Часть 44
Его губы плотно сжаты, когда он смотрит на меня сквозь густые ресницы.
— Кажется, ты видишь все и совсем ничего.
Я медленно встаю, убеждаясь, что он видит, насколько я зла. На мне кожаные леггинсы, которые нашла в коробке Дженни для пожертвования. Они издают звук, когда пересекаю комнату и направляюсь к Чону. Он напрягается, и я наслаждаюсь этим, будучи непредсказуемой.
— Я останусь, но только ради Соми, — говорю я, проходя мимо него в свою комнату.
***
Жизнь — как карусель из четырех времен года. В основном непредсказуемая. Счастливая. Иногда нет. Полноценная. Испытывающая тебя на прочность. Нарушишь этот порядок, и она все равно отбросит тебя в тот или иной момент. Я поняла, что радикальные изменения могут быть внутренними или внешними. Объехать через всю страну, чтобы все прояснить. Изменить отношение к кому-либо, чтобы обрести душевный покой. Однако смысл в том, чтобы бунтовать, когда сменяются эти времена года. Хотя бы для того, чтобы утолить свою жажду.
***
Дженни безвольно сидит в инвалидном кресле, руки на коленях сжаты в кулаки. Она говорит мне, что больше всего злится на свои руки, потому что из-за них она не может держать Соми. До этого момента я ни разу не слышала, чтобы она жаловалась на то, что весь день сидит в инвалидном кресле, а ее худые ноги становятся еще тоньше. И она никогда не упоминала о синяках, которые тянутся от ее живота до колен синевато-фиолетовыми пятнами. Однако, ее руки...
Дважды я ловила ее сидящей на них, пытающейся использовать вес своего тела, чтобы расправить пальцы. Когда это не срабатывало, она плакала и начинала задыхаться. Тогда я думала позвонить Чону домой, чтобы он успокоил ее. Позже, она спрашивает об этом свою медсестру, выглядя смущенной, но в целом решительной.
— Тело — не лист бумаги; не получится положить на него что-то тяжелое и ожидать, что оно выпрямится. Дай ему время, — говорит ей медсестра. Я вздрагиваю от такой бессердечности и пытаюсь притвориться, что не слушаю. Ночью, после того как Чонгук уходит на работу, а я остаюсь за главного, натираю ее руки кунжутным маслом. Ее кожа сухая и ломкая, как старое дерево.
Она закрывает глаза и стонет, когда я выпрямляю ей пальцы, массирую суставы и аккуратно дергаю, пытаясь вернуть их в нормальное состояние. Изменилось не только ее тело, но и дух. Позитивная Дженни, чирлидерша, оптимистка, девушка, поющая под дождем, исчезла. Теперь она — бесплодна. Скрюченная. Угрюмая, молчаливая, ее глаза из блестящих превратились в тускло-матовые. Мы с Чонгуком шепчемся об этом по ночам и пытаемся придумать, как вернуть ее. Я договариваюсь, чтобы ее стилист пришел в дом, помыл и подстриг ей волосы. Поначалу она кажется взволнованной, но потом, через несколько часов, передумывает. Чтобы убедить ее, нужен Чонгук. Он скажет ей, что смена имиджа пойдет ей только на пользу. В день, когда должен прийти Джо, Дженни ведет себя еще тише, чем обычно. Когда я спрашиваю, не хочет ли она подержать Соми, она отказывается, качая головой. Джо звонит в звонок пораньше и приносит Джен ее обычный кофе и букет ярко-розовых пионов. Я обнимаю его и корчу гримасу, когда он спрашивает, как она.
— Я позабочусь о ее ранах, — говорит он. Джо Бэй натурал; мы хотим, чтобы он был геем, но увы это не так. Он всегда был неравнодушен к Джен, вот почему он готов приезжать домой. Сегодня я благодарна, что он обычный парень.
— Флиртуй больше, — шепчу я. — Посмотрим, сможешь ли ты заставить ее улыбнуться. — Он подмигивает мне и уходит к Дженни. Все идет хорошо, пока двадцать минут спустя она не замечает себя в зеркале. Затем начинает плакать и просит Джо накрыть зеркало полотенцем. Она умоляет Джо коротко подстричь ее, а когда я начинаю спорить, просит меня уйти. Джо настораживается, когда я закрываю дверь. Он не знает, что делать. Когда они появляются час спустя, у Ким стрижка «пикси». Я начинаю переживать за свою жизнь. Чонгук меня убьет. Джо корчит гримасу «заткнись, черт возьми», пока я продолжаю улыбаться и оставаться на позитиве.
— Ты стала другой, более роковой! Хочешь немного творога с ананасом?
— Мне все равно, что ты думаешь, — огрызается Дженни, когда видит выражение моего лица. — Ты не почувствовала этого запаха, когда я была в отключке.
Она права. Ее мать вымыла ее, когда она очнулась от комы. Она сказала нам с Чоном, что потребовалось три шампуня, чтобы избавиться от запаха на волосах.
Когда Чонгук возвращается домой с работы, он не упускает ни секунды, чтобы не потрогать ее волосы, как будто это самая красивая вещь, которую он когда-либо видел. Дженни сияет, выглядя облегченной. Я прячусь на кухне, снова и снова намывая одни и те же бутылки, пока он не появляется. Я жду, что он разозлится, но он говорит об ужине.
— Ты не сердишься на меня? — спрашиваю я. — За то, что позволила ей отрезать волосы?
— Нет. — Он зажигает конфорки на плите, зажав пончик между губами.
— Она счастлива. Если счастлива она, то и я.
— Хорошо, — говорю я.
— Хорошо, — говорит он. — Завтрак на ужин?
Дважды в день я готовлю ей коктейли, наполненные обещаниями. В интернете сказано: первоклассные фрукты осветлят вашу кожу; капуста заставит волосы расти. Льняное семя и Омега-3 избавят от хандры. Пить мои волшебные коктейли — единственное, что она делает с энтузиазмом, высасывая последние капли из соломинки, а затем почти сразу же протягивает руку, чтобы потрогать свои волосы. Пару минут она выглядит удрученной, когда понимает, что ее постригли, а потом на ее лице появляется решительное выражение. Мы с Соми смотрим на все это с оптимизмом.
— Она скоро поправится, — говорю я Соми во время нашей дневной прогулки. — И тогда ты познакомишься со своей настоящей мамой. — Соми что-то бурчит, затем грызет свою ногу, ее волосы троля мягко развеваются на ветру. Я чувствую себя виноватой за то, что сказала Соми, что Делла, которую она знает, не ее настоящая мама. Может быть, это просто то, кем Ким сейчас является, и это нормально. Так или иначе она все равно будет любить свою маму. Во время нашей следующей прогулки я рассказываю ей, что нужно принимать людей такими, какие они есть, а не использовать их в собственных целях. Соми плачет всю дорогу домой, и я говорю ей не быть эгоисткой.
Единственный раз, когда Джен не выглядит грустной, — когда Чон дома. Если честно, это, наверное, единственный раз, когда мне не одиноко. Широкоплечий, с улыбкой на лице, он входит, неся цветы, или подгузники, или еду на вынос, и мы с облегчением выдыхаем. Когда он входит в дверь, скидывает туфли и кричит: «Дженни, я дома!» с поистине ужасным кубинским акцентом. Когда Соми слышит его голос, то начинает дергать руками и ногами и, когда он берет ее на руки, она забывает обо всем на свете. Все это вызывает у меня слезы — эмоции — тот факт, что я вторгаюсь в их жизнь. Кроме того, я ревную, потому что у меня никогда не будет такой жизни. Мне никогда не пережить подобного. Во всяком случае, не с Чоном и Соми. Они не моя семья. Ненавижу сон, который заставил меня думать, что у меня все будет именно так. Вместе с Чоном и Соми. Я теряюсь во всех этих неприятных мыслях, пока Чонгук не ставит свои пластинки. Когда музыка разливается по всему дому и маленькая семья — плюс один человек — встречает его, он направляется на кухню готовить ужин, держа Соми в одной руке и помешивая другой. Сегодня вечером я стараюсь не смотреть, как он напевает ей, насыпая что-то зеленое в кастрюлю и закрывая крышкой. Она такая маленькая в его объятиях, такая умиротворенная. Я хочу жизнь Дженни.
— Иногда, когда ты смотришь на Соми, то начинаешь переживать, — говорю я Чону, пока мы моем посуду после ужина. Его глаза сосредоточены на воде, но он улыбается. Я не совсем понимаю, почему мы моем посуду таким образом, когда есть посудомоечная машина. Может быть, это потому, что это дает нам немного больше времени побыть на кухне.