Часть 41
Я обхватываю живот руками и наклоняюсь вперед, пока голова не касается приборной панели. Это не то, что происходит в реальной жизни; это было похоже на какой-то специальный выпуск по телевизору, мыльная опера. Тот факт, что это происходило с моей лучшей подругой, казался немыслимым. Это все не по-настоящему. Я приезжала в больницу, и с ней все было в порядке, она сидела в постели, держа Соми на руках, ее волосы были совершенные и блестящими, уложенными до идеала, чтобы каждый мог войти и сказать: «О Боже мой! Не могу поверить, что у тебя только что родился ребенок!»
- Как малышка? - Спрашиваю Чона. - Соми?
- С ней все хорошо, - говорит он. - Даже замечательно.
- Есть еще кое-что, - начинает он.
Господи, что?
- Им пришлось сделать ей экстренную гистерэктомию.
Меня пробирает дрожь. Проходит по всему телу и выходит из кончиков пальцев. Дженни была из большой корейской семьи. Ее мать смогла родить только троих, прежде чем врач сказал ей, что еще один убьет ее. С тех пор, как я себя помню, мать Дженни готовила ее к тому, чтобы у нее самой была большая семья, о которой она сама всегда мечтала. Ее старший брат, Джин, был холостяком. Он не собирался остепеняться, а ее сестра, Джиа, была лесбиянкой. Никто в семье не хотел разговаривать с Джией, которая жила в Нью-Йорке со своей спутницей и их тремя собаками-спасателями. «У нее даже нет родословной, - однажды сказала Дженни о собаках Джии. Она просто собирает всех дворняг». Этого никто не сказал, но было ясно - Джен станет той, кто понесет большой семейный факел. Если она проснётся, это раздавит ее.
Поскольку сегодня суббота, больница переполнена. Повсюду навещающие семьи, дети, крепко держащиеся за руки родителей. Я должна напомнить себе, что не все собрались здесь ради чего-то грустного. Рождались дети, удалялись камни в почках, спасались жизни. Чонгук хватает меня за руку и ведет по коридорам, к лифту, пока мы не оказываемся на пятом этаже. На этом этаже тихо и мрачно. Пытаюсь игнорировать панические мысли, которые приходят в голову, но они слишком громкие. Они отправили ее сюда умирать и попросили ее католическую семью привести священника.
Мы проходим мимо поста медсестер в палату в конце коридора. Я дышу ртом, боясь того, что эти запахи заставят меня почувствовать. «Беггиро» написано над дверью.
Взяв себя в руки, задерживаю дыхание, сжимаю руки в кулаки. Дверь открывается, и взгляд фокусируются на больничной койке. Она вся перетянута: красными, белыми трубками, и все они соединяются с механизмами, которые стоят рядом с ней, как часовые. Они шумно борются за ее состояние здоровья сигналами, щелчками и гудением. Ее мать сидит в кресле справа от нее, а брат спит на раскладушке. Меня обнимают, со мной говорят сквозь слезы и произносятся случайные слова, которые я хорошо выучила за эти годы. Только когда они оставляют меня, подхожу к кровати и смотрю на свою лучшую подругу. Рефлекторно закрываю рукой рот, и я сдерживаю крик. Это не Дженни. Теперь нет.
Она опухла, и вся в синяках; ее лицо тускло-бежевого оттенка, как вареные макароны. Я хочу убрать волосы с ее лица - почему никто этого ещё не сделал? Она беспомощная и грязная. Когда я оборачиваюсь, Чонгук стоит у двери, склонив голову, как будто ему больно смотреть на нее. Касаюсь ее рук, сложенные на животе, на них все еще остатки розового лака для ногтей. Они холодные, поэтому натягиваю одеяло, чтобы укрыть их. Как кто-нибудь догадался, что ей холодно, если она не может этого сказать? Я хочу ей кое-что сказать. Попросить, чтобы она проснулась и встретилась со своей малышкой, но я парализована шоком.
Ощущаю руку на своей спине - мать Дженни.
- Иди к Соми, - говорит она. - Тебе будет полезно. Дженни будет здесь, когда ты вернешься. Можешь, прийти завтра и посидеть с ней.
Я киваю, вытирая нос рукавом. Чонгук отвозит меня в их маленький домик в Форд Лодердейл. По радио играет Кит Сует: «Но я должен быть сильным, ты поступила со мной неправильно». Вдруг у меня ужасно болит голова. Двоюродный брат Дженни, Джери, присматривает за Соми, говорит он мне. Я не говорю ему, что Джери употребляет кокаин пять дней в неделю забавы ради или что он проходил курс реабилитации от героина. Когда мы приходим, он читает журнал на диване.
Он подносит палец к губам, чтобы сказать нам, что Соми спит. Он дружелюбно обнимает меня, и я чувствую запах алкоголя в его дыхании. Я всегда спокойна с Джери. Но не в восторге от того, что он пьет, пока сидит с ребёнком. Ни с каким-либо ребенком, а особенно с этим. У меня возникает желание сказать ему, чтобы он уходил и больше не возвращался. Вместо этого я, извинившись, ухожу в ванную. Странно видеть детские вещи, разбросанные по комнате Дженни: качели, люльки, мягкие розовые одеяла. Когда я выхожу из ванной, Джери нет. Чонгук стоит в дверях гостиной, руки в карманах. Он не смотрит на меня; он ни на что не смотрит.
- Чонгук, - говорю я. Он слегка вздрагивает, а затем встряхивает головой, будто просыпается ото сна.
- Хочешь познакомиться с Соми? - мягко спрашивает он.
- Да, с удовольствием.
Он ведет меня в заднюю спальню. В доме пахнет свежей краской, и еще до того, как он открывает дверь в детскую Соми, я уже знаю, что Дженни выкрасила комнату в розовый. Он яркий, а не тот, который я ожидала. Стою минуту в комнате, моргая от цвета, прежде чем глаза фокусируются на кроватке у стены. Чёрного цвета. Я слышу шорох изнутри, как будто она только что решила проснуться. Чонгук стоит рядом с кроваткой и ждет, когда я подойду. Это кажется... странным. Мои ноги утопают в ковре. Руки до нелепости сжаты. Сначала я вижу ее волосы, выбивающиеся из-под пеленок. Похожие на волосы тролля, пучок черного на фоне кремово-белой кожи. Ее глаза открыты, светло-голубые, как у всех новорожденных. Ее рот открывается, чтобы издать крик, и я удивляюсь тому, насколько он мягкий и нежный. Я беру ее на руки. Ничего не могу с собой поделать. Она самое совершенное существо, которое когда-либо видела.
- Соми, - говорю я. - Это твоя тетя Лиса. - Нюхаю ее голову, а затем целую. Я несу ее к пеленальному столику и раскрываю ее. Хочу увидеть остальное - ее крохотные, как у птички, ножки и идеальные маленькие пальчики на руках и ногах. Я так увлечена, что забываю, что Чонгук в комнате.
- Прости, - говорю я. - Ты сам хотел это сделать?
Мне стыдно. Я просто вмешалась, не спрашивая. Чон улыбается, качает головой.
- Продолжай, - говорит он. - Вы должны узнать друг друга получше.
Этих слов достаточно, потому что я обожаю детей. Чонгук идет за бутылочкой, пока я меняю ей подгузник. На полпути начинаю плакать. Дженни. Она даже не взяла на руки свою маленькую девочку. Мне кажется, что во всем этом виновата я. Мне стоит остаться и помочь им. По крайней мере, пока Дженни не поправится. Я должна поступить правильно по отношению ко всем им. Особенно после всего, что сделала.
Остаток ночи Чонгук и я по очереди сидим с Соми. Я бы взяла все смены и дала ему поспать, но Чон говорит, что, просыпаясь с ней, он чувствует, что что-то делает, а ему нужно чувствовать, что он чем-то занят, иначе сойдет с ума. Я сплю в кабинете напротив детской Соми, и каждый раз, когда она просыпается и слышу ее тихий плач, мне хочется побежать в комнату. Когда наступает очередь Чона, я переворачиваюсь на бок, чтобы их слышать. Он поет ей. Так нежно, и это заставляет меня чувствовать то же самое, что и в Рождество - словно в нем так много хорошего и столько надежды. Это кажется таким неправильным, что слышу то, что должна слышать Дженни. Как будто я подслушиваю чью-то чужую жизнь.
На следующий день к нам приезжает брат Джен, чтобы присмотреть за Соми. Он приносит нам кофе в бумажных стаканчиках и грибную фриттату, которую приготовила мама Дженни. Мы хватаем свой кофе и ведем светскую беседу, пока Чонгук не предлагает нам уехать через пробки. Мне не нравится оставлять Соми с Джином; в старших классах он курил много марихуаны и поджигал вещи. Прошло семь лет, но он до сих пор не выглядит как взрослый человек. Я говорю об этом Чону, когда мы в машине.