крикнуть — бомж поднимает его за горло.
— Кто тебя, мразь, воспитывал? — сипит он вонючим перегаром, сжимая шею.
Чуц захлёбывается воздухом, его лицо синеет. Пальцы впиваются в его кожу — кровь проступает.
— Воровать вздумал?! Щенок!
УДАР.
Первый — кулаком в висок.
УДАР.
В челюсть — зубы вылетают. Он чувствует, как кровь заполняет его рот, нос, уши.
— Я тебя сейчас жизни научу!
Удары идут без ритма, как судороги. По лицу, по груди, по шее.
Один глаз лопается.
Шейные позвонки трещат.
Тело Чуца подёргивается, вырываясь — но руки как стальные тиски.
Он хочет умереть.
Он молится, чтобы умереть.
Но не умирает.
Бомж вдруг отпускает. Чуц падает, захлёбываясь собственной кровью, кашляя зубами. Его левая сторона лица полностью превращена в кашу. Правый глаз еле видит, но сквозь мутную пелену он различает ухмылку. Удар ногой — и всё гаснет.
Пустота.
Абсолютная.
Он висит — без веса, без формы. Без себя.
Но впереди — огонь.
Тусклый, красный, как гниющий свет.
Он вспыхивает. Исчезает.
Снова.
И снова.
И затем — удар, пылающий, как клинок, в правый глаз. Вопль застревает внутри.
Тьма.
Чуц очнулся. Лицо в крови.
Дождь стекает с его лба. Рядом — бродячая собака.
И...Тело.
Бомж. Точнее — его остатки. Голова — прибита к стене ржавым гвоздём. Рука — висит на коже. Ноги — вывернуты, как у сломанной куклы. Поза — будто его разорвали изнутри. Чуц не чувствует ничего. Ни страха. Ни злобы. Ни облегчения. Только холод собственной крови, которая капает с его подбородка, и беззвучное «спасибо» — тому, кто это сделал.
В луже, Чуц видит свое отражение. Полностью изуродованное лицо, все в садинах, синяках. Но он видит что помимо всех садин и крови, его правый глаз стал полностью чёрным, а в центр яскрился темно красный огонек...
Он просыпается.
Весь в поту. Грудь ходит ходуном. В глазах — паника. Он дрожит. Руки не слушаются.
Это был сон.
Нет — воспоминание.
Его жизнь. Его ад. Его детство.