Часть 28
— Вау, — восклицаю я.
Засмущавшись, Минатозаки опускает голову. Здесь много места, деревянные балки и бетонный пол. Мне кажется, или тут пахнет соленой водой?
— Я ничего не делаю с этой частью. Подумывала о том, чтобы открыть ее для общества. Позволить им использовать это пространство для встреч и прочего.
Я следую за ней вверх по лестнице в гостиную.
К моему облегчению, я вижу, что здесь намного уютнее. Небольшая кухня освещена мягким светом, и там стоят три зеленых барных стула. Сана одержима свечами, фиолетовым цветом, и фиолетовыми свечами. Конечно, для меня это не новость. Я смотрю на ее татуировки и быстро отворачиваюсь, когда она поворачивается ко мне лицом.
— Кухня и гостиная, — говорит она. — Знаю, знаю. Я просто люблю этот цвет. Из кухни/столовой коридор ведет к двум спальням. Сана открывает дверь слева, и я сдерживаю улыбку, когда вижу большие окна и люк в крыше.
— Ух ты, — выдыхаю я, заходя внутрь. — Не спальня, а мечта.
— Она твоя, — улыбается Сана. В комнате стоит двуспальная кровать и две тумбочки. Я собираюсь заполнить полки всяким барахлом: бумагой, жвачками, заколками для волос.
Когда я оборачиваюсь, то вижу большой дубовый комод и дверь в мою собственную ванную.
— Шкаф в ванной, — говорит она мне. — Я живу по соседству. Пожалуйста, не здоровайся со мной по утрам.
Не могу представить ее себе иначе, как веселой и дружелюбной, но ладно.
Сана не показывает мне свою спальню. Она тоже фиолетовая? Или вопреки всем правилам она синего цвета? Если ли там гигантский плакат с Чонгуком или огромные плюшевые медведи? Она ведет меня в читальный зал, который на удивление заполнен красками.
— Почему она не называется покрасочной мастерской? — спрашиваю я.
Сана выглядит смущенной.
— Не знаю.
После этого говорить особенно не о чем, потому что ее картины прекрасны. Действительно, нечестно быть такой красивой, как Сана, и к тому же обладать таким талантом. Я теряюсь во всей этой воде, в этой ряби.
В них так много мотивов и вариаций. На одних картинах вода прозрачнее, чем на других. Под поверхностью виднеются гладкие белые камни или немного песка.
— Вау, Сана. В них так много скрытого смысла. Они прекрасны. — она смущенно опускает голову. Мне нравится в ней это. Скромные художники всегда производят на меня впечатление. Она выглядит очень неловко, поэтому я прошу показать остальное. Закончив экскурсию, она помогает мне отнести чемоданы в дом, и я выписываю ей чек.
— Почему ты рисуешь рябью? — спрашиваю я, когда она идет к холодильнику. Сана спотыкается. Не сильно, но заметно.
Она отвечает, но стоит спиной ко мне, а я недостаточно хорошо ее знаю, чтобы заметить изменение в ее голосе.
— Причина и следствие, — отвечает она. Когда оборачивается, в руке у нее бутылка воды. Она отвинчивает крышку и делает глоток. — Мы думаем, что можем контролировать свою жизнь, но наша жизнь контролирует нас. И все, что касается нашей жизни, управляет нами. У людей меньше власти, чем они думают. Это просто реакции, которые мы контролируем.
Она говорит это с такой убежденностью. Отчасти я в это верю.
— Значит, мы все просто сидим и ждем, когда что-то начнет покрываться рябью? — спрашиваю я.
Что заставило меня увидеть этот сон? Конечно, это была не я. И все же этот сон перевернул мою жизнь. Он заставил меня все изменить.
— Думаю, да, — произносит она.
— Но в наших силах выбирать, как реагировать. Это кое-что значит. — Я расстраиваюсь, и не знаю почему.
Сана пожимает плечами.
— Так ли это? Или прошлые переживания управляют нашим выбором? Но я знаю, это страшная мысль.
— Мне нравится математика, — выпаливаю я.
Сана смеется.
— Мне не нравится думать, что у меня нет права выбора, — признаюсь я. — Это возможно и правда, но она пугает меня.
— Поэтому мы и занимаемся искусством, Лиса, — говорит Сана. — Искусство — это война против того, что мы не хотим чувствовать. Это битва цвета, слов, звука и формы, и она бушует за или против любви.
Боже, Чон, ты чертовски глуп. Дженни?
Я хочу, чтобы Сана мне все рассказала. Как будто мне нужно знать, кто я и почему я не очень хорошо рисую. И я хотела бы узнать в чем смысл жизни, потому что думаю, что у нее есть ответ.
Она спрашивает, не голодна ли я, и я вру, говорю да, хотя только что поела. А потом наблюдаю за тем, как она готовит Панини в модном прессе. Она выжимает апельсины вручную и протягивает мне чашку сока. Он сладкий и с мякотью. Никто еще не выжимал для меня апельсины, разве что парень из «Джамба Джус».
За эти две минуты я узнала от Сане больше, чем за всю историю человечества.
— Я бы хотела, чтобы ты научила меня всему, что знаешь о жизни, — прошу я. — Ты готова сделать это?
Она оборачивается и бросает мне апельсин. Он бьет меня по лбу.
— Я ничего не знаю о жизни, — смеется она.
— Ладно, но я пытаюсь найти себя.
Сана ухмыляется.
— Это, моя дорогая, самая страшная вещь, которую ты когда-либо сделаешь.
— Почему это?
— Потому что тебе может не понравиться то, что ты узнаешь.
***
Я переезжаю с малым количеством вещей: в основном это одежда, обувь, и фотографии. Из моей спальни открывается вид на воду, и впервые за шесть недель, я просыпаюсь каждое утро в страхе, что эту новую жизнь у меня отнимут так же, как и ту, что я любила.
Мне снятся кошмары о необходимости покинуть Порт и консервный завод. Каждый сон заканчивается тем, что Рэндж Ровер погружается в воду позади парома. Днем я работаю в галерее, помогаю Элейн с книгами, продажами, и отправляю товары покупателям из других штатов и стран.
Мне нравится это; работа спокойная, и Элейн в основном держится особняком. Иногда мы с Саной обедаем вместе, а в другие дни я беру с собой бутерброд в гавань, где брожу и читаю названия лодок, пока не приходит время возвращаться. «Ты не можешь принуждать себя», — говорит Сана, когда я швыряю кисть через всю комнату. Я вообще ни в чем не могу преуспеть, но очень хочу. Этого достаточно, чтобы мои руки и разум постоянно двигались между красками, глиной и словами. Отказываюсь делать лишь то, что уже делала раньше. Для этого нужна дисциплина, поскольку люди привыкли к привычному. Я не ем свои обычные хлопья, не пью соевый латте со сплендой. ( Спленда — искусственный подсластитель на основе сукралозы). Не смотрю реалити-шоу, и не читаю любовные романы, чтобы заполнить свою жизнь тем, чего мне не хватает. И я не пишу Чону. За исключением того единственного раза. Но в основном я не пишу ему смс. И вот однажды он сам пишет мне, после самой продолжительной паузы, в течение которой мы не общались. Я прогуливаюсь вдоль причала, фотографирую лодки, когда на экране появляется его имя. Я нервничаю, открывая сообщение. Глупая. Или, может и нет, так как не хочу, чтобы он знал, что я живу на консервном заводе с Саной.
Ч: Ты не можешь просто переехать ко мне домой и больше со мной не разговаривать.
Почему нет?
Ч: Значит ты правда не разговариваешь со мной?
Нет! Я этого не говорила.
Ч: Где ты живешь?
Тьфу. Блин. В любом случае, это не его дело. Я не обязана отвечать, и не буду это делать.
У меня есть соседка. Сана. Я снимаю у нее комнату.
Покусывая ноготь, жду, когда появятся точки, оповещающие, что он пишет ответ, но этого не происходит. Боже, будто у меня нет никакого самоконтроля. Никакой силы воли. Я подумываю о том, чтобы написать ПСИХ! Но подобными вещами я тоже не занимаюсь. Боже, мне нужно было делать все по-другому.
Я пишу: псих
И потом: Шучу. о психе. Не о Сане. Я правда с ней живу.
И еще: Она классная. Мне плевать, что ты думаешь.