забытая любовью

История, одной девочки, которая никак не могла пережить всё, что с ней случилось. Её звали Тесса, она была забытым третьем ребёнком Тильды, и сестрой для Эндрю и Аарона.
После того, как Тильда родила близнецов, через некоторое время она снова забеременела от одного из своих друзей наркоманов. Поэтому Аарон, живя с матерью в то время, не мог помнить об этом, а Эндрю точно не знал. За своей беременностью Тильда не следила, денег на аборт не было, поэтому пришлось рожать. Но не смотря на всё вышеперечисленное девочка родилась совершенно здоровой, правда по весу недобирала, но это было не значительно. После её рождения, Лютер уговорил сестру отдать ребёнка семье его знакомых, которые не могли завести детей, ну как уговорил, особо то уговаривать и не пришлось.
Так Тесса и отделилась от своих братьев и осталась совсем забытой.

Часть 1

Пять лет своей жизни Тесса была счастлива. Её приёмные родители души в ней не чаяли, и она отвечала им самой искренней любовью. Её мир был полон тепла и заботы.
Всё изменилось, когда в семье появился родной ребёнок. Вся любовь и внимание родителей ушли к нему. Тесса стала не нужна, как надоевшая игрушка. Как можно объяснить маленькому ребёнку, что его разлюбили? Никак.
Сначала Тесса плакала и пыталась всеми способами вернуть к себе внимание. Но родителям был не нужен чужой ребёнок. Их это больше не волновало.

Так прошло два года. Два года полного одиночества. Девочку словно не замечали, с ней не разговаривали. Она тихо бродила по дому, стараясь никому не мешать. От былой весёлой девочки не осталось и следа.
Когда Тессе исполнилось семь лет, родители решили, что лишний ребёнок им только мешает, и отвезли её в детский дом.
Именно там она узнала, что была приёмной. В последний момент она спросила у отца всего одно слово: «Почему?» Он честно всё объяснил: что она неродная, что их чувства прошли. Он сказал «прости» и ушёл.
Семилетняя Тесса осталась совершенно одна. В тот миг её детство кончилось. Она поняла слишком много горьких истин для своего возраста, и её прежний мир рухнул.

Часть 2

Жизнь в детском доме была горькой пилюлей, которую приходилось глотать каждый день. В своей прошлой, богатой жизни Тессу почти не замечали, но там хотя бы было тихо, чисто и сытно. Здесь же всё было иначе: постоянный шум, гам, скученность. Воздух в общих спальнях был спёртым и густым от запахов немытого тела, дешёвого мыла и тоски. Общая столовая, где вечно не хватало места, общий душ с ржавыми подтеками и вечно засорённый туалет — всё это давило, напоминая о статусе. О статусе «никчёмного».
Брошенные дети никому не нужны — это был не просто факт, это был фундаментальный закон этого места. Воспитателям было плевать, одет ли ты, сыт ли ты по-настоящему или просто заглушил желудок куском хлеба. Их обязанность заключалась в том, чтобы поддерживать видимость порядка. А порядок здесь поддерживали старыми, проверенными методами, несмотря на все запреты. Избиение линейкой, ремнём или просто рукой считалось нормой, привычным языком общения. Почти у каждого ребёнка были вечно разбитые колени от «стояния на горохе», красные, полосовые следы от ремня на коже и впалые, бледные щёки от постоянного недоедания. Дети были разные — тихие и буйные, — но объединяли их одни и те же пустые, испуганные глаза.
Тессе казалось, что хуже уже некуда. Она еще не знала, что всё это были лишь «цветочки».
В восемь лет её усыновила семья, где почти все дети были из приютов. На первый взгляд, это был шанс. Но он рассыпался в прах всего за несколько месяцев. К ним часто приходил друг семьи, мужчина по имени Дрейк. Он уделял Тессе слишком много внимания. Когда они оставались наедине, он садился рядом слишком близко, его дыхание становилось тяжёлым. Он говорил сквозь зубастую улыбку, что она похожа на его младшего брата, Эндрю, которого он очень любил, и что хочет полюбить так же и её. Во время этих слов его руки, холодные и влажные, ползали по её плечам и спине, а гримаса на его лице — нечто среднее между улыбкой и оскалом — заставляла сердце девочки бешено колотиться от животного страха.
Однажды он перешёл ту самую грань. Кто-то из старших детей увидел. Поднялся шум. Но Дрейк, взрослый, уверенный в себе мужчина, легко убедил всех, что это она, восьмилетняя, «запрыгнула» на него. Что он — жертва развратной маленькой манипуляторши. Абсурд? Более чем. Но его слово оказалось весомее её немого, перекошенного ужасом лица.
Её вернули обратно. И знаете, что бывает с детьми, которых возвращают в приют во второй раз? Особенно с такой «историей»?
Их перестают замечать окончательно. На них ставят клеймо. Начинается тихое, методичное угнетение.
Детский дом превратился для Тессы в ад. Шепотки за спиной, толчки в коридоре, еда, которую «случайно» опрокидывали на пол. А потом в дело вступили старшие мальчишки. Они стали затаскивать её в подсобку, зная, что звуки из-за двери никого не интересуют. А воспитатели? Они смотрели в стену, делая вид, что ничего не происходит. Их молчаливое согласие было хуже любого крика.
Но у всего есть предел. В один из дней что-то внутри Тессы щёлкнуло. Один из главных обидчиков снова загнал её в угол, его руки тянулись к ней, а на лице играла тупая, самодовольная ухмылка. И вместо того чтобы съёжиться, Тесса с тихим рыком бросилась вперёд. Она изо всех сил толкнула его, и он, не ожидая такого, полетел навзничь, ударившись головой о бетонный пол.
Звук был глухой, влажный. И наступила тишина, которую нарушил сначала стон, а потом и детский, испуганный плач. Но плакал не она.
Тесса смотрела на кровь, растекающуюся по серому бетону, и на её лице впервые за долгое время появилась улыбка. Не детская, радостная, а холодная, хищная. Эти слёзы и эта кровь врага согревали её изнутри, наполняя пьянящим чувством торжества. Ей нравилось видеть, как тот, кто недавно безнаказанно распускал руки, теперь беспомощно рыдает и корчится от боли из-за неё.
Ощущая себя победителем, она не остановилась. Взгляд её упал на старую деревянную табуретку, заваленную тряпьём. Словно в тумане, она схватила её и с тихим свистом обрушила на лежащего мальчика. Удар, другой — она уже не соизмеряла силу. Её остановили лишь тогда, когда другие мальчишки, опомнившись, оттащили её и в панике позвали воспитателя.
Три голодных дня в карцере в качестве наказания. Но Тесса была безумно довольна собой. Внутри не было ни капли раскаяния, ни единой мысли о пощаде. Восьмилетний ребёнок был пропитан инстинктом самозащиты, который она сама себе разрешила применять без ограничений.
Так прошёл ещё один год. Сказать, что насилие закончилось, было бы наглой ложью. Теперь нападали осторожнее, исподтишка, и чаще — толпой. Против группы ничего нельзя было поделать. Её главным оружием стало терпение — холодное, молчаливое, копившееся где-то глубоко внутри.
Самое интересное было в том, что за всё время издевательств, при всех, на глазах у других детей, девочка не проронила ни единой слезы. Её лицо было каменной маской. Слёзы, истерики, беззвучные крики — всё это она приберегала для полного одиночества, закусывая кулак, чтобы не было слышно. И даже тогда, выплакивая всю боль и ярость, она ненавидела себя за эту слабость. За эти предательские, мокрые следы на щеках.

Часть 3

Когда Тессе было десять, в приют с визитом приехал важный гость — Тэцудзи Морияма. Ходили слухи, что он искал троих десятилетних детей для своей знаменитой команды «Вороны». Весь детдом замер в напряжённом ожидании. Детей выстроили, умыли, заставили натянуть самую презентабельную одежду. Всех, кроме Тессы.
В тот самый момент, когда Морияма неспешно обходил строй, вглядываясь в испуганные лица, её не было на показе. Она была заперта в крошечной каморке для уборочного инвентаря, что находилась напротив столовой. С ней был Джери — тринадцатилетний мальчишка, главный заводила и её основной мучитель.
Он затащил её туда, рассчитывая на быстрый и беспрепятственный «перепихон». Он был уверен в себе: он старше, сильнее, и здесь, в этом замкнутом пространстве, ей просто некуда деться. Но он не учел одного — его одинокая жертва была так же отчаянна и никчёмна в глазах системы, как и он сам в детстве. И у нее не было страха, был только животный инстинкт выживания.
Едва дверь захлопнулась, Джери попытался прижать её к стене, его руки грубо впились в её плечи. Но он не увидел, как её пальцы в темноте нащупали холодный металл старой скамьи для чистки обуви. Она не дёрнулась, не закричала. Её сознание сузилось до одной точки: голова. Она усвоила этот урок год назад: чтобы остановить угрозу, нужно бить на поражение. Она не боялась убить. Она боялась только умереть.
Со всей силы, с тихим хриплым выдохом, она размахнулась и обрушила тяжёлую скамью ему на затылок. Звук получился глухой, мягкий, ужасающий. Джери рухнул на цементный пол, не успев издать ни звука. Только тихий стон вырвался из его губ, и тёмная, почти чёрная в полумраке лужа крови начала растекаться вокруг его головы.
Тесса стояла над ним, тяжело дыша. Она посмотрела на алое пятно, вздохнула почти с облегчением и, с абсолютно холодным, отрешённым лицом, вышла из каморки. Неся окровавленную скамью как трофей, она направилась в центральный зал, где шёл «смотр».
Вид у неё был соответствующий: старая, рваная футболка, потертые шорты, худое, но жилистое тело. Но самое жуткое — это были брызги крови на её лице, на руках, на тёмных длинных волосах, так невыразимо напоминавших волосы её матери. И окровавленный кусок железа в руках.
Тишина в зале стала абсолютной. Она подошла к воспитателю, который замер с явным напряжением, и сказала:
— Проверьте каморку. Мне кажется, Джери умер.
И тут же на её губах расцвела та самая леденящая душу, победоносная улыбка.
Поднялась невообразимая суматоха. Крики, беготня. И лишь один человек оставался в полном спокойствии — Тэцудзи Морияма. Его пронзительный взгляд не отрывался от девочки. Он видел не окровавленного ребёнка, а чистый, не огранённый алмаз жестокой воли.
— Я беру только её, — прозвучал его ровный, властный голос, заглушая шум. — Приведите её к машине. И желательно помойте.
Не дожидаясь ответа, он развернулся и вышел.
Изначально «Воронье гнездо» показалось Тессе раем. Мрачный готический интерьер был роскошным по сравнению с приютскими стенами. Её кормили, одевали в хорошую форму, тренировали и учили. Вместе с ней был мальчик с обаятельным французским акцентом — Жан. Красивый, весёлый, он стал для неё лучшим и единственным другом. Два года тренировки были тяжёлыми, но терпимыми. Всё было удивительно хорошо.
Всё изменилось, когда их талант в экси заметили и перевели в основную команду. Там и начался настоящий ад, который устраивали Рико и Зиден — два старших ученика, видевших в новичках лишь объект для вымещения собственной злобы и развлечения. Их издевательства были не детскими пакостями, а откровенными, изощренными пытками. Жан и Тесса были самыми младшими, и это делало их идеальными жертвами.
После официальных тренировок Рико и Зиден часто «приглашали» младших на дополнительную отработку силовых приёмов. Это был чистый садизм. Тессу прижимали к жесткой стене корта и заставляли держать удар с близкого расстояния. Не ракеткой по мячу, а мячом по телу. Они били с такой силой, что на её коже оставались кровавые подтёки и огромные, багровые синяки. Она научилась не кричать, лишь глухо кхыкала, когда воздух выбивало из лёгких. Жана они отрабатывали на подачах, целясь не в зону, а в него самого. Он уходил с корта с рассечёнными бровями, с губами, распухшими от ударов, с пальцами, распухшими от того, что по ним специально били мячом.
Раздевалка стала их личной камерой пыток. Однажды они затащили Тессу в душ, включили ледяную воду и держали её там, пока её губы не посинели, а тело не перестало дрожать, а онемело. Другой раз Зиден, бывший сильным и грубым, прижал её лицом к шкафчику, пока Рико наносил удары ремнём с пряжкой по её спине и ногам. Она не могла даже пошевелиться, лишь чувствовала, как жгучая боль пронзает её снова и снова, а пряжка оставляет рваные, кровавые полосы.
Кто же знал, что избиение покажется ещё сказкой, по сравнению с тем, что будет дальше.
В подсобных помещениях их жестокость достигала пика. Однажды они поймали Жана одного и затолкали его в кладовку с инвентарем. Рико, используя свою ракетку как дубинку, нанес ему несколько ударов по спине и почкам, приговаривая, что учит его «правильно группироваться». Жан отказывался кричать, стиснув зубы, что злило Рико еще больше. Тесса нашла его только через час, он лежал на полу, скрючившись от боли, и его рвало от травм.
Но Тесса не сломалась. Она стала для Жана щитом. Если Рико задирал его, она молча вставала между ними, принимая вызов на себя. Она научилась прятать боль за каменной маской, а ночами, в одиночестве, стиснув зубы, обрабатывает себе синяки и ссадины. Её присутствие хоть как-то сдерживало садистов, когда они были вместе. Но она не могла быть с ним всегда. В её отсутствие Жан подвергался такой же беспощадной жестокости, и каждую новую его рану она воспринимала как свое личное поражение.
Через некоторое время они нашли неожиданного союзника — Кевина. Высокий, молчаливый, он был одержим экси до фанатизма и считал травлю пустой тратой времени, которое можно было бы потратить на оттачивание мастерства. Его целеустремлённость и безраздельная любовь к спорту вдохновляли обоих друзей, давая им силы терпеть.
Так и шло время. Теперь им было по четырнадцать. И вот настало великое разочарование — финальный отбор в состав команды на предстоящие соревнования.
Все эти годы в «Гнезде» Тесса не пропустила ни одной тренировки. Она жила и дышала экси, отдавая ей всю себя без остатка. Она больше ничего не умела и не представляла себе иной жизни. Она выкладывалась изо всех сил.
Но её не утвердили. Жана — да. Её — нет.
Официальная причина была циничной и неоспоримой: Университет Эдгара Алана По не хотел «унижаться» и брать в основной состав человека с такой испорченной, грязной документацией. Всем было известно о её прошлом: и приют, и скандал с усыновлением, и инцидент с Джери. Её присутствие могло «пошатнуть репутацию» безупречной команды Мориямы.
Тесса была всего лишь живым тренировочным манекеном, расходным материалом для оттачивания навыков остальных.
Внутри у неё всё рухнуло. Вся боль, все страдания, вся пролитая кровь и пот оказались напрасны. Но, глядя на сияющее от счастья и одновременно растерянное лицо Жана, она нашла в себе силы. Она не позволила себе ни слезинки. Она искренне, по-дружески обняла его и сказала хриплым от натуги голосом: «Играй за двоих, ладно?»
С того дня её тренировки стали еще более изматывающими. Каждый день, каждую ночь она выходила на корт. Её стиль игры стал ещё более жёстким, беспощадным, отчаянным. Она играла так, словно хотела наказать весь мир, доказать всем и каждому, что она достойна. Но это было бесполезно.
И даже после этого она не сломалась. После очередных избиений она сама обрабатывала многочисленные раны и выходила на корт с той же вымученной улыбкой, будто ничего и не было. Единственной причиной, заставлявшей её терпеть, был Жан. Она оберегала его, как своё второе «я». Все его раны и царапины были изучены и обработаны именно её руками. Его успех стал смыслом её существования. Она была его тенью, его щитом и его самой преданной болельщицей, обречённой всегда оставаться в темноте за кулисами.

Часть 4

Момент, когда она впервые увидела Эндрю, был мимолётен и неожидан. Рико привёл его в спортзал, где тот разговаривал с Кевином. Тесса наблюдала за ними со скамьи, вытирая пот с лица. И хотя она ничего не чувствовала к незнакомцу, в её сознании щёлкнул странный, холодный механизм: «Этот человек не последний раз здесь». Что-то в его осанке, в разрезе его глаз, скрытых под светлыми волосами, показалось ей до боли знакомым, как отражение в разбитом зеркале. Она не знала, что видит своего родного брата. Она лишь ощутила смутную, необъяснимую связь, которую тут же отбросила как абсурд.
Следующим переломным моментом, когда им уже было по восемнадцать, стал уход Кевина в «Лисью Нору». Это было не просто разочарование — это была катастрофа. Кевин был их единственным защитником, тем, кто хоть изредка своим авторитетом прикрывал их от худшего беспредела. С его отъездом жизнь в «Гнезде» не просто потускнела — она погрузилась во мглу. Видя глубочайшую депрессию Жана, Тесса из последних сил старалась не унывать и подбадривать друга, твердя заезженную мантру: «Всё, что ни делается — к лучшему». Но самой ей было невыносимо тяжело. На них буквально отыгрывались за предательство Кевина. Тренировки превратились в ежедневные публичные порки, а акты насилия стали чаще, изощреннее и злее.
Они вместе с Жаном смотрели интервью Кевина, отчаянно пытаясь найти в его словах хоть намёк, хоть упоминание о них. Но его мир теперь вращался вокруг «Лисьей Норы». Он прекрасно знал, в какой ад их оставил. Однажды он осмелился позвонить Жану. Тот взял трубку, но не произнёс ни слова, лишь слушал его голос, а потом раздались короткие гудки. Тесса молча обняла его — она не осуждала и полностью разделяла его молчаливую, яростную боль.
Через некоторое время к ним привели Нила. Изначально и Тесса, и Жан ненавидели его лютой ненавистью. Он был живым символом того, что Кевин променял их на кого-то нового, более талантливого. Но вскоре они увидели в его глазах тот же животный страх, ту же выжженную пустоту, что была и у них. Они поняли: если не помочь ему, не показать хоть крупицу поддержки, здесь его сломают окончательно. Они стали его тихими союзниками, не говоря, что та же участь ждёт его каждую минуту. И оттого Нил, видя лишь верхушку айсберга, считал, что издеваются только над ним. Несмотря на всё, он показался Тессе хорошим и смелым. Видеть, как он бьёт Рико по самолюбию, было редким, сладким удовольствием. Но, конечно, вернуть его целым и невредимым друзьям было не под силу.
Победа «Лис» и смерть Рико стали для Тессы кровавым карнавалом. Она не участвовала в матче, но ликовала, узнав новость. Она не чувствовала ни капли сожаления. Она испытывала дикую, первобытную радость от того, что её главный мучитель мёртв. Но когда машина с командой вернулась, гримаса ужаса на лице Жана отрезвила её. Она успокаивала его, гладя по спине, наивно думая, что теперь-то всё изменится к лучшему, просто Рико не будет.
Но всё стало в тысячу раз хуже. Рико был садистом, но он был их лидером. Он устанавливал свои правила и хоть как-то сдерживал хаос. Теперь же «Гнездо» погрузилось в анархию. Если раньше для «сексуальных утех» нужно было негласное разрешение Рико, то теперь защищаться от сокомандников приходилось на каждом шагу. И она должна была следить не только за собой, но и за Жаном.
Она каждый вечер уговаривала его сбежать, умоляла, плакала. Но он был парализован страхом и лояльностью к системе, что его сломала. Только он держал её в этом аду. Тесса давно потеряла всякий смысл в жизни, оставаясь здесь лишь ради него, своего самого дорогого и самого слабого человека.
И тогда грянул самый страшный удар. Она узнала не от него, а от насмехающихся сокомандников, сквозь их похабный хохот: «Жана освободили. Твой храбрый рыцарь свалил, шавка, и даже не оглянулся».
Её вселенная рухнула в одно мгновение. Это был не просто уход. Это было самое чудовищное предательство в её жизни. Он оставил её здесь, в аду, один на один со зверьми. Он даже не попрощался. Трус. Предатель.
Теперь она была здесь совершенно одна.
В тот же вечер сокомандники, злые и униженные самим фактом освобождения Жана, выместили всю свою ярость на ней. Они вломились к ней в комнату, словно стая голодных гиен. Их было пятеро. Они валили её на пол, душили, заламывали руки, рвали одежду. Каждый их удар, каждый плевок сопровождался ядовитыми словами: «Никому не нужна! Твой дружок тебя бросил! Кто ты теперь? Никто!»
Эти слова звенели в её ушах громче, чем удары. Она боролась молча, отчаянно, царапаясь и кусаясь, но их было слишком много. Они сменяли друг друга, оставляя на её теле синяки, ссадины и липкие, отвратительные следы своего семени. Они использовали её не как женщину, а как вещь, как кусок мяса для вымещения злобы.
Когда они ушли, она не смогла пошевелиться. Лежала на голом полу, в луже крови, спермы и другой жидкости. Её тело было одним сплошным болезненным пятном. Боль разрывала её изнутри — в рваном влагалище, в растянутом анусе, в вывернутых суставах. Она не чувствовала ни тела, ни разума, лишь всепоглощающую, абсолютную пустоту. Она была подобна использованному, выпотрошенному куску плоти на разделочной доске.
Одного она понимала с кристальной ясностью: её бросили. Окончательно и бесповоротно.
Последней каплей стало избиение прямо на корте. Она имела неосторожность забить гол в ворота старшего состава. После тренировки они окружили её. Кто-то держал, пока другие методично, с холодными лицами, избивали её клюшками по ногам и спине. Её лицо царапали острыми краями коньков, плевали в него, матерились. Потом все ушли, щёлкнул выключатель.
Тишина. Полная, гнетущая темнота.
Она лежала на ледяном пластике корта, не в силах пошевелиться. Ноги, её гордость, её оружие, были превращены в кровавое месиво, покрытое сине-багровыми пятнами гематом, рваными ранами и запёкшейся кровью. Но это было лишь частью боли. На ней не было живого места.
В этот момент она возненавидела Жана всей душой. Но сквозь ненависть пробивалось другое, более сильное чувство — облегчение. Он спасся. Его здесь нет. Он не видит, во что они меня превратили. И она искренне, до слёз, надеялась, что где бы он ни был, с ним всё хорошо. Что над ним больше никогда не будут издеваться. Её последняя мысль перед тем, как сознание окончательно уплыло в темноту, была о нём.
Жизнь идёт, но вот ей уже восемнадцать, и она всё так же лежит на этом дне…

Часть 5
Меня не взяли на интервью. Опять. Весь автобус забит этими ублюдками в чистых майках с гербом, а я... я сидела в той вонючей каморке сторожа и смотрела, как они уезжают. Как будто я призрак. Как будто меня восемь лет не было в этих стенах, как будто я не отдала этой команде всё, что у меня было. А что у меня было? Только синяки да разбитые кости. Но и их, видимо, было мало.
На мне те же шорты, та же футболка. Но если бы они могли говорить... они бы кричали от боли. Я вся в бинтах. Старых, грязных, в пятнах крови и того, чего нельзя называть. Они вросли в кожу, кажется. Я уже и не помню, какая я под ними. Розовая? Синяя? Фиолетовая? Я — ходячая карта собственных страданий.
Ворота остались открытыми. Глупо, да? Я вышла. Просто так. Шагнула из своего ада... в никуда. Я бежала. Бежала, хотя ноги не слушались, хотя каждый шаг отдавался огнём в рёбрах. Куда? Не знаю. Я не знаю этот мир. «Гнездо» было всей моей вселенной. Теперь у меня вселенной нет.
Колумбия. Большой, чужой город. Я брожу по улицам, и люди обходят меня стороной. Я пахну смертью и отчаянием. Я падаю. Поднимаюсь. Снова падаю. Бинты на ногах стали алыми. Они зудят и горят, но чесаться — значит чувствовать, а я не хочу ничего чувствовать. В голове только один вопрос: зачем? Зачем я всё это делаю? Ради чего? Ответа нет. Прошло два дня. Никто не ищет. Меня действительно никто не заметил. Я так всем и не нужна.

Прошло два месяца.
Я с бандой таких же, как я. Бездомные. Отбросы. Иногда есть еда. Чаще — нет. Но зато есть доза. Она — моё новое «Гнездо». Моя новая тюрьма, но в этой тюрьме я хотя бы ничего не чувствую.
Я не снимаю бинты. Они — часть меня теперь. Гниющая, вонючая, но часть. Сегодня я надорвала один на локте. Игла вошла легко. Потом была эйфория. Я шла по трассе, не понимая, куда и зачем. Ноги сами несли меня. Мир плыл, и я почти была счастлива.
А потом остановилась чёрная машина. Дорогая. Из другого мира. И в окне я увидела его. Кевина. Его лицо. Его глаза, широко раскрытые от шока.
«Тесса? Что ты здесь делаешь?»
Его голос... он был как удар током. Он всколыхнул что-то мёртвое внутри. Какую-то старую, забытую боль. Но я ничего не чувствую. Ничего. Это наркотик. Или я просто наконец сломалась.
«Отвали», — выдавила я. Это всё, что я могла сказать. Вся моя злость, вся боль, все эти годы свелись в два слова. Я сделала шаг, и мир ушёл из-под ног. Я падала в ничто, и последнее, что я услышала, был его голос. Кричащий что-то. Такой же родной и чужой, как тогда.
А потом... потом чёрный багажник. Запах кожи и дорогого парфюма. Голоса.
«С каких пор мы подбираем брошенок?» — чей-то безразличный голос.
«Нил, звони Эбби. Скажи, что срочно».
Я — брошенка. Меня везут в багажнике, как вещь. Как мусор. И это... это самая правдивая вещь, что происходила со мной за последние годы.

Часть 6

Когда её внесли в комнату к Эбби, в воздухе повисло лёгкое напряжение. В темноте было плохо видно, но теперь, при ярком свете ламп, вид Тессы пронзал до глубины души. Её тело было забинтовано в чёрно-багровые бинты, которые виднелись из-под одежды — ужасающая палитра застарелой крови и гноя. На лице, рассекая глаз и скулу и уходя под повязку на виске, зиял глубокий шрам — безжалостный и молчаливый свидетель боли.
— Это даже хуже, чем ужасно, — выдохнул Ники, не в силах отвести взгляд.
— Заткнись, — резко оборвал его Кевин. На его лице застыли немые крики — вина, сжигающая изнутри, и ярость, ищущая выхода.
— Выйдите. Мне нужно осмотреть её без посторонних глаз, — приказала Эбби тоном, не терпящим возражений.
Аарон застыл на месте и, только выйдя в коридор, обратился к Эндрю дрожащим голосом:
— Ты это видел? Или мне показалось?
— Да, — односложно, почти беззвучно ответил близнец.
— Что «да»? — вскинулся Кевин. — Говорите!
— Она вылитая Тильда, — произнёс Эндрю, и в этих словах прозвучали нотки дурного предчувствия.
— И правда, — пробормотал Ники.
Нил молча наблюдал за Эндрю. Возможно, остальные этого не заметили, но он уловил лёгкое дрожание пальцев и тень нервного напряжения в глазах. Нил знал: от этой девчонки жди беды. Не только для Эндрю, но и для всей их команды. Но пока он мог только наблюдать.
Из кабинета вышел Ваймак с суровым выражением лица.
— По домам. Эбби оставила ключи под ковриком. — Он пристально посмотрел на Кевина. — Откуда ты её знаешь?
— Она одна из Воронов.
— Я никогда её не видел.
— Её и не выпускали на официальные игры. Она была... живым манекеном. Сначала для меня и Рико, потом и для остальных.
— Бедняжка, — с сочувствием произнёс тренер. — Эбби не в восторге от её состояния. Как только она закончит, вынесет вердикт. И он будет суровым, судя по тому, что мы видели.
— Я подожду, — твёрдо заявил Кевин.
— Ладно. Но чтобы было тихо.
Все молча кивнули, и Ваймак скрылся в кабинете.
Спустя некоторое время дверь открылась. Вышла Эбби — поникшая, с тенью бессилия на лице. Увидев мальчиков, она попыталась улыбнуться, но получилась лишь усталая гримаса.
— Чего ждёте?
— С ней всё в порядке? — спросил Ники, озвучив вопрос, который не давал покоя каждому из них.
— Нет, — просто ответила Эбби. — Но я сделала всё, что могла. На её теле… живого места нет. Раны старые, гнойные, грязные. Бинты присохли, еле отодрала. Удивительно, что там ещё нет червей. Она была без сознания, не чувствовала боли. Девчонку накачали сильным наркотиком. Больше ничего не скажу, простите.
В дверном проёме, словно изваяние, стоял Ваймак и ловил каждое слово.
— Что делать? — после паузы спросил он.
— Останется здесь, пока не придёт в себя. Я дежурю.
— Я буду с тобой, — ответил тренер.
И в этот момент из-за двери медпункта донёсся ужасный крик.
—ЗАЧЕМ? ЗАЧЕЕЕЕМ?
Это был не крик, а животный рёв, полный такой первобытной боли и ярости, что кровь стыла в жилах.
Все бросились внутрь. Тесса в отчаянии рвала на себе волосы, словно хотела вырвать их с корнем.
— Тихо, тихо. Всё хорошо, ты в безопасности, — пыталась успокоить её Эбби. Остальные замерли на пороге, не решаясь подойти.
— ЗАЧЕМ? ЗАЧЕМ ТЫ ИХ СНЯЛА? — её голос дрожал от ненависти.
— Что? Бинты? Это было необходимо.
Тесса резко расхохоталась — жутким, нечеловеческим, абсолютно бессмысленным смехом.
— Иди к чёрту, ведьма! — это было всё, что она смогла выдавить из себя перед тем, как снова разразиться оглушительным рёвом и судорожно пытаться вырваться.
Не оставалось ничего другого, кроме как привязать её к кушетке и ждать. Давать успокоительное было нельзя, её и так переполняла чужая химия. А по-другому усмирить эту бурю было невозможно.
Решили разойтись. Ники и Аарон поехали к Эбби. Кевин — к себе, к Ваймаку. А Нил и Эндрю — к себе, в квартиру, которую они сняли на лето недалеко от университета. Тишина после крика казалась оглушительной.

Часть 7

Утро заволакивало сознание густым ватным туманом. Сквозь него пробивался лишь один ясный и настойчивый сигнал: дикий, сводящий с ума голод. Я не ела, наверное, три дня. Вчерашний день вспоминался урывками, как дурной, жуткий сон.
Я помнила дорогу. Помнила машину. И Кевина за рулём — от этого воспоминания сердце сжималось в ледяной комок. Потом — провал. А затем… затем я пришла в себя и увидела, что бинты сняты. И по телу пробежала знакомая животная паника: сейчас будут бить. Открытые, незащищённые раны кричали об уязвимости. И снова — чёрная бездна.
А теперь я проснулась. Утро. Я привязана к кровати в незнакомой комнате и просто смотрю в потолок. Внутри — тягучее, однообразное желание: чтобы всё это наконец закончилось. Чтобы мир перестал существовать.
Вошла девушка. Миловидная, с усталыми, но добрыми глазами. Её лицо мелькало в ночном кошмаре, но сложить картинку воедино не получалось.
— Привет, как дела? — её голос звучал нарочито бодро, словно она пыталась развеять мрак в комнате.
— Нормально, — собственный голос показался мне хриплым и чужим. — Почему я здесь?
— Потому что тебе начало везти.
— Не смеши меня. Везение — это не про меня, — я попыталась пошевелиться, и тугая верёвка больно впилась в запястье.
— Ну, когда-то же это должно было начаться.
— Может, развяжете? — попросила я, потому что тело ныло и болело в местах, где были узлы.
— Ой, конечно, прости. — Она легко развязала верёвки, её движения были точными и профессиональными.
— Как вас зовут? Или как к вам обращаться?
— Эбби. Я медсестра.
Эбби… Знакомое имя. И «Лисья нора»… Я видела её по телевизору, на матчах «Лисов».
— Эбби? Я что, у «Лисов»?
— Ага, — кивнула она, убирая верёвки.
Я с трудом села. Голова кружилась, а всё тело пронзала острая, непривычная боль. Раны, открытые и беззащитные, не были прикрыты привычными тряпками и дышали воздухом, и каждое движение отзывалось свежим жжением. Меня охватила паника.
— Мне нужно убираться отсюда.
— Сначала тебе нужно помыться, — мягко, но настойчиво сказала Эбби. — Твои раны в ужасном состоянии. Я дам тебе чистую одежду, потом обработаю всё, и мы поедем в больницу.
— Зачем?
— Чтобы ты не умерла.
— Смешно. Именно этого я и жду.
В дверях возникла массивная фигура. Ваймак. Я инстинктивно вжалась в кушетку. Я видела его только на экране, вживую он казался больше и значительнее.
— Здравствуйте, — прошептала я.
— Привет. Как спалось? — его голос был спокойным, без намёка на угрозу.
— Нормально. Извините за неудобства.
— Забудь. Иди приведи себя в порядок. Я хочу с тобой серьёзно поговорить.
— Я тебя провожу, — вызвалась Эбби.
В голове зазвучали тревожные звоночки. «Серьёзные разговоры» с тренером «Воронов» никогда не сулили ничего хорошего.
— Всё хорошо, — словно угадав мои мысли, тихо сказала Эбби. — Ваймаку можно доверять. Он хороший.
Я лишь молча кивнула.
В раздевалке Эбби вручила мне свёрток с одеждой.
— Вот футболка Дэна и шорты. Надеюсь, она не обидится. И бельё новое. Сначала надень бельё, потом позови меня, я обработаю раны, хорошо?
— Да.
Душ. Это было единственное, что напоминало о нормальной жизни. Горячая вода смывала с кожи грязь, боль и воспоминания о последних днях. Было и больно, и невероятно приятно. Я стояла под почти кипятком, пока кожа не покраснела, пытаясь смыть с себя всё до последней капли.
Надев бельё, я позвала Эбби. Она принялась за работу, и её прикосновения, хоть и осторожные, заставляли меня вздрагивать.
— Откуда всё это? — спросила она, нанося мазь на спину.
— Не важно.
— У нас есть психолог, очень хорошая женщина. Не хочешь с ней поговорить?
— Нет.
— Ладно, — в её голосе послышалась лёгкая обида.
Остальные полчаса мы молчали. Когда последняя рана была перевязана, а на мне оказалась чистая, пахнущая свежестью одежда, мы направились в кабинет Ваймака.
Внутри уже собралась вся компания «Лисов». Увидев Кевина, я почувствовала себя так, словно меня снова ударили под дых. Ненависть комом встала в горле. Я села на диван напротив, стараясь ни на кого не смотреть и скрывая бурю внутри под маской безразличия.
— Тесса, — начал Ваймак. — Переходишь в «Лисы»? Слышал, ты хорошо играешь в экси.
Я смотрела на него, и в моей душе кипели противоречивые чувства. С одной стороны, он мой спаситель. С другой стороны, экстази причинили мне столько боли, что я поклялась завязать с ним.
— Я завязала с экси, — отрезала я.
— Что? — в голосе Кевина прозвучала неподдельная злость. — Ты же мечтала играть в высшей лиге! А теперь отказываешься?
Меня передёрнуло. После всего, что он видел, после всего, что он сделал, он смеет мне это говорить?
— Мечтала, — ударение на прошедшем времени прозвучало как пощёчина. — Чувствуешь разницу?
— Я понимаю, ты злишься...
— Нет! — резко перебила я его. — Не понимаешь. И закрой свой хлеборез, мне противно.
В комнате повисла тягостная тишина. Кевин опустил голову.
— Тесса, — вернул всё на свои места спокойный голос Ваймака. — Тебе некуда идти. Дома нет. Тебе объективно нужно лечение. Я не давлю на тебя, но предлагаю лучшее решение. После смерти Сета нам нужен кто-то на его место. Так что мы тоже нуждаемся в тебе.
«Нуждаются во мне». Это прозвучало как насмешка. Я еле на ногах держусь. В этот момент меня начало подташнивать, а руки предательски задрожали.
— Не знаю. Мне нужно подумать.
— Даю время до вечера. А сейчас — едем в больницу.
— Это обязательно?
— Да. Тебя нужно как следует подлечить. И ещё… Какие наркотики ты принимала?
Я опустила голову. Они дарили забвение, ложное ощущение радости, были единственными островками счастья в аду. Я понимала, что это неправильно, но это был единственный способ не сойти с ума.
— Героин.
Воздух в кабинете стал густым и тяжёлым.
— Долго? — неожиданно спросил Аоран. Он не сводил с меня тяжёлого взгляда всё утро.
— Месяц, плюс-минус. — Врать не имело смысла. В больнице всё равно всё выяснят. Это не было доверием — просто холодный расчёт.
— Ладно, — Ваймак прервал молчание. — Мне нужно сделать пару звонков. Эндрю, отвези её в больницу на главном шоссе. Мы с Эбби подъедем. Без глупостей, ясно?
Эндрю молча встал и вышел, не удостоив тренера ответом.
— Нил, проследи.
— Да, — он поднялся и обернулся ко мне. — Пойдём.
Я покорно последовала за ним. За мной, как молчаливый эскорт, двинулись Аарон, Ники и Кевин. Эта процессия вызывала недоумение. Ники и Кевин смотрели на меня с какой-то виноватой жалостью. Аарон словно пытался просверлить меня взглядом, в котором читалось что-то сложное и непонятное. Эндрю излучал привычное безразличие. Нил был загадкой. Ладно, посмотрим, что из этого выйдет.
Всю дорогу в шикарной, пахнущей новизной машине царило молчание. Я сидела рядом с Ники, который, похоже, первым не выдержал напряжения.
— Как ты себя чувствуешь?
— Нормально, — выдохнула я. Что ещё сказать? Что меня начинает ломать и тело требует дозу? Что несколько миллилитров сейчас стали бы единственным смыслом моего существования?
— Не ломает? — снова, словно читая мысли, вмешался Аарон. Что ему от меня нужно?
— Тебя это не должно волновать, — огрызнулась я. И вдруг на чистом французском, которому меня научил Жан, спросила у Нила: — Почему вы все едете со мной? Что происходит?
— Ваймак велел Эндрю присмотреть за тобой. Я — с Эндрю. Кевин переживает. С Аароном не знаю. Ники — это просто Ники, — невозмутимо ответил он.
Я знала, что Кевин всё понимает, но делала вид, что его не существует. Я перешла на русский, задавая вопрос, который жёг меня изнутри:
— Жан в порядке?
В машине снова повисла гнетущая тишина. Они переглянулись.
— Тесса... — начал Кевин.
— Говорите! Что с Жаном?! — сорвалась я, и мой голос дрогнул. Он был мне не чужим, как бы я ни пыталась убедить себя в обратном.
— С ним всё в порядке. Жив, здоров, — на этот раз ответил Эндрю, и у меня словно гора с плеч свалилась.
— Хочешь с ним встретиться? — спросил Нил.
— Никогда, — солгала я самой себе. Так будет лучше. Для всех.
Остаток пути мы проехали в молчании.
Так начались мои три месяца в больнице. Три долгих, мучительных, бесконечных месяца. Ломка. Заживление ран. Каждый день — борьба.
Сначала ломка маскировалась под простуду: насморк, ломота в теле, температура. Потом пришла настоящая боль. Боль, которая прожигала каждую клеточку тела, выворачивала наизнанку, смешивалась с паникой и тошнотой. Мозг, лишённый привычной эйфории, требовал своего. Меня привязывали к койке, потому что в припадках я разодрала едва зажившую кожу, пытаясь выцарапать из себя эту агонию.
Этот период был адом.
Меня навещали. Ваймак с Эбби — часто. И «монстры» — всегда всем составом. Говорили в основном Нил и Ники, и разговоры эти касались только моего самочувствия. Кевина я игнорировала, его присутствие вызывало во мне новую волну ненависти и старой, забытой боли от предательства.
Что касается экси... В итоге я согласилась. А какой у меня был выбор? Мне некуда идти. Они оплатили лечение, и я чувствовала себя обязанной. Единственное, что меня угнетало, — это мысль о том, что я снова окажусь в одной команде с Кевином. Снова.

Часть 8

Сегодня должен был стать днём моего знакомства с командой. Завтра — первый день учёбы. Меня привезли в комнату, которая больше походила на сердце этого места, чем на обычную гостиную. Стены были сплошь увешаны фотографиями «Лисов» — счастливые, уставшие, победные лица — и усыпаны наградами. Воздух здесь пах старой бумагой, лаком от кубков и чем-то неуловимо тёплым, домашним — печеньем, может быть, или просто уютом. У «Воронов» такого не было. Там царил стерильный, вымороженный блеск, пахнущий железом и болью. Невольно я задерживалась взглядом на каждом снимке, ловя себя на диком, предательском желании: вот бы и мне когда-нибудь улыбаться так же свободно, чувствуя плечо товарища. Но это было невозможно. Они были сплочённой семьёй, а я — случайной занозой, вонзившейся в их идеальную жизнь.
Первыми в комнату вошли я, Эбби и Ваймак. Они только-только забрали меня из больницы. Весь мой багаж состоял из жалкого пластикового пакета, в котором болтались пара потрёпанных футболок, штаны, бельё, расчёска и прочие ничтожные мелочи — всё, что у меня осталось от прошлой жизни.
Я опустилась на диван, чувствуя, как пружины мягко уступают подо мной. Я не волновалась. Нет. Во мне клокотала раздражающая, унизительная нервозность. Ситуация казалась абсурдной: я, бывший «Ворон», среди заклятых соперников, рядом с Кевином, которому хотелось выцарапать глаза. А теперь ещё и эти смотрины. Ужас.
Первыми появились «монстры». Мы сухо поздоровались кивками, и они молча устроились на противоположном диване, составив собой единую, неразделимую стену. Затем пришли Дэн, Рене и Мэтт.
Дэн была ослепительно красива. Её кожа цвета тёплого шоколада и упругие каштановые кудри казались воплощением жизненной силы, которой у меня не было. Рене смотрела на меня с тихим, изучающим спокойствием, в котором читалась бездна противоречий. А Мэтт был просто Мэттом — огромным, как гора, и на удивление не страшным, как казался по телевизору
При их появлении на лицах на мгновение мелькнула та самая, ненавистная мне жалость. Они попытались её скрыть, быстро сменив выражения на нейтральные, но я успела поймать этот взгляд. Всегда ненавидела это чувство — жалость. Она обжигает хуже презрения.
— Привет, — Дэн мягко помахала мне рукой, и её улыбка показалась искренней. — Я Дэн, капитан «Лисов». Рада видеть новое пополнение в нашей норе.
Она протянула руку для рукопожатия. Её ладонь была тёплой и сильной.
— Тесса, — я пожала её руку, заставив уголки губ дрогнуть в подобии улыбки. Голос прозвучал сипло и чуждо.
— Да-да, мы наслышаны о тебе, — продолжила Дэн с обезоруживающей вежливостью. — Но нам, как всегда, толком ничего не рассказали. Надеюсь, ты как-нибудь посвятишь нас в свою биографию.
Она села рядом, и от неё исходило такое невероятное тепло, что мне стало почти не по себе.
— Постараюсь, — выдавила я, чувствуя, как сжимается желудок.
— Я Мэтт, парень Дэн, — вмешался великан, его голос был глубже, чем я ожидала. — А это Рене, наша святая.
Он протянул мне сжатый кулак. После секундного замешательства я поняла намёк и легко стукнула его своим костяшками. Рене лишь кивнула мне, и мы обменялись безмолвным, но понятным приветствием.
Затем троица направилась к «монстрам». Я наблюдала, как они легко, почти по-семейному общаются, хлопая друг друга по плечам, перешучиваясь. Все эти старые распри, о которых трубила пресса, будто испарились. Они выглядели как настоящая команда. Как семья. И это зрелище вызывало в душе щемящую, горькую зависть.
Пока я наблюдала за ними, в комнату ворвалась Элисон. Она была слегка взъерошена, а в её глазах читался озорной, недобрый огонёк. Она уверенно направилась ко мне. Я инстинктивно вжалась в спинку дивана, мышцы напряглись, готовые к отпору. Но она резко остановилась передо мной и оскалилась в широкой, безумной ухмылке.
— Приветик. Удалось тебя напугать? — её голос звенел хулиганской радостью.
— Боже, Элисон, ты, как всегда, — раздался усталый вздох Ваймака. Он с Эбби как раз возвращались в комнату. — Ну что, оболтусы, готовы взять этот сезон? Впереди куча работы. Уверен, за лето никто и клюшку в руки не брал. Да кроме наших экси-наркоманов. Идите по комнатам, угомоните свои расписания, а я подстрою под них тренировки.
— Мы тоже по вам скучали, тренер, — прокомментировал Мэтт.
— А я — нет, — отрезал Ваймак, но в уголке его глаза читалась тёплая усмешка. — По комнатам, детки.
И он вышел.
— Он очень скучал, — тихо, с улыбкой сказала Эбби и последовала за ним.
Из коридора тут же донёсся его крик:
— Элисон, Тесса будет с тобой!
Мне было всё равно, с кем делить комнату. Я знала, что любое соседство станет испытанием. В «Вороньем гнезде» никогда не разговаривали с тренером вот так — с лёгкостью и подтруниванием. Там никогда не витала эта аура взаимного тепла. Здесь всё было иначе. Слишком иначе. Но я помнила: первые годы в «Гнезде» мне тоже нравились. Я не могу судить, не попробовав.
Все стали расходиться.
— Тесса, за мной, — голос Элисон вернул меня к реальности.
Мы двинулись по коридору.
— Я живу одна, — бросила она через плечо. — Раньше ко мне иногда захаживал Сет… Ну, а теперь я в гордом одиночестве, которое ты скрасишь.
«Она думает, я умею скрашивать одиночество», — с горькой усмешкой подумала я. Сет. Я знала его. Он был первой «добычей» Рико. Мы все, «Вороны», знали его историю.
Когда мы зашли в её комнату, у меня перехватило дыхание. Это было не общежитие. Это был номер в дорогом отеле. Стильный кухонный гарнитур, деревянный стол с затейливой резьбой, дорогие стулья. В спальне — огромная кровать и гардеробная. Всё было выдержано в стиле минимализма, но дышало неприличной роскошью. У окна стоял письменный стол, а на нём — фотография в простой рамке. Я невольно подошла ближе.
На снимке был Сет — с его грубоватыми, но милыми чертами лица и могучей фигурой — и счастливая, сияющая Элисон, прижавшаяся к его плечу. Та Элисон, что смотрела на меня с фото, и та, что стояла сейчас рядом, — были двумя разными людьми. Искра в её глазах угасла.
— Он был грубым болваном, но лучшим, — тихо сказала Элисон, облокачиваясь о дверной косяк. В её голосе звучала неизбывная тоска.
— Ты знаешь, что его убил Рико? — слова сорвались с моих губ сами, острое, ядовитое лезвие правды.
Её лицо исказилось. Удивление, боль, а потом — тихая, знакомая печаль.
— Я… догадывалась.
— Он всё легко спланировал. И Сет это знал, — я не могла остановиться, будто сама себя отравляла, вываливая на неё этот груз.
— В каком смысле? — её голос стал хриплым.
— Рико всё решил сам. Он заплатил официанту в баре, и тот подмешал Сету наркоту в выпивку. Но его ещё можно было спасти… — я сделала паузу, глотая воздух. — Когда Сет пошёл домой, его уже ждал Рико. Он сказал, что, если Сет выживет, он убьёт тебя. Твой парень умер, даже не запачкав его рук. Он и правда был хорошим.
Элисон не двигалась, всё так же опираясь о косяк. Но её взгляд был устремлён в пустоту, сквозь стены, в какое-то другое время. По её щекам, размазывая тушь, медленно текли чёрные слёзы. Молча. Без рыданий. Это было хуже любого крика.
— Прости… — прошептала я, и тут же почувствовала себя последней дрянью. Зачем я это сделала?
— Скоро принесут твою кровать, — её голос прозвучал плоским, безжизненным тоном. — А пока вещи можешь разложить на нижних полках в гардеробе.
Она развернулась и вышла из комнаты, оставив меня наедине с моей виной и тишиной.
Пока я бездумно перекладывала свои жалкие пожитки, в дверь постучали. На пороге стоял Эндрю.
— Что ты сказала Элисон? — спросил он своим ровным, безразличным тоном.
— Спроси у неё. Это личное, — огрызнулась я.
— Какая у тебя фамилия? Ваймак не сказал, — сменил он тему.
— Доу. Я из детского дома, — ответила я, и на его каменном лице на мгновение мелькнула какая-то тень. Но тут же исчезла.
— Вечером «Лисы» и «Троянцы» собираются отпраздновать начало учебного года, — он протянул мне бумажный пакет. — Тебя тоже ждут.
Я язвительно усмехнулась.
— Ждут? Не хочу.
— Это традиция «Лисов». Теперь ты одна из нас, — его тяжёлый, непроницаемый взгляд давил на меня, высасывая силы.
— Ладно, — сдалась я и забрала пакет.
— Поедешь с Мэттом и остальными.
Он развернулся и ушёл.
Я закрыла дверь и прислонилась к ней лбом. Как же это выматывает.
Развернув пакет, я увидела новую чёрную толстовку на молнии, простые серые спортивные штаны и кроссовки. Ничего особенного. Но моя старая одежда, которую когда-то принесла Эбби, уже истлела и превратилась в лохмотья.
Что ж. До вечера ещё было много времени. Я решила принять душ. Душ здесь, как и всё остальное, был роскошным — с огромным зеркалом во всю стену. Я ненавидела зеркала. С четырнадцати лет я не могла спокойно смотреть на своё отражение. Эти некрасивые черты лица, шрамы, покрывающие кожу везде, где только можно… Нормальной девушке такое и представить страшно. Но кто сказал, что я нормальная? Интересно, Элисон часто рассматривает себя в этом зеркале? Чёрт, опять эта вина. Надо было мне развязать язык.
Выйдя из душа, я обнаружила, что в комнате никого нет. Элисон ещё не вернулась. Я завернула волосы в полотенце, достала книгу, которую недавно взяла в библиотеке, и попыталась читать. Нужно было как-то возвращаться к учёбе, пока была возможность.
Через сорок минут дверь открылась. Вошла Элисон. Её глаза были красными и опухшими от слёз, но на лице читалась уже не боль, а глухая, усталая печаль.
— Прости, я не хотела... — начала я, чувствуя, как к горлу снова подступает жгучий стыд.
— Ничего, — она махнула рукой, проходя мимо. — Просто я всё ещё не могу с этим смириться. Вот и всё.
Она рухнула на кровать и уставилась в потолок.
— Ты идёшь на вечеринку? — спросила она через несколько минут молчания.
— А есть вариант не идти? — в моём голосе прозвучала надежда.
— Вообще-то нет, — она повернулась ко мне на бок. — Это традиция. И «Лисы» её не нарушают. А ты теперь «Лис».
— Звучит ужасно, — выдохнула я.
Она слабо улыбнулась, и впервые за сегодняшний день в её улыбке мелькнул тот самый огонёк, что был на фотографии.
— Согласна.

Часть 9

Вечером я надела новую, тёмную одежду — она была мягкой и безразмерной, что-то вроде защитного кокона. Собрала длинные чёрные волосы в низкий хвост, стараясь не смотреть на своё отражение в зеркале. Рядом Элисон превращалась в произведение искусства — с идеальным макияжем, стильной одеждой, каждый штрих которой кричал об уверенности, которой у меня не было. Это было одновременно впечатляюще и удручающе.
Мы молча спустились и сели в машину к Мэтту. В груди сидело холодное, тяжёлое предчувствие, сводившее желудок в тугой узел.
— Сегодня повеселимся! — прокричал Мэтт, выруливая на дорогу, и его энтузиазм показался мне неестественным и громким.
Мэтт за рулём, рядом на пассажирском сиденье — Дэн. Сзади я зажата между Элисон и Рене. Пахло дорогим автомобилем, парфюмом Элисон и моим собственным страхом.
— Тесса, а ты на кого учишься? — обернулась ко мне Дэн, пытаясь разрядить обстановку.
В «Гнезде» я окончила их внутреннюю школу и сразу поступила на химика. Химия была единственным, что мой мозг принимал без сопротивления — кроме книг и экси. Мне нравилась её предсказуемая хаотичность, точные формулы, способные к взрыву, превращения одного вещества в другое. Это был язык, на котором я могла говорить, единственный, что давал мне иллюзию контроля.
— На химика, — коротко ответила я.
— Нифига себе! Я вообще не понимаю, как в этом можно что-то соображать, но это круто, — искренне восхитилась Дэн.
— Спасибо, — пробормотала я, глядя в окно на мелькающие огни.
— Элисон, а ты представляешь… — Дэн перевела разговор на общих знакомых, и меня с радостью оставили в покое до самого конца пути.
Клуб, в который мы приехали, я знала слишком хорошо. Здесь «Вороны» часто делали свои «закладки». От самого здания веяло чем-то грязным и знакомым, по спине пробежали мурашки.
Мы вышли и стали ждать «монстров». Те подъехали минут через десять. Обмен приветствиями был шумным и по-дружески грубоватым. Внутри был забронирован большой стол, и мы расселись. Я заметила свободные места — ждали «Троянцев».
Что я знала о «Троянцах»? Почти ничего. Я никогда не была на передовой, мне не положено было интересоваться чужими командами. «Лисы» же всегда были на слуху, а после визитов Эндрю и Нила я из любопытства изучила их поближе.
— Боже, как я ждал этого! Лето было слишком длинным, — с энтузиазмом начал Ники.
— Потом будешь ныть, что учиться тяжело, — буркнул Аарон, но беззлобно.
— Хватит ворчать. Тесса, тебе кровать принесли? — перевёл стрелки на меня Ники.
— Ещё нет.
— Можешь на полу поспать. Или к нам приходи, — он хитро улыбнулся. — Кровать Эндрю и Нила пока свободна.
— Я подумаю, — сухо ответила я, даже не собираясь рассматривать это безумное предложение.
Я мельком взглянула на Нила. Он казался расслабленным, наслаждаясь общей атмосферой. Рядом с ним Эндрю — они не касались друг друга, но между ними висела плотная, невидимая нить понимания. У них был свой собственный, замкнутый мирок. Меня на секунду кольнула зависть, но я быстро её подавила.
И вот появились они. «Троянцы». И среди них… Жан.
Мир сузился до точки. Всё вокруг поплыло. Кровь ударила в виски, а потом отхлынула, оставив ледяную пустоту. Я почувствовала, как по спине ползут мурашки, а щёки пылают. Каждый мускул напрягся.
Он шёл рядом с Джереми — тот был в дурацкой футболке с собственным именем, словно боялся, что его забудут. Увидев меня, Жан буквально остолбенел, его лицо вытянулось от чистого, животного ужаса. Во мне что-то оборвалось. И тогда меня накрыло — истерической, нервной, абсолютно невесёлой улыбкой. С каких пор он боится меня? Того, кто годами прикрывал его собой, кто зашивал его раны и отвлекал на себя гнев? Тошнота подкатила к горлу, в глазах потемнело. Это было больнее любого удара.
«Троянцы» расселись за стол. Джереми, сияя, обратился ко мне:
— О, у вас новенькая! Приятно познакомиться, я Джереми, капитан «Троянцев».
Он протянул руку. Мне дико захотелось плюнуть в неё, но я лишь безвольно протянула свою — всю в жутких, переплетающихся шрамах и старых швах, руку, больше похожую на лапу разложившегося мертвеца.
— Тесса, — сипло выдохнула я, чувствуя, как на меня пристально, нервно смотрит Жан.
Заказали еду и напитки. Я не стала ничего брать — меня выворачивало наизнанку от одного его присутствия. Рядом сидел Кевин, с которым мы хранили гробовое молчание. Я хотела сбежать. Исчезнуть. Раствориться в воздухе.
Джереми с неподдельным интересом стал представлять мне свою команду. И когда очередь дошла до Жана, тот съёжился, словно ожидал удара. Все заметили это. Все сделали вид, что нет.
Меня начало реально тошнить. Я поднялась, бормоча:
— Мне нужно выйти.
И почти побежала к выходу, к спасительным туалетам.
— Тесса! — его голос, знакомый до боли, пронзил шум клуба. Он звучал так, будто его снова избивают.
Я обернулась. Он стоял, бледный, почти не дыша.
— Что тебе? — мой голос дрожал, но я пыталась казаться спокойной.
— Ты как?
— Знаешь, Жан, просто прекрасно! Лучше всех! — сорвалась я на крик. Боль и предательство душили меня. — Тебя там не обижают? В «Троянцах»?
— Что? Нет… Они хорошие. Все. Особенно Джереми…
— Я рада за тебя! — закричала я, и в голосе послышались слёзы. — А теперь иди нахуй! И не нужны мне твои жалкие извинения!
Он опустил голову и отступил, словно я ударила его. Я вломилась в туалет и заперлась в кабинке, давясь истерическим, беззвучным смехом. Это было так смешно! До слёз, до боли смешно. Если бы он сказал, что его обижают, я бы порвала каждого в клочья. Но он боится меня. Я ему больше не нужна. Я никому не нужна. Я — угроза.
Меня вырвало. Я ополоснула лицо ледяной водой, глядя на своё бледное, искажённое гримасой отражение. Вышла — и почти врезалась в Джереми. Он прислонился к стене, ожидая меня.
— Чего тебе? — выдохнула я, ненавидя всё вокруг.
— Интересно кое-что, — он улыбнулся, но в глазах не было ни тепла, ни веселья.
— Ближе к делу.
— Я сверну шею тому, кто тронет Жана. А ты, я смотрю, его изрядно волнуешь. Так что, если с ним что-то случится, первые подозрения — на тебя. Ты поняла меня?
Я снова засмеялась. Это было до абсурда знакомо. Полгода назад на его месте была я, произносящая те же слова в стенах «Гнезда».
— Жаль, я не смогу ему ничего сделать, даже если бы очень захотела.
— Ты меня услышала, — его голос стал тихим и по-настоящему опасным.
— Иди к чёрту.
Меня снова затошнило. Я выбежала на улицу, жадно глотая прохладный ночной воздух. И снова меня вырвало — горькой желчью и унижением. Этот противный вкус во рту заставлял трезветь и осознавать весь ужас моего положения.
Зачем я здесь? В этой команде? В этой жизни? У меня нет цели. Нет смысла. Нет никого, ради кого стоило бы существовать. Не поздно ли сбежать? Уйти куда глаза глядят?
Я стояла, прислонившись лбом к холодной кирпичной стене, когда мои мысли прервал ровный, безразличный голос:
— Вам тут, что, мёдом намазано? Сначала Джереми, теперь ты.
Эндрю. Он вышел из тени, словно призрак.
Я не ответила. Теперь стало ясно, откуда здесь взялся Джереми — он подслушал наш с Жаном разговор.
— Очень невежливо игнорировать собеседника, Тесса Доу, — произнёс он с лёгкой издёвкой.
— Что ты хочешь услышать, Эндрю Миньярд? — парировала я в той же манере.
— Кто ты такая? — он произнёс это медленно, по слогам, впиваясь в меня взглядом.
— В каком смысле?
— Мы тебя подобрали. Оказалось, ты недоразумение из «Воронов». Потом мы с Аароном кое-что заметили. К тебе хорошо относится Нил — почему, он молчит. Ты волнуешь Дэя. И Жана. И, судя по всему, Джереми уже высказался по этому поводу.
— И? В чём я провинилась? — меня начало это дико смешить.
— Ты — ходячая проблема. С самого первого дня.
— Это Ваймак уговорил меня остаться. Ты же не оспариваешь его решение?
— Нет. Ваймак для «Лисов» — закон. Но вопрос в другом — будешь ли ты этот закон соблюдать?
Я промолчала. Живот скрутило от боли. Я не совсем понимала, к чему он клонит.
— Раз уж я теперь «Лис», то да, — наконец выдавила я.
Помолчав, я задала свой вопрос, перебив его начавшуюся фразу:
— С Жаном точно всё в порядке? «Троянцы» правда его не трогают?
Я смотрела не на него, а вдаль, на огни города. Этот мир был таким огромным и красивым. Таким чужим.
— Да. Он в безопасности, — коротко бросил Эндрю.
Я лишь кивнула. Забавно. Он в безопасности. А я — нет. Я для него — угроза. Я больше не его защита. Сколько лет, сколько шрамов, сколько потраченных сил… И всё впустую.
Мы стояли молча. Он курил. Я, облокотившись о стену, смотрела на дорогу. Возможно, это мой шанс. Стать кем-то. Показать, чего я стою.
— Кто твои родители? — его вопрос грубо врезался в мои мысли.
— Без понятия. Я с семи лет в детдоме.
— А до семи лет?
Меня передёрнуло. Всплыли обрывки воспоминаний — вторая приёмная семья, Дрейк… Вся эта грязь, налипшая на меня навсегда.
— Какая тебе разница? Что за допрос? — я ненавидела не свою первую семью, а то, что они от меня отказались. Глупые детские фантазии о совместных чаепитиях и походах в парк до сих пор причиняли боль.
— Интересно, — невозмутимо констатировал он.
— Засунь свой интерес себе в задницу, — вырвалось у меня. И тут же, сама не знаю зачем, добавила: — Или в задницу к Нилу.
Я не хотела его оскорбить, просто сорвалась. Но это сработало. Мгновение — и лезвия его ножей упёрлись мне в шею, впиваясь в старые шрамы. Я почувствовала себя тем самым демоном из «Клинка, рассекающего демонов». (автор фанат данного анимэ)
— Ну давай, — прошипела я, не отводя взгляда. — Ты, наверное, думаешь, что я тебя боюсь. Но по твоим глазам видно, что ты больше боишься убить меня, чем я — умереть.
Я не боялась. Я просто существовала, потому что ещё не умерла. А он... он просто хотел меня напугать.
Мы простояли так несколько минут. Лезвия оставили на коже тонкие жгучие царапины, из которых сочилась кровь. Новые шрамы поверх старых. Как всегда.
— ЧТО, ЧЁРТ ВОЗЬМИ, ПРОИСХОДИТ?!
Резкий и взволнованный голос Аарона разорвал ночную тишину. Его «чёрт возьми» прозвучало так нелепо, что я язвительно усмехнулась.
— ТЫ И ЕЁ СОБИРАЕШЬ УБИТЬ? — набросился он на Эндрю.
Тот медленно опустил ножи.
— Нет.
— А ты что ему такого сказала? — теперь он набросился на меня. — Следи за языком при нём!
— Ты мне не указ! — огрызнулась я, выведенная из себя его тоном. — Не смей указывать мне, что делать!
— Боже, я же беспокоюсь о тебе! В чём проблема?!
— Беспокойся о себе и об этом недоразумении! А меня оставь в покое!
Я резко развернулась и ушла, оставив их наедине.

Близнецы застыли в напряжённом молчании.
— Это же копия Тильды. «Словно она ожила», —с тоской в голосе произнёс Аарон.
Эндрю убрал ножи и положил руки на плечи брата.
— Всё нормально. Это не она.
— Я знаю, но… — Аарон опустил голову, глядя на асфальт. В нём всё ещё жила детская надежда.
— Я тоже чувствую, что она как-то связана с нами. — Но нужно убедиться, — тихо сказал Эндрю.
— ДНК, — коротко бросил Аарон. — Нужно сделать тест. Тогда всё станет ясно.
Эндрю лишь молча кивнул.
Я шла, не разбирая дороги. Живот сводило так, будто кто-то выворачивал его наизнанку. Я ничего не ела с утра, и это была не тошнота от еды. Это была тошнота от жизни. От мыслей. От воспоминаний…

Часть 10

Пройдя несколько метров от заведения, я села на корточки и меня снова стошнило. Я не могла нормально встать. Меня сильно скручивало. Я просидела так около двадцати минут, после чего еле как поднялась и пошла назад. Я понимала, что мне нужно к лисам, чтобы я их не потеряла, мне стало страшно, меня начала схватывать паника. Дыхание утяжелилось, я начала задыхаться. Что если я это всё выдумала и это сон, я проснусь и окажусь в воронах. Что если это все иллюзия, и я просто под наркотой. Меня охватил башенный ужас. К тому же этот живот не давал мне покоя. Подойдя чуть ближе к зданию, я упала на коленки, придерживая живот. Это невыносимая боль, будто у меня там мясорубка. Я была в полном бреду, не понимала, где нахожусь, что делаю и что нужно сделать. Мной овладели страх и боль.
Внезапно кто-то поднял меня на руки, предварительно попытавшись со мной поговорить, но я ничего не понимала. Из-за бессилия я даже не могла оттолкнуть его. Я его узнала, как бы узнала из тысячи похожих лиц. Кевин. В мой голове один флешбэк. После очередного надругательства со стороны Рико и его двоих друзей, я такая же грязная и обессиленная лежала в раздевалке. На холодном кафеле. Такая же растерянная и обессиленная. Тогда зашёл Кевин и взял меня на руки, точно такой же взгляд, как и тогда, обеспокоенный и жалостливый. Знаете, только что отличалось? Тогда Кевин Дей был объектом моего обожания, хоть мне тогда и было больно, но я была рада, что концом боли стал Кевин. Сейчас я его ненавижу. Я ненавижу его взгляд, его запах, его голос и свои воспоминания. Я ненавижу это всё.
Я была не в силах оттолкнуть его, моё тело было как тряпочка ни на что не способное. Единственное, что я смогла сказать:
— Отпусти.
— Ты, мать твою в своём уме вообще?! Какого черта пошла не пойми куда, так ещё и одна?! — перешёл на крик Кевин.
И всё, меня прорвало, его крик. Очень громко, очень больно и душевно, и физически. По моим щекам стекали слёзы. Я не истерила и не кричала, просто слёзы сами текли. Я не плакала, даже когда Рико не оставлял на моём теле живого сантиметра. Но сейчас, почему сейчас я плачу. Почему я чувствую эту pain, так ещё и на руках у предателя. Я невольно начала закрывать лицо руками, по крайней мере я еле нашла в себе силы на это. Я не хотела смотреть ему в глаза, не хотела, чтоб он видел мою слабость. Это было бы унизительно.
— Прости. Я не хотел... Я не буду кри...
— Заткнись.
Я чувствовала себя ужасно, максимально.
Со стороны Кевина:
Я вышел посмотреть куда пропал Эндрю, Тесса и Аарон. Мне показалось это странным, что их троих нет, так ещё никто не знает где они. На улице я увидел близнецов.
— Что вы тут делаете, почему не внутри? — спросил я.
— Вышли покурить, — улыбаясь сказал Эндрю, что подозрительно.
— Ладно. Тессу не видели?
— Видели, а что ты за ней бегаешь? Она девочка большая и без охраны обычно ходит, — выдыхая дым, протараторил Эндрю.
Снова издевается надо мной. На что я закатил глаза.
— Так, где она?
— Признайся честно, ты к ней коньки подбиваешь? Или чо так печёшься, до её появления ты и словом не обмолвился о ней, — от чего-то Аарон взбесился, на что я тоже начал агрессировать.
— Тебе то что?
— Не трогай её. Ей и без тебя несладко пришлось, учитывая то, что мы видели в наше знакомство.
— Аарон, я тебя не узнаю. Тебе не плевать? — начал переходить на крик я.
— Нет. Я знаю какого это слезть с наркотиков и явно она их употребляла не от счастливой жизни.
Я замолчал, от части я виноват в том, что с ней стало. Я ушел от воронов, бросил её и Жана. Я настолько утонул в своём страхе за жизнь, что забыл о людях, которыми дорожил. Я часто вспоминал о них, и даже раз попытался созвонится с ними. Но я был уверен, что они сбегут и всё будет хорошо. Когда я увидел Жана, мы даже не разговаривали, мы даже не вспомнили о Тессе. Я потерял её, но надеялся, что она сбежала, и начала новую лучшую жизнь. Я был прав, она сбежала, но жизнь стала ещё хуже. И я виню себя, что не вытащил их. Я виноват. Но я не могу ничего с этим сделать.
— Куда она пошла?
Аарон демонстративно фыркнул и зашёл в помещения, приговаривая:
— Эндрю, пойдём.
— Она пошла в сторону трассы. Не разочаруй меня, — Эндрю подмигнул мне и пошел за братом.
Тесса сидела на коленях посередине дороги. Я подлетел к ней, взял на руки (не поднял, просто взял на руки, сидя на корточках), и не зная почему сразу начал кричать. Возможно, из-за злости на себя, или на близнецов, но я ужасно злился.
— Ты, мать твою в своём уме вообще?! Какого черта пошла не пойми куда, так ещё и одна?!
И она заплакала. За столько лет, находясь в воронах, ни разу не видел её слёз, не то, что слёз, я даже не видел грусти на её лице. Даже в состоянии, когда она не могла стоять на ногах, даже когда вся истекала кровью и даже когда над ней надругались. Ни разу не было слез, ни разу не просила о пощаде. Она всегда улыбалась и была уверена, что всё хорошо. А сейчас она, у меня на руках, такая маленькая, хрупкая, так ещё и плачет. Я начал извиняться, но она меня заткнуться, и я её понимал. Я жалок, не смог защищать, не смог уберечь.
Я поднял ее и повел в машину.
— Куда? — спросила Тесса.
— В машину, у тебя что-то болит, или ты просто вышла?
— Болит, — еле слышно ответила Тесса.
Она всегда так делала, считает, что она мега человек и у нее всегда всё хорошо и никогда ничего не болит.
— Тогда в больницу.
— Нет.
Я вздохнул:
— Тогда к Эбби, — на что мне никак не ответили.
Кевин взял у Эндрю ключи от машины, и мы двинулись. Я лежала на заднем сидении, живот понемногу отпускал.
За окном начался дождь, капельки воды стекали по стеклу оставляя за собой пути, по которым следовали другие капли. Они догоняли, обгоняли, поглощали друг друга. Я вовсе улетела в свои мысли, пока Кевин не спустил меня на землю и не показал своё существование в этой машине. К слову, мы уже были на центральном шоссе.
— Ты как?
— Лучше. Вези меня в общежитие.
— Что? Ты недавно стоять не могла из-за боли, а сей...
— Я сказала вези меня в общагу, — максимально грубо, перебила его я.
— Ладно.
Всю оставшуюся дорогу мы ехали молча, иногда я замечала взгляд на себе через зеркало заднего вида. Меня раздражала эта ситуация, но делать было нечего.
Через 2 часа мы были на месте.
— Ты уверена, что тебе не нужно к Эбби?
— Да.
— Тесса, я тебя знаю, не молчи если что-то болит.
Меня жутко раздражало его притворная забота, его этот добрый взгляд, он выводил меня из себя. Ему не нужна я, ему нужно моё умение держать клюшку.
— Нет, ты меня не знаешь, как и не знаешь, что такое совесть. Тебе плевать на всё кроме экси, ты пойдёшь по головам, ради победы, даже если придётся растоптать близких. Чем же ты лучше Рико?! Ответь, — из-за ярости и злости на Дэя, я говорила на одном дыхании, так что к концу фразы у меня закончился воздух, и я буквально выдавила из себя последнее слово.
Кевин не знал, что ответить, от того и молчал. Он сидел за рулём, а я за его сидением. Мы не видели друг друга, но прекрасно чувствовали.
— Прости... Я боялся, я очень боялся... — прошептал Кевин.
— Нет, ты не боялся, тебе было плевать.
На этой фразе я вышла из машины. Лил дождь, и я медленно начала промокать. Кевин вышел из машины, наверное, хотел проводить меня, но я тут же выпалила:
— Не провожай.
— Ладно, возьми хотя бы зонт, — он мне его протянул.
— Нет, едь к ребятам, я быстро дойду, — развернулась я и направилась в сторону общежития.
Вся эта новая одежда стала мокрой, по длинным волосам текла вода. Внезапно я почувствовала себя так умиротворённо, так спокойно и легко. Дождь будто смывал с меня всю грязь, все следы прикосновений к моему телу. Эти тряпки полностью облипали меня, но я не чувствовала себя как-то странно.
Я проходила под дождем около пятнадцати минут. И решила уже зайти, не хватало заболеть перед учёбой. В комнате, я приняла душ и легла спать. Элисон приехала около трёх часов утра. Я слышала, как она шуршала, что-то искала и пошла в ванну, после чего я заснула.
Проснулась около девяти утра, сегодня со второй пары, то есть к 9:50 нужно быть там. Я умылась, одела широкие джинсы, затянула грудь утяжками, я всегда так делаю. У меня достаточно объёмная грудь, об этом никто не знал, до того, как меня отвезли в больницу. Я с тринадцати лет сильно утягиваю её, чтоб максимально скрыть изгибы тела, к тому же когда ты занимаешься спортом, а в частности прыгаешь, бегаешь это вызывает дискомфорт. Наверх я натянула широкую и длинную кофту, чёрного цвета. Взяла сумку, закинула тетрадки и пошла. Обычно я не завтракаю утром, потому что мне лень что-то готовить, а от быстрого перекуса у меня изжога. В воронах за питанием следили, поэтому я не заморачивалась, но последние несколько дней приходится самой заморачиваться.
Когда я вышла из комнаты, Элисон ещё спала, наверно ей к третьей или она вовсе решила не идти.
Боже, как же раздражает этот шум, столько людей, охота была провалиться, чтобы меня никто не видел, но учиться ведь нужно. Я без особого труда нашла нужный кабинет и села за вторую парту возле окна. Я всегда сажусь возле окна, оно помогает мне отвлечься в нужные моменты. Из моих одногруппников ещё никого не было, так что я просто сидела и вдупляла в окно.
Ближе к 9:50 начали подходить студенты, а точнее мои однокурсники, они разбивались на компании и не замечали меня, что было мне на руку. Не то, чтобы я вовсе хотела быть серой мышкой, но сейчас я не была настроена на новые знакомства, мне бы со старыми разобраться. Когда все собрались, зашёл лектор и начал начитку. Читал нудно, но информативно. Мне правда нравилось всё это, хотя я значительно отставала от программы, но я чувствовала, что это именно моё и понимание этого приносило мне радость.
В моей жизни мне мало что приносит радость, но раньше я никогда не грустила, по крайней мере старалась это изображать. Я всегда улыбалась, у меня был девиз: чем больнее, тем веселее. Однако сейчас даже на это нет сил. Я просто выдохлась, прогорела, сломалась - называйте, как хотите, но у меня банально нет сил, чтобы что-то из себя строить. Когда пара закончилась, ко мне подошла девушка специфической внешности. Она была в палантине, длинном широком платье, я не видела такого раньше. Никогда не видела платка на молодой девушке, причём он был плотным и прятал все волосы. Так вот, она подошла ко мне и у нас начался диалог:
— Привет, я Самира Крант, староста нашей группы. Меня осведомили о новенькой, поэтому я решила познакомиться. — она мило мне улыбнулась и протянула руку, я нерешительно пожала её и ответила:
— Тесса Доу, приятно познакомиться.
— Взаимно. Расписание ты получила. Что на счёт учебников?
— Ещё нет.
— Хорошо, это большая перемена, можешь сходить, ну или после занятий. Библиотека работает до семи.
— Спасибо.
— Обращайся. По всем вопросам только ко мне. И ещё, дай свои контакты, я добавлю тебя в общую группу.
Этим вопросом она меня озадачила, у меня нет телефона и никогда не было. Я в нём не нуждалась. Хотя в наше время странно не иметь телефон.
— У меня нет телефона.
— Оуууу. Что ж, скажи, где живешь, чтоб если что я могла знать где тебя искать. — в её глазах не было ни капли удивления или сожаления, она воспринимала всё как факты, которые не осуждала. Это было понятно по её взгляду.
— Общежитие, 6 этаж, 2 корпуса, 176 комната.
— Отлично, я живу на 2 этаже этого же корпуса, 98 комната, если что заходи.
— Хорошо, спасибо.
— Бывай, увидимся. — Она вышла из кабинета и исчезла.
Я направилась в столовую. Самира мне показалась очень приятной девушкой, она была той старостой, которой нравилась её должность. Она не из тех, кого поставили насильно или людей, ненавидящих ответственность. В любом случае она мне понравилась, ну или по крайней мере от неё меня не тошнило. Ещё и её чудный вид мне показался прикольным. Короче говоря, пока мне всё нравилось.
Я пошла в библиотеку и встретила там тех, кого бы не хотела встречать. Они меня не видели и о чём-то достаточно громко говорили, и я невольно стала свидетелем их разговора. Они сидели за столом в конце библиотеки, как будто в беседке из книг. Как раз химия элементов была в этом отделе, я встала за полками и услышала:
— Эндрю, я не могу спокойно жить, пока не убежусь в этом.
— Успокойся, подождём и время всё покажет, что ты кипишь поднимаешь.
— Давай как раньше, отвезём в Колумбию и всё узнаем. Один раз. Эндрю.
— Нет, Аарон, я обещал Ваймаку, что не в этот раз, да и Нил мне тоже самое сказал. Вообще меня это тоже волнует, Нил и Кевин определенно что-то знают, но никто ничего не говорит.
— Тогда придумай что-то, нам нужно знать точно.
— Зачем? Что тебе это даст?
— Это значит мы не одни, значит она наша.
— Боже, Аарон, что за бред...
И так как я самый везучий человек, книги, которые я уже взяла и держала в руках, выскользнули из моих рук, упав на пол. Эндрю обошёл полку и швырнул меня так, чтобы Аарон увидел меня. Я еле удержалась на ногах.
— Глянь Аарон, а за нами следят, — на лице Эндрю появилась издевательская улыбка.
— Я не следила, надо получше места выбирать для обсуждения. Это общественное место.
— И что ты тут делаешь?
— Мне книга нужна. — я подошла к нужной полке и нашла нужную книгу. — Вот видите, книга. — я направилась к выходу.
— Увидимся на тренировке! — прокричал Эндрю.
Что за идиот, кричать в библиотеке.
В оставшееся время пары проходили спокойно. Начитка это легко, когда начнутся практические занятия или опросы будет сложнее. Мне многое нужно сделать. Я вернулась домой, сходила в душ, поела какой-то бутер из кафешки и села за учёбу. Многое начала учить с азов, так как большинство материала в моей памяти не сумело остаться. Физика и профильная математика — это самое тяжёлое в моём понимании, но деваться некуда. Так я просидела около двух часов. Короче за 30 минут до тренировки я вышла, решила заранее размяться и пробежаться. Всё-таки я была слишком долго вне игры. Никогда с начала занятий экси я так долго не отдалялась от него, но видимо мне снова нужно вернуться. Я бежала по асфальтированной дорожке вдоль парковой зоны. Вокруг деревья, свежий воздух, чистый ветер, который раздувал мою длинную косу. Всё это было таким новым и необычным. В воронах никогда такого не было. Ни-ког-да.
Я дошла, когда уже все были на месте. По времени вроде я успевала, но не знаю, у меня нет часов или телефона, чтобы следить за временем.
— Мы, обычно, не опаздываем на тренировки, особенно на первую, — обратился ко мне Эндрю, после чего добавил: — Дэй ужасно бесится.
— На сколько я опоздала?
— Уже на 45 секунд. — Я фыркнула, тоже мне опоздание.
— Если Кевин так сердится, то пусть наказывает, как в воронах, — улыбнулась я. От чего-то мне казалось это забавным.
— Нет, — на это уже ответил Кевин.
— Ладно вам, пошли переодеваться. Тесса, у тебя новая форма, теперь и навсегда, она лисья, — проговорила Дэн.
— У меня и первой не было, — шёпотом проговорила я, что услышал только рядом стоящий Нил.
Когда Дэн показала мне форму, я не сдержалась и ахнула. Дело в том, что у меня никогда не было даже формы. Я занималась в чёрном комплекте без цифры, без имени, без названия команды. Сейчас у меня в руках ярко оранжевая форма, с белой надписью Тесса Доу, номером 11. И такой же комплект бело-оранжевый. Радость переполняла меня, новые комплекты одежды и экипировки это одно, но, когда мне дали собственную клюшку — это было что-то с чем-то.
Она была безумно хороша, и слова лишнего не скажешь. Собственная клюшка — это ли не счастье? Ладно, я могла бы любоваться этим вечно, но тренировка есть тренировка. Я вышла на поле, держа в руках свою сногсшибательную клюшку. Сначала мы размялись, побегали, попрыгали, сделали пару упражнений. Кевин там что-то орал, я даже не прислушивалась. Я знала, как делают эти упражнения от корки до корки, но моё тело будто вовсе всё забыло, но после часу тренировок я вернулась приблизительно к своим навыкам, хотя я могу и большее. В конце тренировки мы разделились на две мини команды. Я, Кевин, Эндрю, Ники и Аарон, а остальные в другой. И начали играть.
Я нападающий, моя задача напасть и забить. Эта позиция мне очень нравилась, а именно то, что именно от нападающих обычно зависит ход игры. Игра началась, мяч у Дэн, я метнулась к ней, тут же возле меня возник Мет, я развернулась и напала, с другой стороны, выбивая мяч из клюшки Дэн. Быстро, как только могла, побежала к Рене. Там меня встречает Аарон, он пытается выбить мяч, я разворачиваюсь спиной и выкидываю мяч в двух метрах от себя, так, чтобы он не видел, куда именно я его отбросила. Пока он его пытается найти глазами, я вырываюсь из его блока и лечу к мячу. Дальше бегу к воротам. Там мне уже кричит Кевин.
— Пасуй Нилу!
Ага, сейчас. Я только вошла в кураж и ни с кем союзничать я пока не собираюсь. Я знала, что самые лёгкие голы в первые 10 минут матча. Тем не менее я мчалась так, словно моя жизнь вот-вот закончится, это и было то счастье, которое меня всегда переполняло, и которого мне так не хватало. Забавно, да? Короче говоря, я забила Рене, и это первый гол за семь минут матча. Дальше так легко не будет. Пока я бежала, я сильно запыхалась, всё-таки нужно возвращаться к бегу на дальние дистанции.
— Тесса, ты не одна в команде, нужно пасоваться!!! — внезапно крикнул меня Кевин. Боже, как же мерзко.
— Ну правда, чего ты творишь! — прокричал Нил, который стоял недалеко от меня. Он почти со мной не разговаривал, но сейчас орёт на меня. Вот чудак.
— Отвалите а, забила, они ещё и возмущаются, — не знаю почему я так злилась, хотя знала, что они правы, но мне хотелось всё отрицать.
— Такое чувство, будто Сет спустился с небес, — прокомментировал Ники.
— Соглашусь, — ответил Аарон. Я не обратила на это внимание.
Я не совершенна, я давно потеряла ту форму, но я знаю, как всё исправить, как вернуться в то состояние, от которого яро бежала.

Часть 11

Мы тренировались около месяца. К тому времени я уже практически вернулась в свою прежнюю, «вороновскую» форму. Я выжимала из себя все соки, буквально. Каждый день начинался с пробежки на рассвете, пока весь кампус еще спал, а заканчивался изматывающей вечерней тренировкой, после которой я валилась с ног. Свободные минуты между парами я посвящала учебе, зарывшись в книги в библиотеке. Я намеренно загружала себя под завязку, до состояния пустой, безмысленной оболочки. В такой перегруженности был свой покой — не оставалось времени на мысли, на воспоминания, на эту вечную, изматывающую внутреннюю войну.
Друзей в учебной группе у меня не появилось, да я и не стремилась к этому. Меня устраивало одиночество, эта невидимая стена, которую я выстроила между собой и остальным миром. В команде всё было по-прежнему: тренировки, упражнения, матчи. Но меня бесило, что остальные — Кевин, близнецы, другие — работали вполсилы. Они не выкладывались даже на половину своих возможностей, и это вызывало во мне глухое, ядовитое раздражение. Я же выжигала себя дотла на каждой тренировке, не жалея ни мышц, ни дыхания. К концу дня я не чувствовала собственных ног, и это было хорошо. Полная физическая опустошенность — лучшее снотворное.
Но была одна проблема, которая не отпускала, как бы я ни старалась ее заглушить. С каждым днем боль в животе становилась все сильнее и навязчивее. Сначала это был просто фоновый дискомфорт, на который я привыкла не обращать внимания. Но теперь она стала острой, режущей, до тошноты знакомой. Я терпела, как терпела всегда. Но боли усилились настолько, что даже простые физиологические процессы превращались в пытку. Кто-то сказал бы: «Сходи к врачу!». Но я не хотела. Не хотела новой суеты, взглядов, вопросов. Не хотела быть обузой для Ваймака и Эбби, которые и так сделали для меня слишком много. Я глупо, упрямо твердила себе: боль всегда проходит. И эта пройдет. Думала я...
Настала день очередной тренировки. Я примчалась за две минуты до начала, влетела в раздевалку, на ходу срывая с себя одежду. Боль с утра не утихала, пришлось глотнуть обезболивающее. Таблетка притупила остроту, и вроде бы я чувствовала себя более-менее сносно. Пока мы разминались, всё было терпимо.
Игра началась. Первые пятнадцать минут матча пролетели в привычном адреналиновом тумане. Я мчалась по полю, ловила ритм, чувствовала мяч на клюшке. И вот я уже несусь к воротам, обводя защитника, готовясь к броску. И в этот момент земля ушла из-под ног. Не в переносном смысле. Мое тело внезапно предало меня. Ноги стали ватными, в глазах поплыли темные пятна, я потеряла ощущение пространства. Из последних сил, на чистой злости и инерции, я швырнула мяч по воротам и почувствовала, как сознание уплывает в черную, бездонную яму.
Проснулась я от знакомого больничного запаха. Сознание возвращалось обрывками. Я лежала в палате под капельницей, в чужом, безликом больничном халате. И первая мысль была не о боли, а о глухом, привычном раздражении. Ну, конечно. Со мной вечно что-то не так.
Живот по-прежнему ныл, но это отступило на второй план. Гораздо интереснее был тихий диалог у моей койки. Мои сокомандники, непонятно зачем притащившиеся ко мне, не заметили, что я пришла в себя.
— Прости, что накричал утром, — произнес Эндрю. Он стоял позади стула, на котором сидел Нил, уставясь в пол.
— Пожалуйста, — тихо, почти шепотом, ответил Миньярд.
Нил тяжело выдохнул.
— Проехали. Но в следующий раз, будь добр, сначала узнай причину...
— Хорошо, — на лице «монстра» промелькнуло нечто, отдаленно напоминающее улыбку. Он наклонился, все еще стоя сзади, и медленно, почти нежно, поцеловал Нила в щеку.
Меня от этой картины чуть не стошнило. Все эти телячьи нежности я воспринимала как личное оскорбление.
— Ещё совокупление устройте, — выдохнула я. Мой голос прозвучал ужасно глухо и слабо.
— Устроим, после того как ты окончательно очухаешься, — язвительно парировал Эндрю, обернувшись ко мне.
— Что случилось? — спросила я, и почувствовала, как новая волна тьмы накатывает на меня. Я видела, как Эндрю что-то говорит, но слова уже не долетали, тону в гуле в ушах.
В следующий раз я открыла глаза уже под вечер. В палате стояли Эбби и врач. Я притворилась спящей, стараясь дышать ровно.
— Дело в том, что репродуктивные органы серьезно повреждены, — тихо, но четко говорил доктор. — Ткани, слизистые... Всё в незаживающих ранах. Девушка терпит ужасные боли, постоянный зуд, воспаление. Боюсь говорить категорично, но есть высокий риск, что она никогда не сможет иметь детей.
В моем собственном теле вдруг стало холодно. Словно кто-то вылил за воротник ледяной воды.
— Что мы можем сделать? — спросила Эбби, и в её голосе слышалась тихий ужас.
— Есть два пути: либо радикальное вмешательство — удаление, либо длительное, болезненное лечение.
— Хорошо. Мы поговорим с ней, когда она проснется. И.… спросите, когда у нее в последний раз была менструация.
— Конечно. И.… с анальным проходом тоже не всё идеально, но там ситуация... немного лучше. Вы понимаете.
— Да, спасибо, доктор. Есть ли надежда на полное выздоровление?
— Сейчас точно сказать нельзя. Но шанс есть всегда.
Эбби лишь кивнула, и врач вышел. Мой разум медленно соображал, продираясь сквозь туман обезболивающего. Я не до конца осознавала смысл услышанного, пока тишину в палате не нарушил ещё один голос. Ненавистный, предательский голос.
— По правде говоря, здесь есть и твоя вина, Кевин. Если бы ты сразу всё рассказал, твой отец мог бы что-то предпринять...
— Я знаю. Я и сам себя виню, — тихо ответил Кевин.
Он был здесь. Он стоял тут и слушал. Слушал, как врач перечисляет последствия того, в чем он, бросив меня, косвенно был виноват. Ярость, внезапная и слепая, ударила мне в голову. Я убью его. Прибью к больничной койке своими руками.
— Уйди, — это было всё, на что хватило сил. Хриплый, сорванный шепот.
— Тесса! — Эбби и Кевин одновременно бросились к кровати.
Эбби сразу же начала гладить меня по голове, а Кевин замер сзади, и на его лице я увидела ту самую, жалость, которую ненавидела больше всего на свете. Лицемер!
— Уйди, — я впилась в него взглядом, вложив в него всю накопившуюся ненависть, всё презрение.
— Кевин, выйди, пожалуйста, — мягко, но твердо сказала Эбби.
Он вышел, не сказав ни слова. Эбби повернулась ко мне.
— Ты как себя чувствуешь?
— Нормально.
— Уверена?
— Да.
— Хочешь пить? Есть?
— Ничего не хочу.
— Тогда я сяду вот тут. Если захочешь чего-нибудь — просто позови, хорошо?
Я лишь кивнула, отвернувшись к стене. Она села в кресло, а в моей голове начался настоящий шторм. Значит, всё действительно плохо. По правде говоря, это не стало неожиданностью. Мой первый «половой акт» был больше похож на акт насилия, а все последующие лишь усугубляли травму. Но я не думала, что всё зашло так далеко. Я никогда не смогу стать матерью? А хочу ли я этого? Слишком тяжелые вопросы обрушились на меня, давя грузом.
Я разорвала тишину, не поворачиваясь к Эбби, уставившись в потолок белым от света глазом:
— Могу ли я лишить будущую себя возможности быть матерью?
Эбби ответила не сразу.
— Дети... это серьезно. Но если будущая ты захочет ребенка, она не простит нынешнюю тебя, если ты откажешься от возможности вылечиться. Пойми, это не ты лишаешь себя этого шанса. Это они. Они уже забрали у тебя так много. Подумай, сколько они у тебя украли.
И по моей щеке медленно скатилась слеза. Я всегда любила детей. В своем первом, несчастливом доме, я была без ума от появления малышки Беллы. В детдоме я могла часами наблюдать за малышами, и в душе теплело. И сейчас, закрыв глаза, я попыталась представить... своего ребенка. Его глаза. Его улыбку. И это осознание накрыло меня с головой: я хочу этого. Я хочу когда-нибудь стать матерью. И у меня это отняли.
Тогда во мне что-то щелкнуло. Ярость сменилась холодной, стальной решимостью.
— Тогда я вылечусь. И отомщу всем, кто это сделал. Я их убью. — Я сказала это без истерики, спокойно и четко. Это был не крик души, а констатация факта.
— Не надо никого убивать, — так же спокойно ответила Эбби. — Для них это будет слишком легкой расплатой.
Я повернула голову и посмотрела на нее:
— И что вы предлагаете?
— То, о чем знаем только я и Ваймак. Даже Дэй не в курсе. В этом сезоне «Вороны» все еще в нашей лиге. И если они проиграют этот сезон — команду расформируют. И это их уничтожит.
Я, как никто другой, понимала. Для «Воронов» экси — это всё. Их идентичность, их смысл, их оправдание собственного существования. Лишиться команды — для них хуже смерти. Они погрязнут в той самой грязи, из которой сами же и выползли. Это будет медленная, мучительная агония. И это была месть, достойная их.
Меня оставили в стационаре. Начались будни, похожие на адскую рутину: днем — учеба, ночью — болезненные процедуры. Физические нагрузки ограничили до смешного — всего час тренировок в день. Но я хотя бы могла бегать. Я не могла позволить себе потерять форму. Я должна была быть готова. Я должна была размазать «Воронов» по льду и показать им, что, если бы я осталась в их составе, они никогда не скатились бы так низко.
Сейчас их команду уже не боялись. После громких поражений о них говорили с презрением. «Элитная шайка дерьма» — вот как их теперь называли. И это больно било по их самолюбию. Они горели от бессильной злости. Мне это было известно.
Лечение растянулось на два месяца. Сезон начинался в декабре. Значит, у меня было три месяца, чтобы восстановиться и подготовиться. И сдать экзамены. Чтож, придется выложиться по полной.
Как-то раз, возвращаясь с учебы, я столкнулась с человеком, которого меньше всего ожидала увидеть. Он стоял у двери комнаты близнецов, постучал и обернулся. На его нейтральном лице, увидев меня, мгновенно отразилась злоба.
— Лютер... — прошептала я про себя. Что ему нужно?
Он быстрыми шагами подошел ко мне и схватил за плечи.
— Ты уже и сюда добралась? Что ты уже натворила? — его пальцы впились в меня.
Я с силой оттолкнула его. Что-что, а сил у меня теперь было предостаточно.
— Отстань. Ты что здесь делаешь?
В этот момент дверь открылась, и на пороге появился Эндрю, а за ним — Нил.
— Что это у нас? Тесса, без проблем не живется? Решила со старичком подраться?  — ехидно спросил Эндрю.
— Совесть не позволит, — фыркнула я.
— А она у тебя есть? — парировал он.
— Эндрю, хватит, — мягко, но властно остановил его Нил.
— Ты что тут делаешь? — обратился Эндрю к Лютеру.
— Мне нужен Николас.
— А ему ты — нет. Что будем делать?
— Эндрю, прекрати, — сказал Лютер.
— Что ты хочешь от него?
— Его мать тяжело болеет. Она хочет его видеть. Но он сменил номер, связаться не получается.
После недолгого молчания Эндрю ответил обезличенным, холодным тоном:
— Ждите нас в пятницу. Полным составом. И без сюрпризов, Лютер.
Дверь закрылась прямо перед носом у мужчины. Когда мы остались с ним один на один, он снова повернулся ко мне, и его лицо исказила ненависть.
— Ты всё им рассказала?
— Я не понимаю, о чем ты, — ответила я искренне. Его бред не укладывался в голове.
— Не прикидывайся дурой! Ты из тех, кто жаждет мести. Именно поэтому ты здесь, так?
— Мести? Да. Но им — нет. Они мне ничего не сделали. И твой сын — тем более.
— «Твой сын», — передразнил он меня. — Не прикидывайся. Ты ведь знаешь, что вы не чужие друг другу люди.
— Не неси чушь. Лучше скажи, как там родители? И Белла?
— Они тебе не родители! — прошипел он. — У них всё отлично. Держись от них подальше.
Он развернулся и ушел. А я осталась стоять в коридоре, с тяжелым камнем на душе.
В тот вечер я сидела в своей комнате и пыталась заниматься испанским. На моем факультете требовалось выбрать второй язык, и испанский показался мне неплохим вариантом. Грамматика давалась легко, и в монотонном заучивании правил был свой успокаивающий ритм. Элисон, моя соседка, отсутствовала. Мне давно уже казалось, что я ей неприятна. Возможно, я ассоциируюсь у нее с чем-то плохим после моего рассказа о Сэте. Мы почти не общались, ограничиваясь парой фраз о быте. Может, когда-нибудь мы и подружимся. Но явно не сейчас. И, честно говоря, мне было плевать. Одиночество стало моей второй кожей, и в его тишине я чувствовала себя в большей безопасности, чем в любой компании.

Часть 12

Внезапный стук в дверь вырвал меня из привычного оцепенения, в котором я проводила большую часть времени. Я подошла и открыла её, уже зная, кого увижу. Компания Эндрю Миньярда была навязчива, как хроническая болезнь.
— Николас? Что надо?  — спросила я, стараясь, чтобы в голосе звучала лишь лёгкая усталость, а не та ярость, что клокотала внутри.
— Поехали с нами, потусить? — невозмутимо произнёс парень, будто предлагал старую приятельницу.
— С чего бы мне это делать?
— Эндрю сказал, что ты будешь не против.
Вот так всегда. Они решали за меня, что я чувствую и чего хочу. — Передай Эндрю, что он ошибочно думает, что мы друзья, но это вовсе не так. Тусите без меня. — я начала закрывать дверь, но Ники вставил ногу в проём.
— Стой, ну пожалуйста.
— Иди к чёрту, вместе со своими кузенами. — сорвалось у меня. Не знаю, почему именно они вызывали во мне такую животную злость. Может потому, что своим существованием они олицетворяли всё, что отняли у меня: лёгкость, братство, право быть собой.
Я захлопнула дверь. Они совсем страх потеряли, возомнили, что мир вертится вокруг их желаний. Твари.
Едва я успела вернуться к учебникам, как стук повторился. Гнев закипел во мне с новой силой.
— Ники, я удушу тебя, если это снова ты! — крикнула я, усталая от этого цирка.
Но за дверью стоял не Ники. Нил смотрел на меня своим спокойным, аналитическим взглядом.
— Вы по очереди сюда ходить будете, следующий кто? — ядерной сарказмом процедила я.
— Тесса, успокойся, давай поговорим.
— Разве нам есть о чём разговаривать?
— Есть.
Что ж, послушаем, какие басни они сегодня придумали. — Ну, заходи. — я впустила его и, не предлагая сесть, сама устроилась за рабочим столом, демонстративно отгородившись от него грудой книг. — Выкладывай.
— Почему ты не хочешь с нами ехать?
— Эмммм. А должна? — в его тоне сквозило снисхождение, будто поездка с ними была королевской милостью. Меня от этого тошнило.
— Да. Повеселишься, ты много трудишься в последнее время.
— Нил, мы не друзья, поэтому мне не зачем веселиться с вами.
— Тебе нужно развеяться, к тому же Эндрю хочет извиниться.
— Пусть не утруждает себя. — мне было абсолютно плевать на его извинения. Они были пустым звуком.
— Тесса, подумай хорошо.
И тут во мне что-то сорвалось. Не крик, а ледяная, тихая исповедь, вывернутая наизнанку. — Нил, как ты думаешь, мне приятно находиться с тобой и Кевином рядом? Приятно ли мне видеть Жана, после всех совместных воспоминаний? Каждый раз, видя вас, в моей голове промелькивает всё, что было тогда. Каждый раз, когда я вижу, что вы чего-то добились, а я гнила в подвале Эвермора, я невольно желаю вам смерти. Меня отполировало одиночество, зависть и боль. Так что я не желаю с вами тусить, даже если мне и правда будет весело. — я сказала это с леденящим душу спокойствием, наблюдая, как каждое слово ложится на его лицо.
Он молчал какое-то время, а потом тихо произнёс: — Если ты продолжишь в этом направлении, то утонешь в том же состоянии и будешь вечно жалеть.
И почему-то в этот раз его слова попали в цель. Возможно, я и сама устала от этой вечной борьбы с собственными демонами. Я чувствовала, как истощение подтачивает меня изнутри. Мне правда хотелось, хотя бы на мгновение, забыться.
— Ладно, — сдалась я, — но я это делаю, чтобы отдохнуть от учёбы, а не потому, что хочу провести время с вами.
— Отлично, одевайся, через час заедем.
Чёрт, он чётко знал, зачем пришёл, и был уверен в своём успехе. Я тихо выдохнула и пошла в душ, чувствуя себя предательницей самой себя.
В ванной меня, как всегда, ждало испытание — зеркало. Я намеренно обходила его стороной, но сейчас пришлось бросить беглый взгляд. Отражение вызывало у меня тошноту. Отсутствие изматывающих тренировок сделало своё дело — я набрала пару килограммов. Моё тело, которое я и так ненавидела всеми фибрами души, стало ещё более чужим, мягким и беззащитным. Каждый лишний грамм был напоминанием о слабости, о том, что я теряю контроль. Шрамы, покрывавшие кожу, казались ещё заметнее на этой новой, незнакомой плоти. Я ненавидела его — это тело, которое было картой моих страданий, мишенью для чужой жестокости. Я ненавидела каждую его кривую, каждую выпуклость, которые могли привлечь взгляд. Вот почему я носила только мешковатые худи и широкие джинсы, затягивая грудь утяжками, превращая её в безжизненную плиту. Если бы можно было, я бы спряталась с головой в одежде монахини, чтобы никто и никогда не увидел, не прикоснулся, не оценил.
Единственным, что я могла вынести в своём отражении, были волосы. Длинные, чёрные, густые, они спадали тяжёлой волной почти до колен. Это была моя броня, мой живой щит, единственная часть меня, которую я не ненавидела.
Одевшись в своё привычное чёрное укрытие, я спустилась на парковку. Монстры ждали меня: Эндрю за рулём, Нил на пассажирском сиденье, остальные трое сзади. Теснота этого автомобиля была метафорой всей нашей связи.
— Ничего умнее не придумали, чем тесниться сзади вчетвером? — бросила я, подходя.
— Хочешь в багажник? — поинтересовался Эндрю.
— С таким же успехом я могла бы сидеть дома.
— Не вредничай.
Больше я не произнесла ни слова. Мы ехали молча, и вскоре я узнала место — тот самый бар, где со мной вечно что-то случалось. Предчувствие беды сжало желудок.
— Что будешь пить? — спросил Эндрю, когда мы уселись за столик.
— Ничего.
— Воды?
— Чтобы вы что-то подмешали? — я язвительно ухмыльнулась. — Спасибо, урок давно усвоен.
— А ты не дура, — усмехнулся он и ушёл за заказом.
Когда напитки были принесены, Аарон, сидевший рядом, отпил из своего стакана и протянул его мне. — На, не бойся, не отравлено.
И тут я совершила роковую ошибку, позволив бдительности на мгновение ослабнуть. Я отпила немного, думая, что всё под контролем. Но вскоре мир поплыл, и я провалилась в темноту.
Я очнулась на незнакомой кровати. Никакой паники, лишь горькое разочарование в себе. Я попыталась подняться, но тело не слушалось, и я рухнула на пол.
— Уже проснулась? А ты быстро, — раздался голос Аарона.
— Да уж, и почему я подумала, что могу довериться. Ладно, сама виновата, — с трудом поднялась я и направилась к выходу, игнорируя протесты.
У двери меня перехватил Эндрю.
— Ооо, Тесса, ты уже очухалась? Поздравляю, быстрее Нила и Кевина.
— Ага, а теперь отойди.
Он толкнул меня назад. — А нет, сначала ответь мне на пару вопросов.
— С какого перепугу?
— А иначе... — он не успел договорить.
— Иначе что, Эндрю Миньярд? — выплюнула я с таким презрением, что, казалось, воздух застыл. — Изобьёшь, изнасилуешь, опозоришь? Что ты можешь мне сделать, Эндрю? Поломанное однажды не сломаешь дважды. Прекрати считать себя великим человеком, который в силах сделать всё. Ты такой же, как и все. И отстань от меня уже. Я ничего не скажу Ваймаку, так что не парься. И дай мне пройти.
Что-то ёкнуло у меня внутри, но я проигнорировала это. Проходя мимо, я бросила через плечо: — Эндрю, если ты тот, кого я знаю, то я тебя ненавижу уже с детства.
Я вышла на улицу, где начинало светать. Пустота в голове была благословением. Ни мыслей, ни эмоций, лишь всепоглощающая усталость. Я просто шла, желая одного — заснуть и забыть. Вопросы «почему я?» остались в прошлом. Теперь я знала ответ. Месть стала тем горьким топливом, что заставляло меня двигаться вперёд.
Пройдя квартал, я увидела его. Кевина. Он сидел на скамейке на остановке, смотря в пустоту.
— Ты почему не со своим гаремом? — спросила я.
Он вздрогнул и обернулся. — Потому что я был против.
— Кевин, Кевин... Ничего не изменилось. Ты всегда просто уходишь, когда надо бороться за кого-то. Ты слаб.
— Я ничего не могу с собой поделать, прости. Мне жаль, правда жаль.
— Я знаю. Но хочу, чтобы тебе было ещё больнее.
— Я заслужил.
Я обошла скамейку и села рядом. Молчание повисло, между нами, тяжёлое и густое.
— Я знаю. Но легче не становится. Вообще, — наконец проговорила я. — Почему ты ещё не уехал? Ты же ушёл ещё вчера вечером?
— Я почему-то подумал, что мы здесь встретимся, и так будет безопасней.
— Ты должен меня тренировать. Как в Воронах, — резко выпалила я.
— Что?! Ты рехнулась?
— Ничуть. Хочу размазать их. Хочу, чтобы они чувствовали себя максимально униженно.
— Тесса, я понимаю...
— Нет, Кевин, это всё, что ты можешь сделать, чтобы я тебя простила. — это была чистой воды манипуляция, и я это знала.
Он долго молчал, вглядываясь в асфальт. — Ладно. Но я тоже хочу получить что-то с этой сделки.
— И что же?
— Если мы выиграем, то ты пойдёшь со мной на свидание и будешь воспринимать меня как парня, а не как брата или тренера.
— Кто из нас ещё рехнулся?
— Ну так что?
— Ладно. Но это не значит, что мы будем встречаться.
— Я буду пытаться за тобой ухаживать. Так, как умею. — он протянул руку.
Я пожала её, и прикосновение вызвало резкую волну мурашек. Я дёрнула ладонь назад, словно обожглась. Кевин лишь понимающе кивнул. Когда-то в «Воронах» он был для меня объектом обожания, потом — предметом ненависти. А сейчас... сейчас я не знала, что чувствую. Верить ли в то, что я могу кому-то понравиться? Моё тело, моё замкнутое сердце — в них не было ничего привлекательного. Та девчонка, что могла без умолку болтать с Жаном, умерла в подвале Эвермора.
Мысли прервало воспоминание о сегодняшнем утре — еженедельный осмотр у Эбби. Я пришла раньше, надеясь избежать лишних разговоров. Эбби, жизнерадостная и громкая, как всегда, пыталась наладить контакт.
— О, Тесса, привет! Поговорим или сразу к осмотру?
— Сразу к осмотру.
Мне не хотелось сближения. Каждая попытка казалась ловушкой, за которой неминуемо последует предательство.
Я разделась до белья, ощущая леденящий стыд. Стоя в трусах-боксёрах и утяжках, я чувствовала себя голой и абсолютно беззащитной перед взглядом Эбби, хотя она была единственным человеком, кто видел меня в таком виде и не вызывал паники. Шрамы зажили, но рубцы, эти уродливые метки прошлого, навсегда впитались в мою кожу. А эти три килограмма... они делали меня ещё более чужой в собственном теле.
— Ооо, ты отлично выглядишь, Тесса! Куда лучше, чем раньше. Признаюсь, когда я видела твоё тело впервые, мне было очень страшно, — сказала Эбби, и я заметила, как она вздрогнула.
— Что ж, я рада, что сейчас вам более приятно, — пробормотала я, глядя в стену.
— Когда ты перестанешь носить эти бинты на груди? У тебя очень красивая фигура.
Красивая? Это тело было не красивым, а опасным. Его формы были мишенями, приманкой для боли. — Мне не нравится. Не хочу быть привлекательной и провоцировать окружающих.
— Тесса, я понимаю, что твоя история страшная, но ты должна оставить прошлое в прошлом и жить дальше.
Эти слова были пустыми, как погремушка. — Вы ведь знаете, такие слова не спасают. Мне не станет это нравиться, потому что я ненавижу это. Ненавижу.
— Что ж, надеюсь, когда-нибудь тебя полюбят так, чтобы ты смогла полюбить себя, — с грустью сказала она.
— Надеюсь, что нет, — тихо ответила я. Никакая любовь не сможет стереть память, вписанную на мою кожу.
Когда осмотр закончился, и Эбби развязала бинты на несколько секунд, чтобы проверить кожу под ними, я почувствовала приступ паники, будто с раны сорвали последнюю защитную повязку. Даже здесь, в безопасности, это ощущение уязвимости было невыносимым. Получив направление к гинекологу — очередное напоминание о проблемах, которые никогда не закончатся, — я быстро оделась и вышла из кабинета, жаждая одиночества.
И прямо в дверях я столкнулась с Кевином. Сердце упало. Кого угодно, но только не его. Здесь и сейчас.
— Доброе утро? Чего так рано? — его голос прозвучал неестественно громко.
— Эм, привет. У меня был осмотр,   —  промямлила я, чувствуя, как горит лицо. — А ты?
— Отец сказал занести документы...
— А, понятно. Ладно, я пошла.
Я попыталась быстро обойти его, но он крикнул мне вслед:
— До встречи на тренировке!
— Ага...
Я шла по коридору, чувствуя его взгляд на своей спине. И не знала, что всего несколько минут назад этот самый взгляд уже видел меня. Видел сквозь приоткрытую дверь, видел моё израненное тело, которое я так ненавидела, слышал мой стыд и отчаяние. И в тот момент, наблюдая за мной со спины, когда Эбби развязала бинты, он увидел не уродство, а что-то иное. Что-то, что заставило его почувствовать не отвращение, а жгучую ответственность и желание подарить мне тот свет, который я сама в себе давно похоронила. Но я об этом не знала. Я просто шла, ощущая тяжесть своего тела и уверенность, что кроме ненависти и желания мести, во мне ничего не осталось.

Часть 13

День прокрался серой, безразличной полосой. Пары по органике и неорганике сливались в одно монотонное жужжание, из которого меня выдергивала лишь книга. «Обречённые любовью» — моя отдушина, мой побег. Страницы поглощали меня с головой, унося подальше от лекционных залов и давящих стен общежития. Чтение всегда было моим щитом; в «Воронах» у меня был маленький стеллаж, те десять книг, что я берегла как зеницу ока, боясь, что их отнимут — последние островки чего-то своего в том аду. Жаль, не вернуть его теперь. Это была не просто мебель, а крепость.

После учебы я механически вернулась в свою клетку-комнату. До тренировки оставалось два часа — время, чтобы перекусить чем-то безвкусным и сделать вид, что я делаю домашнее задание. Потом — смена униформы: с учебной на спортивную. И бегство. Бегство в зал, где боль в мышцах была единственным чувством, которое я могла контролировать.

На корте царила уже знакомая картина: монстры и Кевин. Странно, но я до сих пор не причисляла его к ним. Наверное, потому что его предательство было другого рода — тихим, пассивным, оттого не менее болезненным.

— Снова привет. Помнишь, о чём ты меня просила? — его голос прозвучал слишком обыденно для того сговора, что мы заключили.
— Да, — буркнула я, не глядя.
— Разомнись хорошо. Будет тяжко.
— Хорошо.

Раздевалка была пуста и холодна. Никто из них не удостоил меня даже кивком. Может, гложет совесть? Вряд ли. Скорее, я просто невидимка, раздражающий фон. Я переоделась и вышла на корт, начала разминку, погружаясь в знакомые движения. Скоро подтянулись и они.

Тренировка была адской. Но только для меня. Для них — обычная рутина. А я выжимала из себя все соки, добивалась той сладкой, оглушающей усталости, когда тело становится ватным, а сознание отключается, и ты уже не думаешь ни о чём — ни о прошлом, ни о будущем. Это был единственный способ не чувствовать.

— Что ж, тренировка окончена. Вы молодцы, — прокомментировал Кевин, а затем направился ко мне. — Как ты?
— Одурманенно. Как и тогда, — выдохнула я, опираясь на колени.
— Ты молодец. Как и всегда.
— Ну, спасибо.
— Пожалуйста.

Этот короткий, почти нормальный диалог был грубым вторжением в выстроенную мной реальность. И, как по закону подлости, его тут же прервал Эндрю.

— Хватит ворковать, — его голос резанул, как стекло.
— Чего тебе? Извиниться пришёл? — я выпрямилась, и усталость мгновенно сменилась привычной едкой злостью. Я смотрела на него с вызовом.
— Ага, лечу и спотыкаюсь… Пойдём, поговорить надо. И ты, Кевин.

Решили переместиться на парковку. Логично — пахнущая потом компания не лучший фон для разборок.

Я первым делом рванула в душ, смывая с себя липкую усталость и запах чужих взглядов. Надела свою броню — длинные, бесформенные джинсы и толстовку, спрятала волосы под кепку, заплетя их в тугую косу. Ещё один слой защиты между мной и миром.

Выйдя на парковку, я застыла на мгновение. Картина была нестандартной. Обычно они тусовались в машине, не утруждая себя даже высунуться. Сейчас же все пятеро стояли рядом с Мазерати — кто, прислонившись, кто просто неподвижно. Воздух был густым и тяжёлым, словно перед грозой. Они увидели меня и замерли. Напряжение стало осязаемым, я почувствовала его кожей. Подошла и встала рядом с Ники, скрестив руки на груди.

— Что хотели? Только быстро, мне нужно идти…
Эндрю выступил вперёд. Его лицо было напряжённым, глаза горели.
— Что ты имела в виду, когда сказала, что ненавидишь меня с детства? — он выпалил это резко, без предисловий, словно вынашивал вопрос все эти часы.

Я на секунду опешила, мозг лихорадочно перематывал плёнку памяти. Ах, да, та сцена у бара…
— Забей. Я просто… У вас просто одинаковые имена, — попыталась я уйти от ответа, почувствовав, как по спине пробежали мурашки. Я ненавидела эти расспросы.
— Объясни. Конкретно, — он не отступал, его тон был стальным.
— Что ты от меня хочешь? Я не обязана перед тобой отчитываться! — голос мой дрогнул от нахлынувшей ярости. Требования всегда выводили меня из себя, а уж требование вывернуть душу наизнанку — и подавно.
— Пожалуйста…

Это слово, произнесённое им приглушённо, почти шёпотом, повисло в воздухе, нарушив всё. Наступила гробовая тишина. Он смотрел в землю, не в силах поднять взгляд, его рука вцепилась в руку Нила так, что кости белели. Вся его надменная уверенность куда-то испарилась.

— Боже… — я с силой провела пальцами по вискам. А ещё я ненавидела, когда просят. Требовать — вызывало бунт. Просить — обезоруживало. — И чего это тебя так волнует?.. Ладно. Меня изнасиловали в детстве. Под предлогом, что я похожа на младшего брата, которого зовут Эндрю. Так что забейте. Моё прошлое вас не касается. И чтоб ни одна душа больше об этом не знала.

Тишина после моих слов стала абсолютной, вакуумной, высасывающей весь воздух. Они замерли, как статуи. Плечи Эндрю напряглись до предела, мне на мгновение показалось, что он не сдержит ярости и бросится на меня. Но вместо этого, спустя три бесконечные минуты, он прохрипел:
— Мне жаль.

Эти слова, звучащие из его уст, были настолько же неожиданными, насколько и бессмысленными.
— Чё? Мне всё равно. Любой секс в моей жизни — это изнасилование. Так что не бери в голову. Я могу идти?

Эндрю лишь молча кивнул, не поднимая глаз. Я развернулась, чувствуя, как спина горит от чужих глаз. Я сделала несколько шагов, жаждая только одного — одиночества и тишины. Но тут сзади раздался голос Аарона:
— Ты знаешь Тильду?

Я обернулась, надев на лицо маску полного безразличия.
— Не-а. В первый раз слышу.

Я наврала. И, повернувшись обратно, продолжила свой путь. В одиночестве. Снова.

Откуда я знаю Тильду? В том-то и дело, что не знаю. Видела один-единственный раз в жизни. Перед тем как сдать меня в детдом, мои «родители» позвали её, под предлогом: не хочет ли она меня забрать? Я тогда, маленькая дурочка, смотрела на эту женщину с пушистыми короткими волосами, такими похожими на мои тогдашние, и наивно думала: «Какая красивая! Может, мы будем подружками?» В том доме мне было невыносимо одиноко.

Но нет. Она не захотела меня забирать. Более того, ей было противно слышать о моём существовании.

А уже потом, на пороге детдома, мне бросили напоследок: «Тильда — это твоя родная мать». Осознание этого ударило с такой силой, что, кажется, отголоски до сих пор звучат во мне. Меня бросили дважды. Ещё в самом начале. Сначала она, потом они.

Я шла по улице, и внутри не было ни слёз, ни злости. Лишь пустота. Глухая, всепоглощающая. Пустота, которая кричала, что я одна в этом мире, и доверие — это роскошь, которую я никогда не смогу себе позволить. Мои робкие, глупые мысли о Кевине, о какой-то там сделке, казались сейчас смешными и жалкими. Нет. Не буду я ничего ему давать. Не буду обнадёживать ни его, ни, тем более, саму себя. Я не создана для чего-то хорошего, светлого, настоящего.

Я — лишь то, что медленно и мучительно разрушается. И этот процесс не остановить.

Часть 14

Этой ночью я так и не уснула…. Мои тренировки выстроились в бесконечную, отлаженную череду дней, где каждый был точной копией предыдущего. Они шли своим чередом, неумолимо и монотонно, превращая и будни, и выходные в единую рутину. Мой мир сузился до четкого маршрута: университет — тренировка — домашнее задание — сон. Я двигалась на автопилоте, и мои мысли были заняты лишь графиком и нормативами. Иногда я ловила себя на том, что не могла вспомнить, ела ли что-то сегодня или ограничилась чашкой чая на бегу. Мой мозг отсекал все лишнее, оставляя место только для самого необходимого.

Единственным островком безупречного, идеального покоя был сон. Я проваливалась в него мгновенно, едва голова касалась подушки, и спала как убитая — глубоко, без сновидений, без пробуждений, пока резкий звонок будильника не возвращал меня к новому идентичному дню.

И в этой монотонной ритме была своя странная, успокаивающая гармония. Всё было бы прекрасно, если бы этот ритм мог длиться вечно. Но разве в моей жизни что-то идет так гладко? Правильно — нет. Моему спокойствию всегда приходит конец.

Чтобы вы понимали всю суть моего положения: Лисы до сих пор не объявили официально о моем присоединении к команде. Для публики и для наших соперников по округу я остаюсь призраком, спрятанным в тени. Я к этому даже привыкла. Но проблема вот в чём: на следующей неделе Лисов зовут на большое телеинтервью. Ваймак считает, что это прекрасная, блестящая возможность громко заявить о моем дебюте. Учитывая то, что у Лисов редко бывают новые участники.

А я-то считаю эту идею абсолютно ужасной! Я всей душой ненавижу лишнее внимание, а тут придется оказаться в центре его, под прицелом десятков камер. Но главный гвоздь программы — это то, что на том же интервью будут Вороны. Узнав это, я почувствовала, как у меня похолодело внутри. Это был уже перебор. Однако я не сказала ни слова возражения. Я глубоко уважаю Ваймака. Он поверил в меня, когда другие даже не смотрели в мою сторону, он дал мне шанс, который стал смыслом моего существования. Я обязана ему всем, что у меня сейчас есть — целью, командой, этим выматывающим, но любимым ритмом. Как я могу отказать человеку, который подарил мне весь мой мир?

Эти несколько недель перед интервью были просто кошмарными. Моя рутина сделалась совсем не спокойной, напротив всё стало напряжённо и тяжело. Аппетит пропал напрочь — даже любимые сладости не лезли в горло. В голове крутились одни и те же мысли, от которых бросало в дрожь. Только вот жизнь начала налаживаться, я уже почти поверила в новый старт, и тут на тебе — опять приходится возвращаться к тому, от чего бежала. Каждый шрам на моём теле — как живое напоминание о прошлом, а каждая история этих шрамов — как нож по сердцу. И этот замкнутый круг никак не разорвать.

Как вырваться из этого всего? Как наконец-то начать просто жить и быть счастливой? Честно? Я не знаю. Вообще не знаю.

Накануне важного события для нашей команды, я решила пробежаться по спящему району. Бег всегда успокаивал меня, упорядочивал хаос в голове; в эти моменты казалось, будто я убегаю от старой жизни и мчусь навстречу чему-то новому и светлому. Но в тот вечер даже бег не мог развеять моё напряжение. Воздух был прохладным, однако я была лишь в просторной футболке, на три размера больше, и любимых потертых шароварах. Волосы, заплетённые в тугую косу, хлопали по плечу в такт шагам.

Задыхаясь, я остановилась перед небольшим баром. Нащупав в кармане несколько смятых купюр, решила зайти. Пара граммов крепкого, думала я, помогут перевести дух.

Едва я приняла заказ, ко мне подсел незнакомец. Неухоженный, с заросшим щетиной лицом, в помятой одежде. От него пахло дешёвым перегаром и табаком.

— Подсяду, не могу устоять перед такой красотой, — просипел он.

Я сделала вид, что не слышу, уткнувшись в стеклянную столешницу.

— Чего такая невежливая? — он не унимался.

Молчание.

— Ты что, немая? — его голос стал настойчивее.

— Слышь, мужик, — наконец сорвалось у меня, — отвянь. И без тебя хреново.

Я выпила свой напиток залпом и сразу вышла с бара. Он выполз следом, как раненый кабан, с лицом, перекошенным злобой. «Сейчас я тебя, сучка...» — хрипел он, покачиваясь на ногах.

Тут уже было не до правил. Он размахнулся и понесся на меня, тяжелый и неповоротливый. Я отскочила в сторону, и его кулак со свистом пролетел мимо, а сам он, не удержав равновесия, грохнулся в лужу.

Вот тут во мне что-то щелкнуло. Пока он пытался встать на колени, я подбежала и со всей дури всадила ему кулаком в висок. Голова его дёрнулась, он замер на секунду и повалился набок, тяжело и безвольно.

Я стояла над ним, с окровавленными костяшками пальцев. Он лежал в грязной луже, тихо постанывая. Я не чувствовала ни победы, ни радости — только противную пустоту и дрожь в коленках. Развернулась и пошла прочь, стараясь не смотреть на эту груду тряпья и человеческого горя.

Если вам интересно, он не умер. Он просто был жестоко и грубо нокаутирован. Удар в висок оглушил его, вызвал кратковременную потерю сознания и, скорее всего, сильное сотрясение. Он придет в себя через несколько минут (или чуть дольше) с раскалывающейся головой, тошнотой и, вполне возможно, с пробелами в памяти о том, что произошло. Но он выживет. Его ждет утро с дикой головной болью, унизительное похмелье и, возможно, задетое самолюбие.

Как жаль, что во мне есть ещё, что-то доброе и я не смогла его добить. Хотя какая-то часть меня все же этого очень хотела.

Пока шла, я заметила, что у меня руки в крови. Липкие, красные. Наверное, костяшки ободрала, когда била его. Но не больно, да и вообще как-то плевать.

А вот алкоголь, который я перед этим выпила, вдруг ударил в голову. Я хотела быстро уйти, но ноги стали ватными, и всё поплыло перед глазами. Не думала, что меня так накроет.

Но самое странное — сквозь это пьяное состояние стало пробиваться какое-то спокойствие. Та паника, что сжимала грудь, отпустила. В голове стало тихо и пусто. И на душе — тоже.

Я гуляла, по ночному городу и мне было хо-ро-шо. Я ни о чем не думала, просто ходила. Но когда алкоголь полностью выветрился, мои мысли меня снова накрыли. Благо я была уже недалеко от общежития, но подниматься я не хотела. Там наверху Элисон, с которой мы вообще не разговариваем. Видимо я её очень обидела, когда говорила про Сета.

Я шла и ко мне на встречу шел силуэт, было темно, и я не видела кто, просто надеялась, что он не станет цепляться ко мне....

Мне было настолько плевать на всё вокруг, что я даже не заметила, как он движется прямо на меня. В голове гудело, мысли путались - только я и завтрашний день, который маячил где-то далеко, как туманная надежда.

И вдруг - знакомый голос. Резкий, встревоженный.

— Тесса? Ты что здесь делаешь? Что это с твоим лицом?..

Он уже стоял передо мной, слишком близко. Его руки потянулись к моему лицу, и по телу сразу пробежал ледяной озноб. Внутри всё съёжилось - знакомое, гадкое чувство страха. Кажется, что любое прикосновение обожжёт, ударит, причинит боль. Сердце заколотилось где-то в горле.

— А что с лицом? - голос прозвучал хрипло, будто не мой.
— В крови... Вся щека.

Я резко дёрнулась назад.

— Просто испачкалась. Ничего страшного.

Развернулась и пошла прочь. Быстро. Чтобы он не видел, как у меня трясутся руки.

— Тесса, что случилось? Не игнорь меня! - его голос настигал.

Я ускорила шаг, но он быстро догнал. Сильная рука схватила меня за запястье - и снова это: мурашки, холодный ужас, желание убежать, спрятаться. Я вырвалась так резко, что аж пальцы заболели.

— Не сейчас, Дэй! Отстань!
— А когда тогда? Ты вечно не в настроении! Вечно убегаешь! - в его голосе прорвалось отчаяние. - Хватит уже строить из себя ледяную статую!

Что-то во мне надломилось.

— Это я строю из себя? - голос сорвался на крик. — Это ты притворялся, что всё нормально! Это ты сбежал тогда, зная, что будет! И теперь ты приходишь и говоришь, что я виновата?! - я снова по помнила то, что хотела забыть, как страшный сон.

Он замолчал. Глаза стали другими - виноватыми, уставшими.

— Я знаю... Знаю, что поступил как тряпка. Но я не хочу, чтобы ты одна через это проходила. Дай мне помочь.

В горле встал ком. Слёзы подступили к глазам, но я не дала им упасть.

— Помочь? Ты что, спасти меня хочешь? От чего? От меня самой? От того, что я теперь ношу внутри? От моей ненависти?
— Тесса... - он попытался снова коснуться меня, но я отпрянула.

— та, я, которая спасала Жана ценной своей задницы, та которая улыбалась, не смотря на то, как об неё вытирали ноги, и та я, которая верила тебе - умерла в тот день, когда осталась одна. Так что Дэй, не лезь ко мне, мне очень больно, от того, как ты пытаешься сблизится со мной.

Его рука повисла в воздухе, а потом медленно опустилась. Казалось, мои слова ударили его с физической силой. Он отступил на шаг, и замер.

Дождь, который только собирался начаться, наконец заморосил. Крупные, редкие капли оставляли темные пятна на асфальте и на его плечах.
— Я не хочу тебя спасать, - наконец произнес он, и его голос был глухим, без единой нотки прежней самоуверенности. - Мне не от чего тебя спасать, Тесса. Мне просто... больно на тебя смотреть. Больно от того, что я это вижу. И от того, что это моя вина.

Он провел рукой по своему лицу, смахивая капли дождя или что-то еще.

— Ты права. Я сбежал. Я удрал, потому что ужасно боялся Рико и клан Морияма. Я думал, что если сделаю вид, что ничего не произошло, то так оно и будет. Что ты справишься, как всегда, справлялась. Это была самая глупая ошибка в моей жизни.

Я молчала, сжав кулаки так, что ногти впивались в ладони. Боль отвлекала, не давала разрыдаться здесь, на улице, перед ним.

— Я не прошу прощения. Потому что мои извинения сейчас ничего не стоят. Они ничего не изменят. - Он посмотрел на меня, и в его взгляде была такая бездонная усталость, что я едва его узнала.  — Я просто здесь. И я не уйду. Даже если ты будешь кричать, бить меня и убегать. Я буду идти за тобой. Не чтобы заговорить или прикоснуться. А чтобы просто быть рядом. На расстоянии. Чтобы ты знала, что ты не одна. Даже если ты ненавидишь меня за это.

Он сделал еще один шаг назад, уступая мне дорогу.

— Иди. Если тебе нужно. Я не буду тебя держать. Но я буду здесь. Завтра. И послезавтра. Потому что та Тесса, может, и умерла. Но та, что осталась... она все еще мне небезразлична. Больше всего на свете.

Что-то сжалось у меня внутри. Гнев, ярость, обида — все это еще клокотало, но его слова, тихие и лишенные всякой защиты, обезоружили меня. Не было больше повода кричать. Не на что было злиться. Но я всё же злилась….

Я не сказала больше ни слова. Развернулась и пошла. Быстро, почти бежала по мокрому тротуару, чувствуя, как ледяной дождь бьет по разгоряченной коже.

И я не обернулась. Но краем глаза я видела его силуэт. Он и правда не двинулся с места. Он просто стоял там, под дождем, и смотрел мне вслед. Одинокая, сломленная статуя в пустынном вечернем городе.

И почему-то от этого осознания - что он там, что он не идет за мной, но и не уходит - стало еще больнее. И страшнее. Потому что это было что-то новое. Что-то, к чему у меня не было инструкции по выживанию.

Я влетела в комнату, захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной, пытаясь отдышаться. Пусто. Элисон снова не было. Слава богу. Сейчас бы я не вынесла ничьих вопросов, ничьих взглядов.

Всё тело будто налилось свинцом, дикая вялость растекалась по мышцам. Руки предательски тряслись, и чтобы хоть как-то прийти в себя, я побрела в ванную. Умыться. Смыть с себя всё это. Хотя бы внешнее.

Я включила воду и уперлась руками в раковину, не решаясь поднять глаза. Потом заставила себя.

И обмерла.

В зеркале на меня смотрело не моё отражение. А мой призрак из Гнезда.

В голове вспыхнуло одно сотни моих воспоминаний: Я еле стою, ноги подкашиваются, мир плывёт перед глазами. Всё тело - один сплошной синяк. Сквозь рваную, грязную футболку, которая липла к коже и мерзко приоткрывала бедра, проступали багровые пятна. По ногам медленно стекали липкие, отвратительные дорожки. Чужая сперма. И кровь. Моя кровь.

Один глаз заплыл из-за синяка так, что я вообще не могла им ничего видеть, только пульсирующую боль. Губа была разорвана и распухла. А лицо... Пол-лица запекшаяся, коричневая корка. Руки, ноги - всё в ссадинах, в царапинах, в тёмно-фиолетовых метках от пальцев, в укусах, которые ныли тупой болью.

И тут, в отражении, за моей спиной возникает он. Зиден Ворт. Правая рука Рико. Его тень. Его палач.

Он подходит сзади, молча. Его холодные пальцы впиваются мне в плечи, заставляя вздрогнуть от омерзения. Он наклоняется к самому уху, и я чувствую его дыхание. А потом - эта ехидная, садистская ухмылка в зеркале.

— Ну что, красотка... - его голос сиплый, словно скребет по нервам. - Теперь, выходит, моя очередь?

И понеслось. Три часа. Целых три часа, которые растянулись в вечность. Он... он не просто делал своё дело. Он наслаждался. Обожал, когда жертва уже на грани, когда не может кричать, не может дергаться. Когда ты уже почти труп, а он всё ещё может причинять тебе боль.

Он растягивал процесс. Делал каждое прикосновение грубее, каждое движение - больнее, каждый момент - невыносимее. Он любил добивать. Это его слова. «Люблю, когда у тебя уже нет сил сопротивляться. Можно просто... наслаждаться. Чувствовать, как уходит твоя жизнь».

Ледяная вода с рук капнула на пол, и я отшатнулась от зеркала, сердце колотилось, как бешеное. Дыши. Надо дышать.

Но не получалось. Потому что завтра.

Завтра мне снова смотреть ему в глаза. Лицом к лицу. С тем, кто превратил мою жизнь в ад ещё страшнее, чем он был. Меня будто выдернули из того момента и швырнули обратно в душную ванную. Словно пружина, которую долго сжимали и вдруг отпустили, я сорвалась.

Сознание затуманилось. Зеркало поплыло, его осколок - моё лицо - замерцал и распался. В ушах зазвенело, такой высокий звук, что аж зубы свело. Воздух... Воздух куда-то делся. Я судорожно открыла рот, пытаясь вдохнуть, но грудь была скована ледяным обручем, она не хотела расширяться.

«Дыши, - закричал где-то в остатках разума крошечный голосок. - Просто дыши!» Но тело его не слушало. Сердце колотилось где-то в горле, бешено, неровно, предупреждая об остановке. По телу пробежали мурашки, а потом резко бросило в жар. Ладони вспотели, стали липкими и холодными.

Я оттолкнулась от раковины, отшатнулась назад, наткнулась на стену и съехала по ней на пол. Кафель был ледяным, но я почти не чувствовала холода. Внутри всё горело.

Слёзы хлынули сами собой, ручьём, беззвучно. Потом пошла дрожь - мелкая, частная, такая, что зубы начали стучать друг о друга. Я обхватила колени руками, вжалась в угол, пытаясь стать меньше, спрятаться, исчезнуть.

«Завтра, завтра, завтра...» - стучало в висках в такт бешеному пульсу. Это слово превратилось в заклинание, в приговор. Вороны. Зиден. Его ухмылка. Его руки. Его дыхание за спиной. Он придёт за мной. Снова. И на этот раз он точно не оставит от меня ничего.

Я пыталась кричать, но из горла вырывался лишь хриплый, сорванный шепот. Слова путались, мысли не складывались. Остались только животный страх и полная, абсолютная беспомощность. Я билась головой о стену, несильно, просто чтобы заглушить тот ужас, что разрывал меня изнутри.

Мир сузился до размеров этой ванной. До ледяного кафеля под собой. До собственных предательских содроганий. Всё остальное - комната, город, будущее - перестало существовать. Была только паника. Глухая, всепоглощающая, белая. И тихие, прерывисты всхлипы, которые никто не слышал.

Стук в дверь прозвучал как назойливый гул где-то на периферии сознания. Он врезался в белую пелену паники, но не мог пробить её. Потом голоса. Грубые, мужские, чужие.

— Эй, Тесса, открывай! Принесли форму на завтра! Завтра ты увидишься со своими друзьями - с насмешкой сказал Эндрю.
— Перестань орать, как ненормальный. Оставь у двери и уйдём. – сказал Аарон.

Ключ скрипнул в замке. Шаги в прихожей. Грохот, будто что-то упало.

— Ты где? В комнате? - Голос ближе. Эндрю.

Я не отреагировала. Мир сузился до лезвия в моей руке и тонких красных линий на внутренней стороне предплечья.

Дверь в ванную распахнулась.

Наступила тишина. Густая, давящая.

Я медленно подняла голову. В проёме стояли они оба. Но если лицо Аарона было привычно собранным, лишь с чуть более напряжёнными скулами, то Эндрю... Эндрю был другим.

Обычно его черты всегда были в движении - ухмылка, поднятая бровь, насмешливый прищур. Сейчас его лицо было абсолютно неподвижным, маской из белой, почти прозрачной кожи. Его глаза, всегда такие живые и язвительные, стали широкими, тёмными и пустыми. Они были прикованы к моей руке, к лезвию, к крови. В них не было ни крика, ни паники - только глубокая, всепоглощающая тишина. Он замер на пороге, будто врос в пол, и просто смотрел. Дышал тихо, почти неслышно.

— Блять... — это вырвалось у него, но не как крик, а как сдавленный, хриплый выдох, больше похожий на стон.
— Не трогай её. — Голос Аарона был резким, но Эндрю и не собирался двигаться. Он физически не мог пошевелиться.

Аарон медленно, осторожно сделал шаг вперёд. — Тесса, — произнёс он тихо. — Дай мне это.

Я не отреагировала.

— Эндрю, — Аарон бросил взгляд на брата, но тот не шевелился, его взгляд был стеклянным и невидящим. — Эндрю! Аптечка. Сейчас же.

Имя, произнесённое резко и громко, словно вывело его из ступора. Он метнулся, но движения его были резкими, угловатыми, лишёнными привычной грации. Он не смотрел по сторонам, не сыпал вопросами. Он молча, с каменным лицом, принялся лихорадочно рыться в шкафчиках ванной, его пальцы слегка дрожали. Он нашёл маленькую аптечку и молча, не глядя в глаза брату, протянул ему.

Аарон опустился на колени передо мной. — Тесса. Дай.

Мои пальцы разжались. Лезвие упало на кафель. Аарон подхватил его и отшвырнул в раковину.

— Хорошо, — выдохнул он. — Эндрю, бинты.

Эндрю молча раскрыл аптечку, вытащил стерильный бинт и антисептик. Он не предлагал помощь, не комментировал, не отворачивался. Он просто стоял и смотрел, как Аарон обрабатывает и перевязывает мою руку. Его молчание было оглушительным. Он был похож на солдата, увидевшего нечто, что навсегда отняло у него дар речи.

Когда Аарон закончил и отпустил мою руку, он поднялся и обернулся к брату. — Всё. Уходим.

Эндрю кивнул. Один раз, коротко, механически. Он не спорил, не задавал вопросов «а что теперь?» или «как это произошло?». Он развернулся и вышел из ванной ровными, деревянными шагами. Его спина была неестественно прямой.

Аарон бросил на меня последний тяжёлый взгляд. — Форма ... на кровати, — глухо бросил он и последовал за братом.

Я услышала их шаги в прихожей. Тихий, сдержанный голос Эндрю: — Ни слова никому. Понял?

И я снова одна. Что же мне дальше делать?

Со стороны Эндрю и Аарона:

Дверь захлопнулась, отсекая их от того кошмара. В тихом коридоре повисла гнетущая тишина.

Эндрю не закричал. Не стал бить кулаком по стене. Он просто отшатнулся, упёрся спиной в холодный бетон и замер. Его дыхание стало медленным, как у человека, который из последних сил сдерживает рвотный позыв. Он смотрел в пустоту перед собой, но видел только одно: её пустой, остекленевший взгляд и тонкие красные линии на бледной коже.

Он медленно, почти механически, поднял руку и сжал переносицу так сильно, что кости хрустнули. Губы его были плотно сжаты, а челюсти напряжены до боли. Вся его привычная буйная энергия, вся любовь к провокациям и громким словам схлопнулась внутрь, превратившись в чёрную, беззвучную дыру.

— Чёрт, — это слово он выдохнул тихо, почти беззвучно. В нём не было злобы. Только ледяное, всепроникающее отчаяние.

Аарон наблюдал за ним, его собственная сдержанность была как щит, под которым кипело то же самое. Он видел, как меняется брат. Это было страшнее любой истерики.

— Всю жизнь, — прошептал Эндрю, не глядя на Аарона. Его голос был низким и ровным, но в этой ровности сквозила пропасть. — Она живёт в этом ужасе. Всю жизнь. А мы... мы тут приносим костюмы.

Он не ждал ответа. Он констатировал факт. Страшный, невыносимый факт.

Аарон молча кивнул. Его пальцы всё так же были вцепились в подоконник, но теперь это было единственным проявлением эмоций.

— Мы только недавно узнали, что она наша младшая сестра. Хотя с первый встречи это почувствовали. А теперь что? Мы не смогли её защитить тогда и не можем защитить сейчас... — протараторил Эндрю.
— Мы не можем её напугать, — сказал Аарон, и его голос звучал глухо, как из-под земли. — Один неверный шаг — и мы потеряем её. Навсегда.

Эндрю медленно отпустил переносицу. На его лице не осталось ни насмешки, ни ярости. Только усталая, всепоглощающая решимость.

— Я понимаю....

Часть 15

Я медленно вышла из комнаты, чувствуя себя совершенно опустошённой. Рука отчаянно зудела, но я старалась игнорировать это навязчивое ощущение. Внутри всё сжималось от непонятной, глухой боли, которая, казалось, не имела ни источника, ни причины.

Я повалилась на кровать, и слёзы сами полились из глаз — тихие, горькие, против воли. Но тут дверь приоткрылась, и на пороге появилась Элисон. Я резко сглотнула ком в горле, с силой вжалась лицом в подушку, стараясь подавить рыдания. Было очевидно — она заметила мои заплаканные щёки. К счастью, она не стала ничего спрашивать, лишь молча постояла в дверях, а потом мягко щёлкнула выключателем.

— Спи, — тихо сказала она перед тем, как выйти.

Тьма стала моим спасением. Я утонула в ней, пытаясь убедить себя: завтра всё будет иначе. Завтра я увижу их. И ни за что не покажу своего страха. Иначе проиграю ещё до начала матча.

Проснулась я от осторожных прикосновений к плечу. Это снова была Элисон.

— Пара вставать, — её голос прозвучал непривычно мягко. — Я погладила твою форму. Ребята уже собрались в холле.

Я кивнула, с трудом фокусируя взгляд.

— Спасибо, — прохрипела я. — Правда, большое спасибо.

Элисон в ответ лишь легко улыбнулась и вышла, давая мне время прийти в себя. Предстоящий день требовал собранности — и я глубоко вздохнула, готовясь его встретить.

Комната для сборов гудела, как улей. Воздух был заряжен предвкушением и легким нервным трепетом перед важным мероприятием. В центре этого хаоса, как всегда, стояла Дэн. На ней были белые кюлоты и майка-борцовка, а поверх — укороченный оранжевый пиджак, на спине которого гордо красовалась крупная белая единица с ноликом. «01». Капитанский номер. Она покрутилась перед зеркалом, одобрительно кивнула своей кудрявой голове и тут же принялась за дело.

— Мэт, не сутулься! — ее голос прозвучал властно, но с теплотой. Ее парень, огромный и сильный, с улыбкой выпрямился. Его образ был собран идеально: белые брюки подчеркивали спортивную форму, а облегающая оранжевая поло — рельеф мышц. На груди ярко выделялся номер «04». Он поймал ее взгляд и подмигнул, поправляя манжет, где дублировалась та же цифра.

У окна, почти в унисон, копошились близнецы. Эндрю, бледный и сосредоточенный, закатывал рукава своей белой рубашки с оранжевыми шевронами. Его фирменные черные повязки переменились на такие же, но белые. Он не собирался с ними расставаться. Они были его щитом. На левой стороне груди, прямо над сердцем, был вышит номер «03». Его брат-близнец, Аарон, выглядел куда спокойнее. Его рубашка была застегнута на все пуговицы, а номер «05» красовался на спине. Они молча переглянулись — красноречивый взгляд, понятный только им двоим.

Рыжий Нил, чьи холодные голубые глаза внимательно следили за каждым движением Эндрю, поправлял свой оранжевый свитер с высоким воротником. Он намеренно выбрал модель с длинными рукавами, скрывающими историю, написанную на коже шрамами. На груди свитера белой нитью был выведен его номер — «06». Он поймал взгляд Эндрю и угрюмо ухмыльнулся, получая в ответ едва заметный кивок.

Ники, заряжал всех своим неиссякаемым позитивом. Он расхаживал по комнате в модном белом худи, на котором оранжевой краской был нарисован размашистый и дерзкий «08».

—Ну что, красавчики, готовы сверкать? — он хлопал по плечу Кевина, под номером «02», который в своей простой белой рубашке и с оранжевой косынкой на плече выглядел как звезда с обложки.

Девочки тоже были на высоте. Рене, миловидная и нежная, в белом платье-трапеции с апельсиновым принтом кружилась перед зеркалом, любуясь, как переливаются пастельные кончики ее каре. Ее номер «09» был стилизован под изящный узор на подоле. Рядом Элисон, вся, сияя, поправляла свои идеальные платиновые локоны. Ее наряд — белый комбинезон с глубоким вырезом и оранжевым поясом — кричал о дорогом бренде. Номер «07» был не просто вышит, а инкрустирован стразами на поясе.

В дверях появился тренер Ваймак. В свои годы он выглядел впечатляюще в белой рубашке с закатанными до локтей рукавами, обнажавшими татуировки-пламени. Поверх был надет оранжевый жилет. Рядом с ним стояла Эбби, милая и улыбчивая, в элегантном белом платье с оранжевым поясом.

И последней, стараясь быть незаметной, вошла я. Я была в белых свободных брюках и длинном оранжевом кардигане, в котором буквально тонула. Под ним была белая кофта с рукавами. Но когда я повернулась, все увидели на спине кардигана гордый и смелый номер «11».

— Ну что, команда, — громко произнес Ваймак, окидывая всех своим взглядом. — Выглядите на все сто. Все номера на месте? Сегодня мне не стыдно вывести вас на публику.

Команда ответила шумным одобрением. Дэн с улыбкой окинула взглядом свою разношерстную, вспыльчивую, ранимую, но бесконечно родную семью в бело-оранжевых цветах. Каждый со своим номером. Каждый со своей историей. Но сейчас они были единым целым. Мы загрузились в автобус, и он рванул с места, подбрасывая на ухабах. Я сидела, вжавшись в сиденье, и чувствовала, как нарастает внутренняя дрожь. Дышала глубоко, пытаясь взять себя в руки, но тревога сжимала горло тугим узлом.

Напряжение, исходившее от меня, было таким густым, что его, казалось, можно было потрогать. Его невозможно было скрыть.

Хэмик, сидевший через проход, наклонился ко мне.

—Не переживай так, — тихо сказал он. — Если что, мы тебя прикроем. Они и пикнуть не посмеют.

Я сжала кулаки и резко, почти сердито, покачала головой.

—Не надо меня прикрывать. Я сама справлюсь. Просто... мы давно не виделись. Вот и всё.

В этот момент Кэвин, перегнувшись через спинку кресла, добавил:

—Там же ещё и троянцы будут.

Мне плевать на троянцев. Плевать на всех. Я устало закрыла глаза, давая понять, что разговор окончен. Автобус нёсся вперёд, а я мысленно готовилась к встрече, которая никак не давала мне покоя. По приезде нас проводили в комнату ожидания— просторное светлое помещение с высокими потолками, где мягко гудел кондиционер. Я сразу направилась к большому окну, уселась в глубокое кресло и, наконец, позволила себе выдохнуть. Мне плевать на троянцев. Плевать на всех. Я устало закрыла глаза, давая понять, что разговор окончен. Автобус нёсся вперёд, а я мысленно готовилась к встрече, которая никак не давала мне покоя. По приезде нас проводили в комнату ожидания— просторное светлое помещение с высокими потолками, где мягко гудел кондиционер. Я сразу направилась к большому окну, уселась в глубокое кресло и, наконец, позволила себе выдохнуть. Напряжение медленно отпускало меня, сменяясь сосредоточенностью. Я не могу показывать слабость. Не сейчас, когда "Вороны" ждут малейшего признака неуверенности. Не в день, когда все узнают о моём переходе в основной состав.

Погружённая в мысли, я почти не заметила, как ко мне приблизились близнецы. Тень упала на мои колени, и я подняла голову.

— Нам нужно поговорить, — без предисловий произнёс Эндрю, его голос звучал непривычно сдержанно.

Я медленно выдохнула, собираясь с мыслями.

—Если это о вчерашнем... о том, что вы могли увидеть, — я твёрдо посмотрела на него, — то мне нечего вам сказать.

— Нет, — он покачал головой, и в его глазах мелькнуло что-то серьёзное, не связанное с вчерашним инцидентом. — Речь о другом. Это важно.

— Ну, так говорите. Я слушаю.

Аарон, молча наблюдавший за разговором, мягко вмешался:

—Ты уверена, что хочешь обсуждать это здесь? — Его взгляд скользнул по другим членам команды, рассеянно болтавшим в дальнем углу комнаты.

Я уже открыла рот, чтобы ответить, но дверь резко распахнулась. На пороге возник организатор с клипбордом в руках.

—Команды, на выход! Через пять минут начало представления!

Зал был адом. Не тем, где горят костры и черти с вилами, а современным, стильным адом с бархатной обивкой и дурацким смехом из колонок. Я вжалась в кресло, пытаясь затеряться в оранжево-белой массе наших. Мой кардиган с номером «11» казался мне вдвое тяжелее, как будто он был из свинца, а не из шерсти.

А потом я их увидела.

И мир перевернулся. Подкашиваются ноги, в висках стучит, ладони леденеют. Воздух выходит из легких, и новый не приходит. Просто спазм.

Они сидели там, в своём углу. Тёмная, сплочённая масса. Вороны. Их ухмылки, их позы — всё такое знакомое, такое родное в своей мерзости. Моё тело узнало их раньше, чем сознание. Оно помнит. Каждый синяк. Каждый шёпот. Каждый толчок.

И потом... он. Зиден.

Откинулся на стуле, король на троне. Его взгляд лениво скользил по залу. Выискивая. Оценивая.

И нашёл меня.

Его глаза встретились с моими. Спокойное, скучающее признание: О, это ты. Приползла.

Время остановилось. Зал с его шумом, Лисами за спиной — всё расплылось. Сузилось до тоннеля, на другом конце которого был только он. И тот немой вопрос в его глазах: «Ну что? Когда вернешься на своё место?»

В горле встал ком. Не слезы. Только чистая, животная ненависть. И страх. Старый, впившийся в меня когтями.

Я могла отвести взгляд. Уткнуться в пол. Сделать вид, что не заметила. Испугаться. Испугаться по-настоящему, как тогда.

Но я не стала.

Я сделала шаг. Потом другой. Не в сторону укрытия, а вперёд. Сквозь этот взгляд. Сквозь память, которая кричала внутри меня.

Я выпрямила спину. Плечи сами расправились, хотя всё внутри сжималось в комок. Я подняла подбородок. И повела взглядом по их столику — медленно, холодно, с презрением. Я смотрела на них не как жертва, а как соперник. Как угроза.

Мой взгляд скользнул по Зидену последним. Я не улыбнулась. Не сморщилась. Просто посмотрела. Пусто. Как на пустое место. Как на того, чьё время в моей жизни безвозвратно вышло.

А потом я развернулась и пошла к своим. К Лисам. К громким, ярким, своим. Я не обернулась. Не дала им увидеть, как дрожат мои пальцы, спрятанные в рукавах кардигана.

Я прошла гордо. Не потому, что не было страшно. А потому, что я отказалась позволить им этот страх увидеть.

Они думают, что сломали меня. Пусть думают.

Но сегодня они увидят только мою спину и номер одиннадцать. А завтра — острые клыки.

Зал взорвался аплодисментами с появлением Кэти. Она сияла в облегающем платье цвета фуксии, ее улыбка была ослепительной и начисто лишенной всякой искренности. Программа началась с шумного представления команд — пафосные титулы, подставные вопросы, заученные шутки. Троянцы, сидевшие по правую руку, кичились своими победами, их капитан бросал напыщенные взгляды в сторону Лисов и Воронов.

Лисы держались с показным безразличием, но напряжение витало в воздухе густым туманом. Я чувствовала каждый взгляд, каждую ухмылку со стороны «Воронов», будто иголками впивающиеся в кожу.

И вот настал тот момент. Кэти, томно поводя бедрами, подошла к нашему столику. Ее микрофон завис в воздухе.

— Ну а теперь, дорогие зрители, сенсация! — ее голос зазвенел, как надтреснутый колокольчик. — У «Лисов» пополнение! Да еще какое! Встречайте — Тесса Доу! Новичок в основном составе с номером одиннадцать!

Зал снова захлопал, но на сей раз с долей любопытства. Я заставила себя улыбнуться — холодной, вежливой улыбкой, которая не добралась до глаз.

— Тесса, дорогая, — Кэти наклонилась ко мне, делая вид, что делится секретом. — Откуда такая гроза пришла в наши ряды? Никто о тебе не слышал, и вдруг — сразу основной состав. Не тяжело? Не давит груз ответственности? Или, может, груз чего-то еще? — Она многозначительно подмигнула зрителям.

Прежде чем я успела открыть рот, раздался ленивый, бархатный голос, прокатившийся по залу, как ядовитый дым.

— О, Кэти, не мучай девочку, — Зиден откинулся на стуле, играя серебряным кольцом на пальце. Его взгляд скользнул по мне, медленный и оценивающий. — Тесса всегда предпочитала... оставаться в тени. Правда, дорогая? Скромность — твой главный конек. Или это что-то другое тебя заставляло сидеть тише воды?

Под столом чья-то рука — кажется, Кэвина — легла мне на колено, сжимаясь в предупреждающем жесте. Успокойся. Не поддавайся. Но адреналин уже пульсировал в висках.

Я повернула голову в его сторону, моя улыбка не дрогнула, а лишь стала чуть более острой, ледяной.

—Скромность скромностью, Зиден, но даже тень иногда оказывается длиннее, чем тот, кто ее отбрасывает. А насчет коньков... Ты же знаешь, я предпочитаю не кататься, а сбивать с ног. Особенно тех, кто слишком уверенно стоит на своем.

По залу прошел одобрительный гул. Рядом со мной Ники тихо прошипел: «Дай ему, малышка»

Зиден не моргнул, но в его глазах мелькнула искорка злости. Он улыбнулся, обнажив идеальные зубы.

—О, всегда восхищался твоей... прытью. Прямо как у дикой кошки, которую приютили из жалости. Она сначала шипит, а потом привыкает к теплу и начинает мурлыкать. Может, и ты перестанешь скалиться и вспомнишь, где твое место?

— Место? — я рассмеялась коротко и дерзко, чувствуя, как за спиной Лисы напряглись в едином порыве. — Я как раз его нашла. А вот твое, судя по всему, все еще там, где ты готов лизать руку, которая тебя бьет. Разница в том, что я выбираю, кому подавать свою. И тебя в этом списке нет.

Со стороны Лисов кто-то одобрительно ахнул. Дэн, стиснув зубы, прошипела в сторону Зидена: — Хватит гадить в эфире, Ворт. Ты себя не так ведешь.

Кэти засмеялась, притворно взмахнув рукой. — Мальчики, мальчики, хватит меряться... энтузиазмом! У нас же шоу! — Но ее глаза блестели от восторга.

Зиден медленно поднялся с места. Весь его вид излучал опасное спокойствие.

—Конечно, Кэти. Просто... я всегда считал, что нужно отдавать должное нашим корням. Нашей... семье. — Он повернулся ко мне, и его улыбка стала хищной, ядовитой. — Ведь как же иначе? Мы же все одна большая семья, правда?

Я замерла, чувствуя, как леденеет кровь. Он сейчас что-то скажет

— Ведь не каждый день узнаешь, — его голос стал громким, четким, режущим, как лезвие, — что твоя младшая сестренка, оказывается с тобой в одной команде... — он сделал театральную паузу, наслаждаясь моментом, — теперь вас трое с фамилией Миньяр, или есть ещё кто-то?

В зале повисла оглушительная тишина. Камеры тут же рванулись к лицам близнецов. Эндрю побледнел как полотно, его пальцы впились в подлокотники кресла. Аарон сидел не двигаясь, но его взгляд стал острым, как бритва.

— Да, — Зиден сладостно растянул слово, обращаясь к ошеломленной публике. — Тесса Доу — младшая сестра Эндрю и Аарона Миньярдов. Та самая, о которой все слышали, но которую никто не видел. Тот самый маленький позор семьи, который они так старались скрывать. И вот она — перед вами. Переметнулась к Лисам. Мило, не правда ли?

Он повернулся ко мне, и его маска идеального злодея на секунду спала, обнажив чистую, неприкрытую ненависть.

—Добро пожаловать в большую лигу, малышка. Надеюсь, ты готова к тому, что все твои грязные секреты теперь вывалят на свет.

Что говорить про зал, я сама была в шоке. Этого не может быть. Но я знала, Зиден никогда не говорит просто так. Он знал. Знал с самого начала и сделал этот удар прямо сейчас. Мне нельзя показывать, что я в шоке или я не знала, иначе он меня победит.

В зале повисла оглушительная тишина. Я чувствовала, как взгляд Зидена впивается в меня, жаждущий увидеть панику.

Я медленно поднялась. Плечи расправлены, подбородок высоко поднят.

—Секреты, Зиден? — мой голос прозвучал на удивление четко и громко. — Ты прав. У меня их много. Например, секрет того, как остаться человеком, когда тебя окружают монстры. — Я сделала шаг вперед, навстречу его взгляду. — Но самый главный секрет, который ты так и не понял... заключается в том, что прошлое — это лишь история. А я пишу новую главу, где сотру тебя в парашек.

Я видела, как сбегает с его лица самодовольная ухмылка. Он не ожидал такого ответа. Не ожидал, что его игрушка откроет рот, не боясь ничего. И у меня уже не было ни страха, ни сомнений.

— Мило, — прошипел он. — Очень мило. Надеюсь, твоя новая глава включает в себя объяснение, почему ты годами пряталась ото всех?

— Пряталась? — я рассмеялась, и в моем смехе прозвучала горькая ирония. — Я не пряталась, Зиден. Я выживала. А это, на минуточку, две большие разницы. И знаешь, что самое смешное? Теперь, глядя на тебя, я понимаю — у меня получилось. А ты... ты так и остался тем, кем был. Маленьким мальчиком, который играет в жестокие игры, потому что по-другому не умеет.

Я повернулась к залу, к камерам, к своим новым товарищам. Рядом со мной встал Мэт, его мощная фигура стала живым щитом. Дэн положила руку мне на плечо, ее пальцы сжались в ободряющем жесте.

— Да, я — Тесса Миньярд. Сестра Эндрю и Аарона Миньярдов. И да, я теперь — Лис. И это мой выбор. Моя сила. Мой ответ всем, кто думал, что меня можно сломать.

Вдали я лишь увидела, глаза Жана, которые улыбались в доброй улыбке.

Сделав последний уничтожающий взгляд в сторону побелевшего от ярости Зидена, я развернулась и прошла на свое место. Спина прямая, голова высоко.

Рене, сидевшая рядом, прошептала: «Ты великолепна». Ники, с другой стороны, одобрительно хмыкнул: «Это им не очковый заяц, это гроза». И лишь монстры сидели в напряжении.  Они не показывали этого, но их аура явно выражало это.

Зиден остался стоять, побелевший от бессильной ярости, под прицелом камер и шепотков зала. Он хотел унизить меня, выставить меня жертвой. А вместо этого сам оказался выставленным на посмешище.

Он проиграл. И он это понимал. А я, наконец, почувствовала себя свободной. Тишина в зале после моего ответа была оглушительной. Даже Кэти на мгновение потеряла дар речи, её привычная пластиковая улыбка сползла с лица. Зиден стоял, словно громом пораженный, его уверенность наконец-то дала трещину, обнажив под ней растерянность и дикую, неконтролируемую ярость. Он не ожидал такого публичного и сокрушительного отпора.

Камеры, жужжа, метались между его побелевшим лицом и моим спокойным, но твердым выражением. Я чувствовала, как сжатые кулаки Лисов под столом понемногу разжимаются, напряжение сменяется едва сдерживаемым ликованием.

Первым пришел в себя ведущий троянцев, громкий и напыщенный Джереми.

—Ну что, Ворт, — он громко хохотнул, — кажется, тебя только что вынесли с паркета, даже не дав начать игру. Неудобно вышло.

Этот комментарий будто разбудил Зидена. Его глаза, полные ненависти, впились в меня.

—Это еще не конец, — он прошипел так тихо, что слова едва долетели до меня, но были полны такой угрозы, что по спине пробежали мурашки. — Это только начало, малышка.

Он резко развернулся и, не сказав больше ни слова, направился к выходу, отталкивая оператора. Его команда, опешившая и растерянная, неуклюже повалила за ним.

Кэти, наконец справившись с шоком, снова включила свое ведущее лицо. —Ну что ж, вот это страсти! Какая драма! — она захлопала в ладоши, обращаясь к залу. — Но у нас все же спортивное шоу, так что давайте вернемся к нашим героям! Команда «Лисы», вы просто великолепны! Как вам новый игрок?

Камера повернулась к нам. Дэн, не теряя ни секунды, обняла меня за плечи, ее голос прозвучал властно и четко в микрофон: —Тесса — это не новый игрок. Она недостающее звено, которое у нас всегда должно было быть. Она семья. И то, что вы сегодня видели, — это лишь малая толика того, на что она способна. «Воронам» стоит готовиться. По-настоящему.

Рядом Мэт громогласно засмеялся: — Да им уже пора заказывать катафалк! Она одна стоит всей их стаи!

Зал взорвался смехом и аплодисментами. Атмосфера полностью переломилась. Теперь мы были героями, а не жертвами скандала.

Ники, хоть и был в шоке и в таком же напряжении, не упуская момента, подмигнул в камеру: —Эй, Зиден, если ты это смотришь! Закажи нам пиццу, а то после такой драки есть захочется! Твои нервы — наш сыр!

Даже обычно угрюмый Нил не удержался от легкой ухмылки. Элисон одобрительно хлопала меня по спине, шепча: «Ты в огне, новичок. Абсолютно в огне».

Я позволила себе выдохнуть. Дрожь в руках наконец утихла, сменившись странным, непривычным чувством... гордости? Нет, не совсем. Это было скорее чувство правоты. Оправданного риска.

Эндрю и Аарон все еще сидели молча. Эндрю смотрел в пол, его челюсть была сжата так, что, казалось, зубы вот-вот треснут. Аарон же смотрел прямо на меня, и в его обычно невыразительных глазах я увидела целую бурю эмоций — вину, боль, и.… уважение. У меня было столько вопросов, но ни на один я не хотела получить ответа. Не хочу их видеть.

Шоу продолжилось, но основной накал страстей уже прошел. Вопросы Кэти были невинными, мы шутили и смеялись, как настоящая сплоченная команда. Казалось, этот публичный провал Зидена только сильнее сдружил нас.

Когда съемки закончились, и мы вышли за кулисы, на нас обрушился шквал объятий и восторженных возгласов.

— Боже, Тесс, я чуть не поседела! — воскликнула Рене, обнимая меня. — Ты так его... так его размазала!

— Это был не я, — поправил ее Мэт, хлопая меня по плечу так, что я чуть не споткнулась. — Это была она! Маленькая, но смертельно опасная! Меня ужасно тошнило. Ноги подкашивались, а по телу неслась мелкая, предательская дрожь. Всё, что я чувствовала — это всепоглощающий, леденящий страх. Он сжимал горло, заставляя сердце биться с бешеной скоростью.

Сейчас я наговорила. Наговорила слишком много, слишком громко и при всех. И теперь осознание этого ударило с новой силой. Зачем я это сделала?

В голове стучала только одна мысль, навязчивая и пугающая: Он придет за мной. Он не простит этого. Он убьет меня.

В этот момент ко мне подошла Дэн. Её взгляд был серьёзным и тяжёлым.

—Ты уверена, что готова к последствиям? — тихо спросила она.  —Он не простит этого.

Я посмотрела на неё, и моё мужество, секунду назад такое громкое, куда-то испарилось. Осталась лишь пустота и леденящий душу ужас. Голос сорвался с губ едва слышным, разбитым шёпотом, больше похожим на стон:

—Нет......

Часть 16

Тьма. Густая, ватная, безмолвная. Я не упала на холодный пол, моё падение прервали чьи-то руки. Они подхватили меня резко, почти грубо, но не дали удариться. Последнее, что я успела почувствовать, прежде чем сознание уплыло окончательно, — это знакомый запах дорогого одеколона и сигарет. Эндрю.

Я пришла в себя от покачивания и приглушённого рёва мотора. Автобус. Мы уже ехали. Голова раскалывалась, будто внутри стучали молотом по наковальне. Я лежала на заднем сиденье, а под головой вместо жёсткого подголовника было что-то тёплое и живое. Я медленно, с трудом отвела глаза вверх.

Эндрю. Он сидел, выпрямившись в струнку, глядя в затылок впереди сидящего Ники. Его лицо было абсолютно непроницаемым, высеченным из мрамора. Но его челюсть была сжата так сильно, что на скулах играли жёсткие мышцы. Он дышал ровно, но слишком уж контролируемо, будто каждым вдохом приходилось управлять вручную. Это были его колени под моей головой. Его руки, лежавшие на своих бёдрах, были сжаты в кулаки, костяшки побелели.

Я попыталась пошевелиться, чтобы убрать эту неестественную, невыносимую близость, но слабость сковала тело.

— Не двигайся, — его голос прозвучал низко и хрипло, почти неразборчиво. Он не смотрел на меня. Он продолжал смотреть вперёд, как часовой на посту.

С другой стороны, в проходе, на откидном сиденье, сидел Аарон. Он, напротив, не сводил с меня глаз. Его взгляд был тяжёлым, аналитическим, будто он разбирал меня на составные части, пытаясь понять, как же так вышло. В его глазах не было ни жалости, ни страха — лишь холодная, всепоглощающая ярость, которую он сдерживал лишь силой воли. Он видел не меня, хрупкую и сломленную, а оскорбление. Оскорбление, нанесённое семье. Нанесённое ему.

И тут я почувствовала его. Кевин. Он стоял на коленях в проходе прямо передо мной, его лицо было на уровне моего. Оно было искажено такой мукой и такой виной, что у меня внутри всё сжалось.

— Тесс… прости, — он выдохнул, и его голос дрогнул. — Это я во всём виноват. Я не должен был позволить… Я должен был его заткнуть первым…

Он потянулся рукой, чтобы коснуться моего лба, но я непроизвольно дёрнулась назад, прижавшись затылком к коленям Эндрю. Прикосновений я не хотела. Ничьих. Особенно его. Его вина была самым тяжёлым грузом, самым ненужным и самым раздражающим сейчас.

Рука Кевина замерла в воздухе, а затем безвольно упала. Боль в его глазах сменилась на что-то беспомощное. Он видел мой страх. И понимал, что часть его направлена и на него.

В этот момент Ваймак, сидевший напротив Аарона, нарушил тягостное молчание. Его голос, как всегда, был басом, не терпящим возражений.

— Всё, хватит. Спектакль окончен. Дэй, хватит винить себя. Ты ничего не мог сделать в прямом эфире. Эндрю, перестань делать вид, что ты статуя. Аарон, убери этот взгляд, ты не на допросе.

Он перевёл свой тяжёлый взгляд на меня. —А ты, малышка, сегодня совершила невозможное. Ты заставила всю страну усомниться в их силе. Они выглядят шутами. А ты — героем, у которого сдали нервы после боя. В этом нет стыда.

Но его слова не доходили до сути. До той чёрной дыры страха, что разверзлась внутри меня.

— Он придёт, — прошептала я, и мой шёпот прозвучал на удивление громко в тишине автобуса. — Зиден… он теперь… он теперь точно меня убьёт.

Эндрю, наконец, пошевелился. Его рука непроизвольно сжала моё плечо, прижимая меня к себе в порыве странного, почти братского защитного жеста.

— Пусть только попробует, — прорычал он так тихо, что услышали только я и, возможно, Аарон. В его голосе не было ни бравады, ни гнева. Была лишь холодная, смертоносная уверенность. Констатация факта.

Аарон медленно кивнул, его взгляд наконец оторвался от меня и устремился в окно, в мелькающие огни.

—Он ошибся, — сказал Аарон без эмоций. — Он думал, что бьет по тебе одной. Он не учёл нас.

Кевин, всё ещё стоявший на коленях, сжал кулаки. Его чувство вины будто кристаллизовалось, превратившись во что-то твёрдое и решительное.

—Он не подойдёт к тебе ни на метр, Тесса. Клянусь. Ни он, ни кто-либо другой из Гнезда.

Я смотрела на них — на виноватого Кевина, на яростного Аарона, на молчаливого и грозного Эндрю, чьё колено всё ещё было моей подушкой. Они были здесь. Они были реальны. Они не были миражом.

И от этого осознания стало не легче, а лишь страшнее. Потому что теперь его месть могла обрушиться не только на меня. Потому что теперь мне было что терять.

Я закрыла глаза, снова делая вид, что сплю, позволяя редким, горячим слезам катиться по вискам. Я чувствовала напряжение в мышцах Эндрю под своей головой, слышала тяжёлое дыхание Кевина и ощущала на себе пристальный, взгляд Аарона.

Они были моей стаей. Моей новой, незнакомой, пугающей семьёй. И я не была готова ни к их защите, ни к той опасности, которую я теперь на них навлекла. Страх сжимал горло, но теперь в его горьком привкусе была ещё и щепотка чего-то нового, незнакомого и такого же опасного — призрачной, нежеланной надежды.

Автобус, наконец, остановился у знакомого здания общежития «Лисов». Напряжённая тишина внутри салона разрядилась, но не исчезла, сменившись натянутой, неестественной суетой. Все делали вид, что собирают вещи, что происходящее — просто небольшой рабочий инцидент, а не землетрясение, перевернувшее несколько жизней разом.

Эндрю аккуратно, почти неловко, убрал свои колени, позволив мне сесть. Его избегающий взгляд говорил обо всём: о шоке, о неловкости, о какой-то первобытной ответственности, которую он явно не знал, куда деть.

Кевин первым поднялся, его лицо всё ещё было бледным.

— Я помогу тебе дойти, — предложил он, его голос звучал неуверенно.

—Я сама, — отрезала я, отводя руку. Мои ноги дрожали, но я сделала шаг, цепляясь за спинки сидений. Я не хотела их помощи. Не сейчас. Не после того, как они стали ещё одним напоминанием о том, что моя жизнь — это ложь.

Мы молча прошли в общую гостиную. Воздух здесь был тяжёлым, напитанным невысказанными вопросами. Остальная команда поддержала меня и растворилась, оставив нас наедине с Ваймаком, Эбби и… близнецами. И Ники, который смотрел на меня с совершенно новым, ошеломлённым выражением на своём обычно беззаботном лице.

Первым нарушил молчание Ваймак. Он тяжело опустился в кресло.

—Так. Давайте проясним ситуацию. Что за бред нёс Зиден?

Эндрю и Аарон переглянулись. Именно Аарон, всегда более собранный, сделал шаг вперёд.
— Он не соврал. По крайне мере, не полностью.

Сердце у меня упало куда-то в ботинки. Я прислонилась к стене, чувствуя, как подкашиваются ноги.

— Мы… подозревали с первой встречи, — тихо сказал Эндрю, наконец глядя на меня, но видя сквозь меня какую-то свою боль. — Ты… ты вылитая наша мать. Тильда. Её копия. Мы думали, это просто совпадение, игра природы… пока не начали копать.

— Копать? — это слово вырвалось у меня хриплым шёпотом.

— Лютер, — без эмоций произнёс Аарон. — Наш… дядя. Мы надавили на него после того, как нашли тебя в тот день. Он знал. Он всегда знал.

В горле встал ком. Лютер. Тот самый, кто уговорил мою мать… нет, Тильду… отдать меня. Кто был связующей ниточкой с тем миром, который от меня отвернулся.

—И? — спросила я, и в моём голосе прозвучала сталь, которой я сама удивилась.

— Мы сделали тест ДНК, — Эндрю выдохнул, будто таща на себе тяжёлый груз. — Ты наша сестра. Единокровная. У нас одна мать. Тильда Миньярд.

Комната поплыла. Сестра. Это слово отзывалось в голове пустым эхом. Оно не несло тепла. Оно несло лишь горькую насмешку. Они все эти годы жили своей жизнью, зная друг о друге, будучи семьёй. А я была грязным секретом, забытым и ненужным.

И тут Ники, до этого молчавший, медленно подошёл ко мне. Его глаза были полны смятения.

— А это значит, что ты… ты и мне кузина, Тэсс. Лютер мой отец… они были родными с Тильдой.

Кузина. Ещё один ярлык. Ещё один родственник, который не искал меня, не знал обо мне, пока его не ткнули в это лицом.

Я посмотрела на них — на трёх обретшихся родственников. На их лицах читались разные эмоции: шок, вина, какая-то растерянная ответственность. Но я не видела там радости. Я не видела того счастья, которое должно быть при воссоединении семьи.

И это ранило больше всего.

— Поздравляю, — сказала я, и мой голос прозвучал ледяным и плоским. — Обзавелись проблемной сестрёнкой и кузиной в одном флаконе. Удобно.

Кевин сделал шаг ко мне.

—Тесса, они не виноваты…

— А кто виноват? — я резко обернулась к нему, и вся накопившаяся боль и ярость хлынули наружу. — Они? Ты? Их прекрасная мать, которая предпочла забыть о моём существовании? Лютер, который отдал меня, как щенка? Все вы такие чистые и невинные! А я что? Я должна сейчас расплакаться от счастья и броситься вам в объятия?

Я смотрела на близнецов.

— Вы знали. Вы догадывались. И что? Вы приехали ко мне с распростёртыми объятиями? Нет. Вы допрашивали, вы подозревали, вы строили из себя детективов. Вы для меня — просто два парня, которые смотрят на меня как на призрак их матери. Не как на сестру. Вы даже не знаете, как это делать.

Эндрю сжал кулаки, на его лице мелькнула боль.

—Мы пытались понять… Мы не могли просто…

— Не могли поверить, что у вашей идеальной матери был такой косяк? — перебила я его. — Понимаю. Это портит картину.

Я перевела взгляд на Ники.

—А ты… кузен. Прекрасно. Ещё один, кому я теперь должна что-то объяснять и перед кем отчитываться».

—Тэсс, я не… — начал он, но я уже отворачивалась.

Ваймак наблюдал за всем этим с мрачным видом. Эбби смотрела на меня с бесконечной жалостью, которую я ненавидела.

— Тест ДНК… — я горько усмехнулась. — Он доказывает, что мы делим гены. Он не доказывает, что мы семья. Семья не бросает. Семья не забывает на девятнадцать лет. Семья не узнаёт о твоём существовании из уст какого-то ублюдка в прямом эфире.

Я сделала шаг к выходу из гостиной, моя спина была прямой, а внутри всё горело.

— У вас есть ваши доказательства. Поздравляю с новым родственником. А теперь, если вы не против, я пойду. У меня достаточно своих проблем, и ваше внезапное семейное воссоединение в этот список пока не входит.

Я вышла, хлопнув дверью, оставив их в комнате, наполненной гнетущим молчанием, виной и горькой правдой моих слов. Они получили сестру. Но я не получила братьев. Я получила ещё одно болезненное напоминание о том, что была нежеланной. И никакой тест ДНК не мог залатать эту дыру в сердце, прорубленную годами забвения.

Тишина в моей комнате была оглушительной. Я стояла, прислонившись к холодному стеклу окна, пытаясь осмыслить услышанное. Сестра. Братья. Слова, которые должны нести тепло, вызывали лишь тошноту. Они были её сыновьями. Любимцами Тильды, получившими всё, в то время как меня выбросили на улицу.

В дверь постучали. —Тесса? — голос Кевина. Чужой, виноватый. — Открой, пожалуйста. Поговорим. —Иди к ним! — выкрикнула я, голос сорвался. — К её идеальным сыновьям! Поздравь их с новой сестрой-отбросом!

Глухой удар о стену, щелчок ключа в замке. Дверь открылась.

В проёме стоял Эндрю. Его лицо было искажено не гневом, а болью. Такая же пустота в глазах, какая бывала у меня после особо жестоких ночей. —Молчи, — прошептал он. — Ты ничего не знаешь.

За его спиной стоял Аарон, бледный, смотрящий в пол. Кевин остался в коридоре.

— Что я не знаю? — сжала кулаки. — О вашей прекрасной жизни с мамочкой? О том, как она вас любила, пока меня выбрасывала?

Короткий, горький смешок Эндрю. —Любила? Она сдала нас обоих. Потом… потом меня отдали в приёмную семью. — Он сделал паузу, губы подрагивали. — Там был он. Дрейк. Старший сын в той семье. Мой сводный брат.

Ледяная волна прокатилась по моей спине.

— Сначала он был братом, — голос Эндрю стал глухим, монотонным. — Потом стал кошмаром. А когда Тильде пришлось забрать меня обратно из-за жалоб… он нашёл новую игрушку. Помнишь, Тесса? Он говорил, что ты похожа на меня?

Мир рухнул. Слова Дрейка, его прикосновения, его шепот: «Ты так похожа на него… Я буду любить тебя, как любил его…» Это не была любовь. Это была больная одержимость. Мы были для него просто заменяемыми куклами.

Аарон поднял на меня взгляд. Пустой, выжженный. —Она ненавидела нас всех. Ты была ошибкой. Мы — её позором. Она сломала нас, как только могла.

Эндрю смотрел на меня, и в его глазах читалась не злоба, а отчаянная надежда. —Мы убили её. Я сел за руль и сделал это. Узнав, что она сделала с ним. Что позволила сделать с нами. Потому что мы были одни. А теперь… теперь есть ты.

Он сделал шаг вперёд, но не приближаясь. —Зиден хотел поссорить нас. Думал, ты возненавидишь нас за «счастливую жизнь». Но мы из одного ада. Мы не просим быть сестрой. Просто… пойми. Мы не враги.

Я смотрела на них — на двух сломленных мальчиков с глазами стариков. На их шрамы, на их боль, зеркально отражающую мою. Весь гнев ушёл, оставив ледяную пустоту и щемящее чувство родства. Не по крови. По боли.

Я не ответила. Просто медленно сползла по стене на пол, подтянула колени к груди и закрыла лицо руками. Не плакать. Просто спрятаться.

Я услышала, как они тихо вышли.

Я осталась одна. Но всё изменилось. Стены больше не защищали. Они были свидетелями крушения последней иллюзии. У меня не было семьи. У нас был общий палач. И её старший сын-монстр. И теперь мы могли видеть друг друга в тусклом свете нашего общего ада.
Тишина в моей комнате была оглушительной. Я сидела на полу, вжавшись спиной в холодную стену, и не могла дышать. Воздух стал густым, тяжёлым, как сироп. Слова, которые только что прозвучали, впивались в мозг тысячами раскалённых иголок.

Сестра. Братья. Дрейк. Сводный брат. Он нашёл новую игрушку.

Мир не просто рухнул. Он рассыпался на осколки, каждый из которых отражал кусок моего искалеченного прошлого. Всё, во что я верила, всё, что я ненавидела — оказалось ложью. Они не были любимцами. Они были такими же заложниками. Такими же сломленными.

Их боль, их шрамы — они были настоящими. Как мои.

Но это осознание не принесло облегчения. Оно принесло ужас. Всепоглощающий, парализующий ужас. Потому что если они такие же, как я… то выхода нет. Никакого. Мы все навсегда останемся в этом аду.

Дрожащие пальцы сами потянулись к голой щиколотке, к старому, тонкому шраму — своему собственному. Неглубокому, но такому знакомому. Единственному способу заглушить боль, которую нельзя было вынести.

Но шрамы были под одеждой. А под рукой ничего не было. Ни лезвия, ни острого края.

Я затряслась. Мелкой, частой дрожью, которую невозможно было остановить. В горле встал ком, сдавив дыхание. Слез не было. Была только сухая, беззвучная истерика, выворачивающая наизнанку.

Они ушли. Оставили меня одну с этой правдой. С этой чудовищной правдой, которая оказалась страшнее любой лжи.

Медленно, как во сне, я поднялась с пола и побрела в ванную. Руки сами нашли бутылочку с таблетками — лёгкие седативные, которые Эбби выписала мне от панических атак. Я не стала смотреть на этикетку. Просто высыпала три штуки на ладонь и проглотила, не запивая. Горький привкус растёкся по языку.

В зеркале на меня смотрело бледное, испуганное лицо с огромными глазами. Лицо жертвы. Лицо Тильды. Лицо её сыновей.

Похожа на меня.

Я с силой ударила кулаком по зеркалу, но оно не треснуло, лишь глухо звякнуло. Боль в костяшках на секунду перекрыла всё остальное. Хорошая боль. Простая. Понятная.

Потом я просто села на пол в ванной, обхватила колени руками и начала раскачиваться взад-вперёд. Тихий, монотонный ритм. Как в детстве, в каморке, когда за дверью были слышны чужие голоса.

Они хотели, чтобы я поняла. Я поняла. Мы все были куклами в её больном кукольном театре. И Дрейк был её любимым актёром.

Лекарство начало медленно действовать, затуманивая сознание. Острая паника сменилась тяжёлой, апатичной пустотой. Я не чувствовала ничего. Ни злости, ни страха, ни горя. Просто… ничего.

Из-за двери донёсся приглушённый голос Эндрю: —Она… там одна. Нельзя её так оставлять.

Тихий ответ Аарона: —Она не вынесет нашего присутствия. Сейчас. Дай ей время.

Время. У меня не было времени. У меня было только бесконечное, болезненное настоящее.

Я медленно поднялась, опираясь о раковину, и посмотрела в треснувшее зеркало. В отражении теперь было два лица. Три. Бесконечное множество сломленных детей, смотрящих на меня с немым укором.

Мы не были семьёй. Мы были призраками одного и того же дома с привидениями. И мы были обречены вечно бродить по его развалинам, находя друг в друге лишь отражение собственной боли.

И самое страшное было в том, что теперь я знала — я не одна в этом проклятом доме. И от этого не становилось легче. Становилось только страшнее. Потому что теперь мне было за кого бояться.
Тишина в моей комнате была оглушительной. Но это была не тишина покоя. Это была плотная, густая тишина после взрыва, в которой звенело в ушах и отказывалось слушаться тело.

Я не слышала их уход. Не слышала, как захлопнулась дверь. Внутри моей головы стоял оглушительный рёв. Белый шум из обрывков фраз, воспоминаний и всепоглощающего, животного ужаса.

Сестра. Братья. Дрейк. Сводный брат. Игрушка. Похожа на меня.

Слова метались в черепной коробке, как ракеты, разрывая всё на части. Я не понимала. Мозг отказывался складывать эти куски в единую картину. Это было слишком. Слишком огромно, слишком чудовищно.

Я не плакала. Я не могла плакать. Вместо слёз по лицу текли какие-то спазмы, судорожные подёргивания, которые я не могла контролировать. Дыхание перехватывало, каждый вдох давался с хриплым, свистящим звуком, как будто я бежала марафон, но при этом не могла сдвинуться с места.

Я обхватила голову руками, пытаясь заставить это прекратиться. Но пальцы впились в волосы, дергая их, пытаясь физической болью заглушить тот ад, что творился внутри. Но боль не приходила. Было только онемение и оглушительный гул паники.

«Нет, нет, нет, нет…» — это слово вырывалось из горла беззвучным шепотом, ритмичным, как барабанная дробь сумасшествия. Я раскачивалась из стороны в сторону, ударяясь спиной о стену, но не чувствуя ударов.

Я не видела комнаты. Не видела ничего. Перед глазами мелькали обрывки: ухмылка Дрейка, холодные глаза Тильды, шрам на шее Эндрю… Его шрам. И мой. Одинаковые. Как клеймо.

Внезапно я начала задыхаться по-настоящему. Воздух не поступал в лёгкие. Пятна поплыли перед глазами. Я судорожно схватилась за горло, пытаясь силой вдохнуть, но тело не слушалось. Это была паническая атака во всей её ужасающей полноте — парализующая, всепоглощающая.

Дверь распахнулась. Врывались голоса, но они доносились как сквозь толщу воды. —…Дыши! Тесса, дыши, чёрт возьми! —Отойди, дай ей пространства! —Она в себя не приходит…

Ко мне кто-то прикоснулся. Я дёрнулась, как от удара током, и с силой оттолкнула невидимого врага. Послышался звук падения. —Блять!

Потом чьи-то сильные руки схватили меня сзади, не давая мне биться и дергаться. Я вырывалась, издавая хриплые, нечеловеческие звуки, больше похожие на рычание загнанного зверя, чем на голос человека.

— Держи её! — это был голос Эндрю. Сдавленный, напряжённый. — Аарон, блин, помоги! —Я пытаюсь! Она не в себе!

Меня прижали к чьей-то груди, обхватив так, чтобы я не могла двигать руками. Я забилась в этой ловушке, задыхаясь, пытаясь вырваться. Сквозь туман я почувствовала запах — табака и чего-то ещё, горького и знакомого. Запах Эндрю.

И что-то во мне щёлкнуло.

Не осознание. Не прозрение. Просто животное, инстинктивное узнавание того, кто пахнет такой же болью, как и я.

Моё сопротивление стало слабеть. Рывки превратились в судорожную дрожь. Рычание — в беззвучные, прерывистые всхлипы. Я обмякла в этих руках, всё так же не видя и не слыша по-настоящему, но уже не борясь.

Кто-то протёр моё лицо чем-то холодным и мокрым. Я вздрогнула, но не оттолкнула. —Всё, — тихо сказал Эндрю прямо над моим ухом. Его голос вибрировал у меня в костях. — Всё, спокойно. Всё закончилось. Я тут. Мы тут.

Часть 17

Это была ложь. Ничего не заканчивалось. Всё только начиналось. Но в тот момент эта ложь была единственным, за что можно было ухватиться в этом хаосе.

Я закрыла глаза и просто затихла, погрузившись в густой, безразличный туман, куда не долетали ни слова, ни боль, ни ужас правды. Просто тишина и тяжёлое, ровное дыхание кого-то другого, синхронизирующийся с моим.
Тишина не продлилась и пяти минут.

Как только руки, державшие меня, чуть ослабили хватку, новая волна накрыла с головой. Это было не продолжение — это был новый, свежий ад.

Сначала по спине пробежал ледяной холод, а через секунду тело вспыхнуло, будто изнутри подожгли. Жар. Необъяснимый, сиюминутный. Лоб покрылся испариной, щёки пылали. Я застонала, пытаясь стянуть с себя свитер — он вдруг стал невыносимо тесным, колючим, будто из раскалённой проволоки.

— Что с ней? — чей-то голос, испуганный, может быть, Ники. —Горит… — Эндрю всё ещё держал меня, его пальцы коснулись моего лба. — Боже, как горит…

Но жар сменился новой волной удушья. Рёбра сжались стальными обручами, лёгкие отказались работать. Я захрипела, затрепыхалась, глаза полезли на лоб от недостатка воздуха.

— Дыши, Тесса, дыши! — кто-то хлопал меня по спине, но это только усиливало панику. —Не тряси её, идиот!

Потом начались крики. Неосознанные, неконтролируемые. Они вырывались сами, рваные, сиплые, полные такого первобытного ужаса, что мне самой становилось страшно их слышать. Я не кричала слова. Я кричала болью. Страхом. Тем ребёнком, которого бросили. Тем ребёнком, которого тронул чужой грязный взрослый. Всё, что копилось годами, вырывалось наружу в одном сплошном, душераздирающем вопле.

Дверь распахнулась, впуская новых людей. В комнате стало тесно. Я мельком видела бледное лицо Дэн, испуганные глаза Рене. Метт пытался что-то сказать, но его слова тонули в моём рёве.

Кто-то — кажется, Аарон — попытался снова прижать меня, чтобы успокоить. Я вырвалась, швырнула в него чем-то — может быть, стаканом с водой, стоявшим на тумбочке. Послышался звон, кто-то ахнул.

— Держи её! —Не могу, она слишком сильная! —Просто не дай ей поранить себя!

Эндрю снова поймал меня в объятия, крепче прежнего, почти болезненно. Я царапала его руки, билась головой ему в грудь, но он не отпускал. Его дыхание тоже сбилось, он был мокрый от моего пота и, кажется, своих слёз.

— Не надо врачей, — сквозь зубы прорычал он кому-то через плечо. — Справимся сами. Не надо Эбби.

Это была не забота. Это был страх. Страх огласки. Страх, что нас распознают, увидят такими — сломленными, неконтролируемыми, опасными. Мы, Лисы, должны быть сильными. Всегда.

Ночь растягивалась в бесконечную пытку. Приступы сменяли друг друга: жар сменялся ознобом, удушье — истерическим плачем, крики — глухой, онемевшей апатией, во время которой я просто лежала и смотрела в потолок, не в силах пошевелиться.

Лисы дежурили по очереди. Кто-то приносил воду, кто-то пытался говорить успокаивающие слова, которые не доходили до смысла. Кевин сидел в углу, сгорбившись, и просто смотрел на меня — его собственная боль и вина отражались в его красных, от слёз, глазах, но подойти он не решался.

Под утро я, наконец, выдохлась. Последняя атака закончилась внезапно — меня просто вывернуло наизнанку. Сухие, надрывные спазмы сотрясали тело, уже ничего не извергая наружу. Потом всё стихло.

Я лежала на кровати, завернутая в чьё-то одеяло, вся мокрая, трясущаяся и пустая. Никогда в жизни я не позволяла видеть себя такой, но сейчас они все смотрят. Они видят меня. Полная, абсолютная пустота. В комнате пахло потом, слезами и страхом.

Лисы молча сидели вокруг — на полу, на подоконнике. Все уставшие, помятые, с красными глазами. Никто не говорил. Что тут можно было сказать?

Мы все были свидетелями того, как рухнула последняя стена. И все мы — каждый по-своему — понимали, что ничего уже не будет прежним. И что следующая ночь может повториться. И мы снова будем тут, в этой комнате, пытаться удержать друг друга от полного падения в бездну.
Тишина после бури была тяжёлой, густой, как вата. Я лежала, укутанная в чьё-то одеяло, и сквозь дремоту чувствовала, как тело ноет от измождения. Сознание плавало где-то на грани, и из этой трещины между кошмаром и реальностью медленно, против воли, выползали слова. Хриплый, срывающийся шёпот, который я почти не узнавала, как свой собственный. Он звучал как голос того семилетнего ребёнка, того одинокого подростка, той сломленной девушки — всех тех, кем я была когда-то.

«…Сначала там пахло пирогами… — голос был тихим, безжизненным, словно я читала чужой дневник. — Они… первые… смеялись, качали на руках… Думала, это навсегда. Потом… у них родилась своя. Девочка. Белла. А я… я стала старой игрушкой. Сначала пыталась… плакала, хватала за руки… хотела, чтобы обняли… Просто обняли…»

В углу комнаты кто-то сдавленно крякнул — Мет, отводя взгляд. Рене тихо всхлипнула.

«…Потом просто перестали замечать. Совсем. Проходили мимо, как мимо стула. Я ела их объедки с пола, потому что за стол мне уже не ставили тарелку… Спала в гардеробной на старом матрасе… Два года. Два года меня не замечали. Потом… отвезли обратно. В детдом. И папа… приёмный… перед тем, как уйти, сказал… что я им чужая. Что они меня пожалели и взяли, а теперь не могут. Попросил прощения и ушёл. А я… я стояла и понимала, что меня… вернули, как бракованную вещь.»

Послышался резкий, яростный скрежет зубами. Эндрю. Он сидел, сгорбившись, его спина была напряжена как струна.

«…А в детдоме… — голос задрожал, — гречка. Рассыпали гречку, и надо было стоять на коленях, пока всё не соберёшь… Колени стирались в кровь… А ремень… Воспитателям было плевать. Всегда плевать. Они смотрели сквозь тебя. Ты был воздухом. Мусором. Никчемностью…» Я замолчала, пытаясь проглотить ком в горле. «…Потом… та семья. Где был Дрейк. Он… он был страшным. Говорил, что я похожа на его младшего брата… что любит его… и будет любить меня… так же…»

Воздух в комнате застыл. Эндрю резко дёрнулся, будто его ударили током. Его лицо исказилось гримасой чистой, немой ненависти. Аарон замер, его аналитический взгляд стал остекленевшим.

«…Сначала он просто… трогал. Потом… стало больно. А потом… стало не больно. Стало ничего. Пусто. А они… приёмные… когда узнали… сказали, что это я его соблазнила. Восьмилетняя шлюха… Вернули в детдом. И там… все узнали. И стало ещё хуже. Старшие мальчишки… в подсобке… Воспитатели делали вид, что не видят…»

Я рассказала им про тот день, когда разбила голову главному задире. Про кровь, которая принесла странное, жуткое удовольствие. Про голодный карцер и то, как я в нём не раскаялась. Про холод, который поселился внутри и больше не уходил. Я не осознавала то, что я сейчас рассказываю, мне казалось, что это всего лишь мысли в моей голове, но я продолжала всё это озвучивать.

«…Потом Морияма… Он забрал меня в Гнездо. И сначала… это казалось спасением. Еда, одежда, тренировки… Потом перевели в основную команду. И началось… Рико и его друзья…» Голос окончательно сел, превратившись в едва слышный, хриплый шёпот. «…У них были свои правила. Свои игры. Я всегда… всегда брала удары на себя. За Жана. Он был слабее. А я… я могла терпеть. Научилась не чувствовать. Улыбаться, когда внутри всё кричит. Думала… если я буду сильной, если буду защищать его… он останется. Он не уйдёт…»

Слёзы текли по моим щекам, но я даже не замечала их. «…А он ушёл. Просто… исчез. Даже не посмотрел в мою сторону. А они… Вороны… сказали, что я теперь совсем никому не нужна. И… доказали это. Все вместе. В моей же комнате. После этого… я уже не чувствовала ничего. Совсем. Только физическую боль. Всё время боль…»

Я рассказала про побег. Про улицу. Про голод, который заставлял есть из помойки. Про первый укол, который наконец-то приглушил ад внутри, сделав его терпимым. Про то, как я шла по трассе, не зная куда, и как меня нашёл Кевин.

«…А потом… больница. Ломка. Казалось, что умру. Хотела умереть… Но… не умерла. И вот я здесь…»

Я замолчала. В комнате повисла абсолютная, оглушительная тишина. Казалось, даже дыхание замерло.

Кевин сидел, закрыв лицо руками, его плечи мелко и часто дёргались. Он всё знал. Но слышать это вслух, в таких беспощадных подробностях, было пыткой.

Эндрю не двигался, застыв в своей ярости, но по его щеке скатилась единственная скупая слеза — быстрая, яростная, которую он тут же смахнул тыльной стороной ладони.

Аарон сидел прямо, его взгляд был прикован ко мне, но теперь в нём не было расчёта — только глубокая, бездонная тяжесть и понимание. Он слышал не просто историю — он слышал отражение своей собственной боли, свою версию ада.

Ники больше не улыбался. Его обычно беззаботное лицо было серым и осунувшимся. Он смотрел на меня так, будто видел впервые.

Дэн тихо вытирала слёзы, не стесняясь их. Мэтт мрачно смотрел в стену, его могучие плечи были ссутулены под тяжестью услышанного. Рене молча плакала, прикрыв рот рукой. Элисон отвернулась к окну, но по её напряжённой спине и сжатым кулакам было видно, что она не в себе.

Я не смотрела на них. Я просто лежала, совершенно пустая, выпотрошенная до дна. Историй больше не осталось. Осталась только тишина.

Первым пошевелился Эндрю. Он медленно, словно сквозь сопротивление, поднялся, налил стакан воды и поднёс его мне. Его пальцы слегка дрожали. Он не смотрел мне в глаза.

Я сделала маленький глоток. Вода была прохладной и обжигающе чистой после вкуса крови, слёз и грязи.

Потом он просто сел на пол возле кровати, прислонившись спиной к тумбочке, и закрыл глаза. Это было не утешение. Это было… присутствие. Молчаливое признание: «Я здесь. Я слышал. Я не уйду».

Один за другим остальные Лисы тоже молча встали и бесшумно вышли из комнаты, оставив нас одних. Их молчание было красноречивее любых слов. Это не было отвержением. Это было уважением к боли, которую нельзя было выразить.

Я снова закрыла глаза. Истощение накрыло меня с головой, и на этот раз сон пришёл почти мгновенно — чёрный, без сновидений, как забвение.
Утром я проснусь с тяжёлой, свинцовой головой и смутным, обрывочным воспоминанием о ночном кошмаре. О криках. О панике. Но не о словах. Слова, как всегда, уйдут вглубь, в ту часть памяти, куда я их заперла. Я забуду. Я забуду, что рассказала им всё.

Часть 18

Утро впилось в глаза как лезвие. Я проснулась с ощущением, что меня переехал грузовик, нагруженный воспоминаниями, которых я не помнила. Голова раскалывалась, веки были тяжелыми и опухшими. От прошлой ночи осталось лишь смутное чувство стыда и обрывки криков — своих собственных.

Я вышла в общую зону, готовая к привычному игнору или язвительным комментариям. Вместо этого меня встретила гробовая, неловкая тишина. Лисы были в сборе, но атмосфера напоминала похороны, а не пред тренировочный сбор.

Их взгляды… это было самое мерзкое. Не жалость. Не смех. Какое-то новое, тяжёлое знание во взглядах. Как будто они видели меня голой. Не в физическом смысле. Хуже.

Рене быстро, виновато улыбнулась и отвернулась. Мэтт мрачно упёрся взглядом в стену. Дэн смотрела на меня с непоколебимой решимостью капитана, увидевшего новую цель — меня, видимо.

Кевин старался не смотреть в мою сторону вообще. Он был бледен и сосредоточен на шнурках своих кроссовок, но по напряжённой линии его плеч было видно — он чувствовал себя последним говном. Что, впрочем, вполне соответствовало действительности.

А вот близнецы… Эндрю и Аарон стояли чуть в стороне. Они не смотрели на меня. Они сканировали остальных. Их позы, обычно такие разные — развязная у Эндрю, собранная у Аарона — сейчас были зеркальными: спина прямая, плечи развёрнуты, взгляд жёсткий, оценивающий. Два сторожевых пса, готовых разорвать любого, кто посмотрит не так. Вся их аура кричала: «Ни шагу. Она под защитой.»

И это бесило больше всего.

— Что, умираю, что ли? — мои первые слова за утро прозвучали хрипло и язвительно, разрывая тягостное молчание. — Или вы все разом решили в труппы сыграть? Выглядит неправдоподобно, для справки.

Ники, обычно первый на сарказм, лишь напрягся и потупил взгляд. Его беззаботная маска треснула, обнажив что-то неуверенное и виноватое.

— Просто не выспавшиеся  — брякнул он, пытаясь вернуть всё на круги своя, но вышло жалко.
—Ага, — фыркнула я. — И я тут, видимо, всем сны портила. Принимаю соболезнования в виде кофе. С двойной порцией эспрессо. Чтобы выжить в этом царстве мрачных теней.

Я направилась к кофемашине, чувствуя на спине их колкие взгляды. Нил, молча стоявший рядом с Эндрю, слегка коснулся его руки — успокаивающе, сдержанно. Эндрю лишь напряг челюсть, его взгляд, прилипший ко мне, стал ещё тяжелее.

На тренировке стало ещё веселее. Напряжение витало в воздухе, густое и липкое. Когда я уронила клюшку, потому что руки всё ещё тряслись, никто не засмеялся. Вообще. Тишина была оглушительной.

— Собралась, Доу! — крикнул Ваймак, но в его голосе не было привычной злости. Была… натянутость. —Да стараюсь, тренер, — бросила я через плечо. — Но тут атмосфера как в склепе. Мешает концентрации. Может, включите что-то весёлое? Похоронный марш, например?

Кевин, пытавшийся работать со мной, издавал какие-то жалкие, вымученно-вежливые команды. Он не смотрел мне в глаза. —Кевин, ты чего такой тихий? — не удержалась я. — Голос сорвал, пока вчера со мной нянькался? Или просто понял, наконец, что твои советы стоят чуть меньше, чем ничего?

Он вздрогнул, будто я ударила его, и окончательно замолк. Прекрасно.

Самым невыносимым был Эндрю. Он не подходил. Не говорил. Но он был моей тенью. Его взгляд, пристальный, неотрывный, буквально прожигал меня насквозь. Он наблюдал за каждым моим движением, за каждой судорожной попыткой вдохнуть.

— Эй, Миньярд, — не выдержала я, оборачиваясь к нему. — У тебя что, работа такая? Наблюдать, как я дурею? Или ты решил сменить профессию и стать моим личным сталкером? Зарплату Ваймак обсуждал?

Он не ответил. Не моргнул. Только его взгляд стал ещё острее, ещё опаснее. Аарон, стоявший рядом, тихо вздохнул.

Во время перерыва я отошла попить. Ко мне подошла Дэн.
— Как ты? — спросила она без улыбки.
— О, просто прекрасно, — я широко улыбнулась ей в ответ, оскалив зубы. — Особенно когда на тебя смотрят как на экспонат в музее уродов. А ты как? Нравится шоу?

Она не смутилась.
— Знай, мы тут все. Если что.
— Ага, — я отхлебнула воды. — Особенно Кевин, да? Он прямо излучает поддержку. Прямо как тогда, в Гнезде. О, нет, погоди, не излучает.

Я отвернулась, давая понять, что разговор окончен. Ответ пришёл позже, в душевой. Я уже заходила в кабинку, когда услышала за спиной сдержанный, шипящий разговор. Голоса Эндрю и Кевина. —…Смотри на неё, — тихо, но со сталью в голосе говорил Эндрю. — Просто смотри и помни. Что видел. И что сделал. И если ты снова…
— Я понял, — голос Кевина был сдавленным. — Хватит, Эндрю.
—Для меня нет. Никогда не будет хватать. Теперь она моя кровь. Моя проблема. И если ты снова её предашь, я тебя сам прикончу. Понятно?

Я замерла. Ледяная волна прокатилась по спине. Моя кровь. Моя проблема. Обрывки памяти сложились в чудовищный пазл. Исповедь. Ночная исповедь. Я рассказала им всё. ВСЁ.

Я не стала дожидаться продолжения. Я рванула прочь, не в силах вынести этого. Они знали. Они знали все мои унижения, всю мою боль. И теперь я была их коллективной виной. Их сломанной игрушкой, которую нужно беречь из чувства долга.

И от этого понимания стало ещё противнее. Потому что теперь моё падение будет не моим личным делом. Оно будет публичным зрелищем для всей этой странной, невольной «семьи», которую я не просила себе и которой не хотела. И мои язвительные шутки были последним жалким щитом, который вот-вот разлетится в клочья.
Я влетела в комнату, и дверь с таким треском врезалась в стену, что посыпалась штукатурка. Дыхание вырывалось из легких свистящими, ядовитыми клоками. Этот взгляд. Этот их долбаный, блядь, жалостливый взгляд.

«Моя кровь. Моя проблема».

С криком, больше похожим на вопль раненого зверя, я вцепилась в спинку стула и швырнула его в стену. Дерево треснуло. Мало. Блядь, мало!

Всё было хуже, чем я думала. Они не просто знали. Они жалели. Эта мысль выворачивала наизнанку. Я была для них жалкой, сломанной вещью, которую нужно чинить из чувства долга. Эта проклятая семья, эта кровь, которая вдруг оказалась на мне клеймом... Я ненавидела их. Ненавидела себя за то, что позволила им это увидеть. За то, что нуждалась в их молчаливом, тяжёлом понимании. Почему именно сейчас, я столько лет терпела и хранила это где-то далеко в себе. И именно сейчас, именно перед ними я раскрыла всё, что было во мне.

Следующей полетела лампа. Она разбилась о шкаф, осыпав пол хрустальным дождём. Я рвала, метала, опрокидывала всё. Каждый удар был пощёчиной им всем. Вот вам, суки, ваша новая сестра! Довольны?!

Потом мои глаза упали на фотографию, которую Элисон оставила на тумбочке — она сияла на каком-то пляже, счастливая, с каким-то парнем. До меня. До всего этого ада.

Что-то во мне надломилось. Всё это было такой ебанутой ошибкой. Лисы. Братья. Игра в одну счастливую семью. Я была просто очередным сломанным проектом для Ваймака, поводом для выброса адреналина у этих идиотов.

Ярость сменилась леденящей, тошнотворной пустотой. Всё это не имело никакого смысла. Все их попытки, их взгляды, их чёртова "забота"... это было просто очередное представление. А я — дура, которая чуть не начала верить, что могу быть кем-то, кроме обузы.

Я отпустила очередную книгу, которую собиралась швырнуть. Она с глухим стуком упала на пол. Всё тело вдруг стало ватным, невероятно тяжелым. Слёзы текли сами по себе, тихие, беззвучные, жгущие щёки.

Я повернулась и, пошатываясь, побрела в ванную. Мне нужно было исчезнуть. Спрятаться. Чтобы меня наконец перестали видеть.

— Тэсс? — голос Аарона за спиной прозвучал осторожно.

Я захлопнула дверь перед его носом и повернула ключ. Звук щелчка прозвучал как приговор.

— Открой дверь. — Его голос стал твёрже.

Я молча спустилась вниз по холодной двери, обхватив колени. Я не хотела его видеть. Не хотела видеть никого. Я хотела, чтобы меня все просто оставили в покое. Навсегда.

— Тэсса, чёрт возьми, открой! — Он ударил кулаком по двери, отчего та задрожала. В его голосе впервые прорвалось что-то кроме холодной рассудочности. — Я не уйду. Ты слышишь?

Я заткнула уши руками, но его голос проникал сквозь дерево, сквозь пальцы.

— Послушай меня... — он говорил уже тише, почти прижавшись к двери. — Я знаю, что ты там думаешь. Думаешь, что это жалость. Что это долг. Дерьмо. Полное дерьмо.

Я сжала веки, но слёзы текли и текли.

— Да, я видел. Видел самое дно. И да, мне до чёртиков страшно от этого. Но не за себя. За тебя. Потому что я знаю, каково это — остаться там одному. И я не позволю тебе снова туда провалиться. Поняла? Ни за что.

Его голос дрогнул. Он дрогнул.

— Тэсс... пожалуйста. Просто дай мне знать, что ты в порядке. Просто пошевелись. Ударь во что-нибудь. Издай любой звук. Просто... чтобы я знал, что ты не режешь себя там этим долбаным стеклом.

В его голосе была такая голая, неприкрытая паника, что у меня перехватило дыхание. Он действительно боялся. Не за свой покой, не за репутацию команды. Он боялся за меня.

Но я не могла пошевелиться. Не могла издать ни звука. Всё внутри было парализовано ледяным, всепоглощающим разочарованием. Во всём. В них. В себе. В этой жизни, которая раз за разом подсовывала надежду, чтобы потом отнять её самым жестоким образом.

Я услышала, как он медленно сползает по двери на пол с той стороны. Услышала его сдавленное, прерывистое дыхание.

— Ладно, — прошептал он, и это было похоже на молитву. — Ладно. Сиди там. Но я не уйду. Я буду здесь. Просто... просто не делай этого. Пожалуйста.

И мы сидели так по разные стороны двери — два сломленных человека в море осколков, — разделенные тонкой преградой из дерева и собственного отчаяния. Он — боясь услышать тишину, которую уже не сможет нарушить. Я — боясь признать, что его страх — это единственное, что ещё хоть как-то связывало меня с этим миром.
Тишина за дверью стала давить на барабанные перепонки, густой и звенящей. Слова Аарона повисли в воздухе и медленно растворились, оставив после себя лишь тяжёлый, невыносимый груз. Его страх был таким осязаемым, таким человеческим, что от этого становилось только хуже.

А внутри меня бушевала война.

Он боится за тебя. Ему не всё равно.
Врёт. Все врут. Это долг. Чувство вины. Ты обуза.
Он сказал, что знает, каково это. Он понимает.
Никто не понимает! Они все смотрят со стороны! Они не чувствовали этого на своей шкуре! Они не просыпались от каждого шороха, ожидая боли!

Мои собственные мысли стали моими злейшими врагами. Они набрасывались из темноты, острые и ядовитые, каждая — как удар ножом в самое уязвимое место. Я пыталась отогнать их, сжать голову руками, но они звучали изнутри, громче любого крика.

Дыхание снова стало срываться. Оно не слушалось меня, становясь коротким, частым, поверхностным. Комната ванной, такая знакомая, вдруг поплыла, закружилась. Зеркало отражало бледное, испуганное лицо с огромными глазами — лицо той самой девочки, которой я больше не хотела быть.

Успокойся. Дыши. Просто дыши.
Не сможешь. Никогда не сможешь успокоиться. Ты сломана. Сломанные вещи не чинятся. Их выбрасывают.

Я попыталась вдохнуть глубже, но воздух словно застревал в горле, превращаясь в ком. Сердце колотилось где-то в висках, бешено, неровно, предупреждая об опасности, от которой нельзя убежать. Потому что опасность была внутри.

Я обхватила себя руками, пытаясь остановить дрожь, но тряслось всё — руки, ноги, даже зубы выстукивали сумасшедшую дробь по стеклу тишины. Мне было холодно. Ужасно холодно, будто меня окунули в ледяную воду. Но на лбу выступил липкий пот.

Он ждёт с той стороны. Он не ушёл.
Он устанет ждать. Все устают. Все уходят. Ты слишком много берёшь. Ты — чёрная дыра, которая высасывает из всех силы. Ты продолжаешь быть жертвой.

Я зажмурилась, пытаясь найти хоть одну светлую мысль, хоть одно воспоминание, за которое можно было бы зацепиться. Но всё, что всплывало, было окрашено болью, предательством, страхом. Жан, отворачивающийся. Кевин, уходящий. Руки, державшие меня слишком крепко.

Паника нарастала, сжимая горло стальными обручами. Вот-вот, и я задохнусь. Вот-вот, и я исчезну. И может… может это будет к лучшему.

С той стороны двери послышался шорох. Аарон пошевелился.
—Тэсс, — его голос прозвучал приглушённо, устало. — Я… я не знаю, что сказать. Я не умею это делать. Говорить. Но я… я помню. Как это — бояться собственной тени. Ненавидеть каждое отражение. Чувствовать, что внутри сидит что-то чужое, и оно сильнее тебя.

Он сделал паузу, и в тишине я услышала, как он сглатывает.
—Это не проходит. Это дерьмо никуда не уходит. Но… можно научиться дышать рядом с ним. Можно найти того, кто будет дышать с тобой рядом. Вместе.

Его слова не успокаивали. Они были как спирт на рану — жгли, причиняли боль, но, возможно, они очищали. Возможно.

Я не могла ответить. Я могла только сидеть, трясясь и пытаясь заставить свои легкие работать, а сердце — не выпрыгнуть из груди. Мои мысли кричали, что он лжёт, что это ловушка, что доверять — значит снова получить нож в спину.

Но где-то очень глубоко, под толстым слоем льда и страха, крошечная, почти умирающая часть меня… хотела поверить. Хотела, чтобы за этой дверью действительно был кто-то, кто просто будет дышать рядом.

И это желание пугало больше всего. Потому что оно делало меня уязвимой. Потому что давало им возможность сделать больно снова.

Я издала сдавленный звук, нечто среднее между стоном и всхлипом. Звук абсолютной беспомощности.
Тишина за дверью сгущалась, становясь густой, как сироп, и такой же удушающей. Мои мысли, эти предатели, кричали на разных языках, сводя с ума.

Он всё ещё там. Он не ушёл.
Почему? Чего он ждёт? Чтобы ты выползла и упала к его ногам? Чтобы он мог почувствовать себя героем? Спасителем?

Я впилась пальцами в волосы, дергая их, пытаясь физической болью заглушить этот адский хор. Но боль была тупой, далекой. Она не могла пробиться сквозь стену паники.

— Дыши, — его голос снова пробился сквозь дерево, тихий, но настойчивый. — Просто вдох и выдох. Со мной. Слышишь?

Я услышала его глубокий, нарочито громкий вдох. Выдох. Ещё вдох. Это было так нелепо, так жалко… и так чертовски искренне, что внутри что-то оборвалось.
— Отстань — сорвалось с моих губ хриплым, разбитым криком. Голос, который я сама не узнала. — Уйди, Аарон! Просто оставь меня! Мне не нужен твой цирк! Не нужна твоя жалость! Я тебя ненавижу! Ненавижу всех вас! Вы все… вы все притворяетесь!

Я услышала, как он замер. Затем раздался тихий, усталый звук, похожий на сдавленный смех.
—Притворяемся? — его голос приобрёл опасные, стальные нотки. — Хорошо. Хочешь правды? Я не сплю третью ночь. Потому что каждый раз, когда я закрываю глаза, я вижу тебя в той больнице. Вижу эти шрамы. И я вижу её. Тильду. И я понимаю, что мы оставили тебя на растерзание. Мы были её сыновьями, а ты — нет. И это гложет меня так, что тошнит.

Он ударил кулаком о дверь, отчего я вздрогнула.
—Я не жалею тебя, Тэсс. Я завидую. Потому что ты выжила. Одна. А мы… мы просто бежали. Я ненавижу тебя за эту силу. И я ненавижу себя за то, что не могу её в себе найти. Вот она, правда. Довольна?

Его слова обрушились на меня градом острых камней. Такая горькая, такая неудобная правда. В ней не было ни капли слащавой заботы. Только сырая, неприкрытая боль, зеркальная моей.

Я расплакалась. Тихо, безнадёжно. Без рыданий, просто тихие, горячие слёзы стекали по лицу и капали на холодный кафель. Всё внутри переворачивалось от этой боли, которую он так неожиданно вывалил на меня.
—Я не сильная, — прошептала я в пустоту, зная, что он слышит. — Я просто… я просто очень устала. Я устала бояться. Устала ненавидеть. Устала просыпаться и думать, как бы пережить этот день.

С той стороны наступила тишина. Затем я услышала, как он медленно выдыхает.
—Я знаю, — его голос снова стал приглушённым, усталым. — Я тоже. Но, видишь ли, в чём дело… теперь мы можем уставать вместе. Это немного легче. Всего лишь немного. Но это уже что-то.

Он помолчал.
—Дай мне руку, Тэсс.

Я не поняла.
—Что?
—Протяни руку. Под дверью. Щель есть.

Я, всё ещё плача, машинально, повинуясь его спокойному, властному тону, протянула руку. Пальцы коснулись холодного пола, пыли. И тогда с той стороны что-то тронуло мои пальцы. Что-то тёплое и живое.

Это были его пальцы.

Он не взял мою руку. Не сжал её. Он просто коснулся. Кончиками пальцев. Тихо. Нерешительно. Как будто боялся спугнуть.

И в этом мимолётном, неловком прикосновении не было ни жалости, ни долга. Только молчаливое, пугающее признание: Я здесь. Я такой же. Мы в одном аду.

Я не отдернула руку. Я сидела, затаив дыхание, и чувствовала это крошечное, хрупкое соединение. Этот мостик через всю вселенную боли, что разделяла нас.

И тишина за дверью наконец перестала быть врагом.

Часть 19

Тишина. Только прерывистое дыхание и едва уловимое касание кончиков пальцев под грубой деревянной дверью. Это было всё. И это было... всё.

Мои пальцы дрожали, но я не отдергивала их. Его прикосновение было якорем в бушующем море моей паники. Оно не успокаивало. Нет. Оно напоминало, что я не одна в этом шторме. Что кто-то ещё тонет рядом.

— Она... — голос сорвался с губ хриплым шёпотом. Я говорила не ему. Я говорила с призраком, который стоял, между нами. С ней. — Она смотрела на меня тогда, в том доме... как на грязь. Как на ошибку, которую нужно стереть.

Пальцы Аарона слегка сжали мои. Молча. Просто... признавая.

— Я помню её взгляд, — его голос прозвучал обезличено, будто он читал сводку погоды. — Таким же он был, когда смотрел на нас с Эндрю. В нём не было ненависти. Была... пустота. Холоднее ненависти.

Слёзы текли по моему лицу беззвучно. Мы плакали по разным женщинам. Он — по той, что родила его и сломала. Я — по той, что отказалась даже попытаться.

— Почему? — прошептала я, и это был самый главный, самый детский вопрос во всей вселенной. — Почему она...?

— Потому что могла, — ответил Аарон, и в его голосе впервые прозвучала горечь. Острая, как лезвие. — Потому что некоторые люди... они просто умеют ломать. Это их природа. И нам не повезло родиться у одной из них.

Дверь вдруг показалась такой хрупкой. Таким ничтожным барьером между двумя людьми, которых сшили воедино нитки общей боли, кровавой рукой одной и той же женщины.

Я медленно, будто сквозь сопротивление, разжала пальцы. Не отодвигая руки, просто... позволив ей лежать. Открытой. Уязвимой.

— Я не хочу быть ей, — выдохнула я. — Ни капли. Ни на секунду.

— Ты не будешь, — его ответ прозвучал мгновенно, с той же железной убеждённостью, с какой он всё делает. — Ты уже не она. Ты выжила. Мы выжили. И теперь... — он сделал паузу, подбирая слова, — теперь у нас есть шанс быть чем-то другим. Не семьёй. Чёрт, нет. Семья — это громко. Просто... союзниками.

Союзниками. Это слово легло между нами, странное и новое. Не брат и сестра. Не друзья. Союзники. Те, кто сражаются на одной стороне.

С глухим стуком я повернула ключ в замке. Скрипнула ручка. Я не открывала дверь. Просто... перестала запирать её.

С той стороны послышался тихий, сдавленный вздох. Он понял.

— Мне нужно... — я попыталась встать, но ноги подкосились. — Блядь.

Дверь приоткрылась на сантиметр. В щели мелькнул его взгляд — уставший, лишённый всякой маскировки.

— В порядке? — спросил он глухо.

— Нет, — честно ответила я, прислонившись лбом к холодному дереву. — Совсем нет. Но я.… не собираюсь там ничего делать. Если ты об этом.

Он молча кивнул. Потом отодвинулся, давая мне пространство.
—Эндрю пошёл за едой. Должен скоро вернуться. Он... он тоже не спит несколько ночей.

В его словах не было упрёка. Была та же усталая констатация факта. Мы все были в этой игре. Все по уши.

Я глубоко вдохнула и толкнула дверь. Она открылась, и я увидела его. Сидящим на полу, прислонившимся к стене напротив. Он выглядел помятым, постаревшим на десять лет. И абсолютно реальным.

— Он будет невыносим, — предупредил Аарон, не глядя на меня. — Будет злиться, шутить плохо и всеми силами делать вид, что ничего не происходит.

— Как обычно, значит, — я села на пороге, не в силах сделать больше. Дрожь понемногу отступала, оставляя после себя леденящую пустоту и странное, щемящее чувство общности.

— Да, — уголок его губ дрогнул в подобии улыбки. — Как обычно.

Мы сидели так в тишине, разделённые метровым пространством коридора, заваленного осколками моей ярости. Но щель под дверью была теперь пуста. Нам больше не нужно было прятаться за ней. Нам предстояло научиться жить по эту сторону. Вместе.
Скрип шагов в коридоре заставил нас обоих вздрогнуть. Аарон мгновенно стёр с лица все эмоции. Я же просто закрыла глаза, слишком истощённая, чтобы что-то изображать.

Эндрю появился в конце коридора, весь — острые углы и напряжённая ярость. В одной руке он сжимал пластиковый пакет с едой. Его взгляд, быстрый, как удар клинка, скользнул по Аарону, по мне, сидящей на полу у открытой двери, по осколкам моей комнаты за спиной.

— Ну что, сестрёнка, — его голос прозвучал хрипло. — Устроила тут концерт без меня?

Он швырнул пакет с едой Аарону, тот поймал его одной рукой. Эндрю остановился прямо передо мной, заслонив свет. От него пахло дымом и холодным ночным воздухом.

— Вставай, — скомандовал он. — Пол тут не для сидения. Или ты решила, что раз мы теперь родственники, можно расслабиться и превратиться в нытичку?

Я подняла на него взгляд.
—А что, нельзя? — мои собственные слова прозвучали тихо. — Уставшая нытичка — это хоть какое-то разнообразие. А то ты меня только в двух амплуа знаешь: молчаливая жертва или истеричная психопатка.

Он замер, его брови поползли вверх.

— Третьего не дано? — поинтересовался он.

— Не дано, — я вздохнула и, оперевшись о косяк, медленно поднялась на ноги. — Судьба у меня такая. Как у вас. Только, видимо, с ещё более хреновым сценарием.

Эндрю молча протянул мне пачку сигарет. Я взяла одну. Он щёлкнул зажигалкой. Пламя осветило его лицо — жёсткое, с тёмными кругами под глазами. Таким я его и помнила.

Я затянулась.
—Я тебя видела, — сказала я тихо. — Тогда. В Гнезде. Один раз. Ты приезжал, чтобы Кевин на тебя посмотрел. Стоял такой гордый, надутый, но с тем же пустым взглядом, что и сейчас. — Я сделала ещё затяжку. — А Кевин смотрел на тебя как на гибель свою.

Я посмотрела на него.
—А ещё Нил. Он приезжал в канун Рождества. Рико тогда... «играл» с ним. — Я замолчала, снова чувствуя на кончиках пальцев холод хирургической иглы. — Его принесли в подсобку. Без сознания. Все разбежались. А я.… я осталась. Зашивала ему бок. Обрабатывала ожоги. Три дня отпаивала его водой. — Голос мой дрогнул. — И знаешь что? Он ни разу не посмотрел на меня. Ни слова. Ни спасибо, ни «как тебя зовут». Ничего. Как будто я не человек. Как будто я — просто инструмент. Призрак. — Я резко потушила окурок. — А потом, когда Рико и Зиден «играли» со мной..., никто не пришёл. Никто не принёс меня в подсобку. Никто не зашивал раны. Я сама ползла. Сама себя лечила. В тишине. Потому что я была никем. Призраком. Невидимкой.

Я посмотрела Эндрю прямо в глаза, вкладывая в слова всю свою горечь.
—А теперь этот молчаливый рыжий, твой парень. И он до сих пор со мной не разговаривает. Как будто я всё ещё призрак. Как будто тех дней вовсе не было.

Эндрю замер. Всё его напряжение, вся ярость куда-то ушли, сменившись чем-то тяжёлым и неподвижным. Он медленно выдохнул дым.

— Он не разговаривает, — тихо сказал Эндрю, — потому что стыдно. Потому что он помнит. Помнит каждую секунду. И то, что не сказал тебе тогда ни слова... это съедает его изнутри. — Глаза Эндрю стали тёмными-тёмными. — Он не смотрит на тебя, потому что боится увидеть в твоих глазах то, что было тогда. Свой стыд. Свою беспомощность.

Он резко потушил сигарету.
—А насчёт того, что с тобой никто не возился... — он горько усмехнулся. — Добро пожаловать в клуб, сестрёнка. Рико всех ломал в одиночку. Это было его правило.

Он повернулся, чтобы уйти, но я остановила его.
—Эндрю.
Он обернулся.
—Да?
—Скажи ему... скажи Нилу, что его шов действительно кривой. И что я до сих пор помню, как он кусал губу, чтобы не закричать. И что он... он всё-таки сказал мне одно слово. Когда очнулся. Сказал «больно».

Эндрю замер на месте. Что-то дрогнуло в его каменном лице. Он кивнул, коротко, резко, и ушёл, не оглядываясь.

Аарон молча протянул мне сэндвич.
—Он придёт, — сказал Аарон без эмоций. — Нил. Когда перестанет бояться своего стыда. Он упрямый. Как и все мы.

Я взяла сэндвич. Руки почти не дрожали.
—Я подожду, — ответила я. — У меня много опыта в ожидании.
И впервые за долгое время в этих словах не было яда. Была только усталая правда.
Я стояла, сжимая в руке сэндвич, и смотрела, как исчезает в темноте коридора спина Эндрю. В воздухе висели его слова, тяжёлые и неудобные, как всё в этой проклятой жизни.

Он стыдится.
Стыдится Нил. Мой молчаливый, рыжий пациент. Тот, чью кровь я вытирала с рук, чьё дыхание слушала три дня, боясь, что оно прервётся.

Мы молча стояли в разрушенном коридоре — я, жующая свой безвкусный сэндвич, и Аарон, наблюдающий за мной с тем же выражением, с каким, вероятно, смотрел на сложное математическое уравнение.

Вдруг из темноты в конце коридора послышался шорох. Затем — тихие, неуверенные шаги.

Я замерла, кусок хлеба застрял в горле. Аарон повернул голову, его взгляд стал острым, готовым к защите.

Из тени вышел Нил.

Он стоял, переминаясь с ноги на ногу, его руки были засунуты в карманы, взгляд упёрся в пол где-то у моих ног. Он выглядел... молодым. Потерянным. Совсем не тем холодным, опасным игроком с экрана телевизора.

Тишина затянулась, густая и неловкая. Он не смотрел на меня. Я не знала, куда смотреть.

Аарон вздохнул, столь тихо, что это было скорее ощущением, чем звуком.
—Я пойду проверю, не снёс ли Эндрю ещё каких-нибудь стен по пути, — заявил он и, не дожидаясь ответа, растворился в темноте, оставив нас наедине.

Мы остались вдвоём. Два призрака. Два молчуна.

Нил наконец поднял глаза. Не на меня. На дверь моей комнаты, на осколки стекла.
—Разнесла всё к чертям, — произнёс он хрипло. Его голос был тихим, почти шёпотом.

— Да, — ответила я, и моё собственное  сознание прозвучало чуждо. — Для разнообразия.

Он кивнул, всё ещё глядя на разруху.
—Понимаю.

Ещё один момент тяжёлого молчания. Потом он сделал шаг вперёд. И ещё один. Подошёл к самому краю хаоса, который я устроила, и остановился, как будто не решаясь пересечь невидимую черту.

— Эндрю сказал... — он начал и замолчал, сглотнув. — Сказал, что ты помнишь. Тот шов.

— Он кривой, — выдохнула я. — Ниток нормальных не было.

— Да, — он прошептал. И вдруг его плечи дёрнулись в странном, сдавленном звук, который я сначала приняла за рыдание. Но нет. Это был смех. Горький, беззвучный, надрывный смех.
— Он ужасно кривой. Я всегда... всегда на него смотрю и думаю... каким же ублюдком надо быть, чтобы так криво зашить человека.

Он наконец поднял на меня глаза. В них не было ни стыда, ни жалости. Только та же самая, знакомая до боли пустота, что была у меня. И у Эндрю. И у Аарона.
—Мне было так больно, что я думал, умру. А ты... ты просто делала своё дело. Молча. Как будто, так и надо.

— Так и было, — пожала я плечами, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Для меня.

— Я знаю, — он прошептал. — Теперь знаю. И.… прости. Что не сказал тогда. Спасибо.

Эти два слова прозвучали так неестественно, так непривычно из его уст, что по моей спине пробежали мурашки. Не от радости. От чего-то другого. От признания. От того, что моё существование наконец-то заметили. Не как проблему. Не как угрозу. А как человека, который сделал что-то важное.

— Не за что, — пробормотала я, отводя взгляд. — Я бы и тебя не поблагодарила, на твоём месте.

Он снова издал тот странный, беззвучный смех.
—Да. В этом мы все мастера. Не благодарить.

Он постоял ещё мгновение, затем кивнул, развернулся и пошёл прочь. Его шаги были тише, чем когда он пришёл.

Я осталась одна. С полным ртом безвкусного хлеба и с новым, странным чувством в груди. Оно не было счастьем. Не было облегчением.

Это было похоже на то, как будто кто-то впервые увидел тебя в толпе и кивнул. Просто кивнул. И этого было достаточно. Пока что достаточно.

Я доела сэндвич, запила водой и, повернувшись, пошла обратно в свою разрушенную комнату. Предстояло убирать. Но впервые за долгое время эта мысль не вызывала у меня приступа ярости или отчаяния.

Просто работа. Которая, возможно, теперь имела какой-то смысл.

Часть 20

Тишина в раздевалке была оглушительной и непривычной. Раньше её нарушали подначки Ники, споры Дэн и Мэтта, язвительные комментарии Эндрю. Теперь же Лисы переодевались почти молча, поглядывая на меня краем глаза. Их взгляды не были колкими — они были... осторожными. Как будто я была хрустальной вазой, которая могла разбиться от громкого звука. Это бесило ещё сильнее, чем их прежнее безразличие.

Ваймак, казалось, был единственным, кто не изменил своего отношения. Его крики на тренировках гремели с той же яростью, а требования стали ещё жёстче.

— Доу! Ники! Скорость! Вы что, в шахматы играете? Это экси, а не мозговой штурм! — его голос резал воздух, не терпя возражений. — Миньярд, не зевай в воротах! Твоя зона — вся штрафная, будь готов к любым передачам!

Эти три недели превратились в один сплошной, изматывающий день. Подъём в пять утра. Пробежка. Силовые тренировки до седьмого пота. Аналитика игры. Затем — основная тренировка на корте, где Ваймак выжимал из нас все соки, а Кевин, как его правая рука, доводил упражнения до автоматизма, крича до хрипоты. Его взгляд постоянно скользил по мне, оценивающе, но я избегала встретиться с ним глазами.

После — учёба. Мой единственный островок нормальности, где я могла быть не Тессой-жертвой или Тессой-Лисом, а просто студенткой, чей ум что-то стоил. Самира, наша староста, стала моим тихим спасительным якорем. Она никогда не выражала жалости, только деловую, сухую готовность помочь. Я ценила это больше, чем все их молчаливые взгляды.

Вечерами — снова бег. Я бежала до тех пор, пока лёгкие не начинали гореть огнём, а ноги не подкашивались от усталости. Я бежала от воспоминаний, от страха, от собственного тела, которое всё чаще давало сбои. Старые раны ныли, напоминая о себе при каждом резком движении.

Однажды после особенно жёсткой силовой тренировки я застряла в душевой кабинке. Руки так тряслись, что я не могла дотянуться до полотенца. Я прислонилась к холодной кафельной стене, пытаясь подавить подступающую тошноту, и просто стояла так, пока вода не стала ледяной.

Внезапно дверь кабинки приоткрылась. Я резко обернулась, инстинктивно прикрывшись руками, сердце заколотилось в панике.

В проёме стояла Дэн. В её руках было моё огромное, безразмерное полотенце.

— Думала, тебе пригодится, — её голос был спокоен, без намёка на жалости. Она протянула полотенце, не пытаясь зайти или коснуться меня. — У меня тоже после некоторых тренировок с Ваймаком руки отказывали.

Я молча взяла полотенце, с облегчением закутавшись в него.

— Спасибо, — прохрипела я.

— Не за что. Команда держится на мелочах. И ещё... — она сделала паузу, глядя на меня прямо. — Спасибо за то, что сказала тому ублюдку всё, что мы все о нём думаем. Горжусь, что ты теперь с нами.

Она развернулась и ушла, оставив меня в лёгком шоке. Это был первый раз, когда кто-то из Лисов прямо сказал что-то хорошее, не смотря на меня как на инвалида.

С близнецами было сложнее. Их гиперопека достигала абсурда, но проявлялась иначе. Эндрю, как вратарь, был прикован к своим воротам и не мог быть моим личным щитом на поле. Но вне его он был тенью. Аарон молча подкладывал мне дополнительные протеиновые батончики. А во время совместных упражнений на выносливость Эндрю, даже находясь на своей позиции, следил за мной взглядом, и, если видел, что я на пределе, кричал через всё поле не мне, а Кевину: «Дэй, дай ей передохнуть, она уже зелёная!» или «Ваймак, у неё старая травма, хватит на сегодня!». Он вступался за меня, но делал это так, будто это была его личная война с тренером, а не забота обо мне.

Однажды после тренировки ко мне слишком резко и фамильярно подошёл один из новичков из второго состава, пытаясь похлопать меня по плечу после удачного гола. Я замерла, кровь отхлынула от лица. Не успела я среагировать, как между нами возник Аарон. Он не сказал ни слова. Просто взял парня за плечо, развернул и отвёл в сторону, что-то тихо и очень весомо сказав ему на ухо. Тот побледнел, кивнул и быстро ретировался. Аарон даже не посмотрел на меня, просто вернулся к своим вещам. Эта молчаливая, стремительная защита сработала лучше любых слов.

С Кевином мы выстроили странные, натянутые отношения тренера и подопечной. На корте он был жёстким, требовательным, безжалостным. Он не делал мне поблажек, и я была ему за это благодарна. Это была единственная знакомая мне модель общения — через боль и давление.

— Доу! Выше скорость! Ты что, слепая? Не видишь, куда пасует Ники?!
—Собирайся, Тесса! Ты думаешь, Вороны будут ждать, пока ты настроишься?!

Его крик стал моим топливом. Каждое его слово я превращала в злость, а злость — в силу. Я выкладывалась на сто двадцать процентов, доказывая ему, себе и всем вокруг, что я чего-то стою.

Но вне корта между нами повисла стена. Он пытался заговорить пару раз, подходил после тренировок, но я тут же уворачивалась, ссылаясь на учёбу или усталость. Его виноватый взгляд раздражал меня больше, чем его крик.

Всё изменилось однажды вечером. Я осталась на корте одна, отрабатывая удар с неудобной стороны. Тело ныло, мышцы горели, но я не могла остановиться. На очередном замахе я потеряла равновесие и резко, по-тихому больно, подвернула ногу. Я рухнула на покрытие, сжав зубы, чтобы не закричать от боли и ярости на саму себя.

Внезапно кто-то бросился ко мне через всё поле. Это был Кевин. Он, видимо, остался в тренерской и увидел меня через окно.

— Тесса! Всё в порядке? Где болит? — его голос дрожал от беспокойства. Он опустился на колени рядом, его руки потянулись ко мне.

— Не трогай меня! — резко дёрнулась я назад, испуганно прижимаясь к холодному полу. Паника, старая знакомая, сжала горло. Его прикосновение, любое прикосновение, казалось мне ножом.

Он замер, его руки застыли в воздухе. На его лице я увидела не обиду, а понимание. Глубокую, выстраданную понимание.

— Хорошо, — тихо сказал он. — Я не буду трогать. Обещаю. Но позволь мне помочь. Дай взглянуть. Это может быть серьёзно.

Он не двигался, просто сидел на корточках рядом, давая мне время успокоиться. Его дыхание было ровным, спокойным. Я, всё ещё тяжело дыша, кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

Он осторожно, медленно, позволив мне проследить за каждым своим движением, наклонился и аккуратно, кончиками пальцев, коснулся моего голеностопа. Вздрогнула я, но не отпрянула. Его прикосновение было... профессиональным. Твёрдым, но не грубым. Без намёка на что-то личное.

— Похоже на растяжение, — заключил он, тут же убрав руку. — Нужен лёд и покой. Сейчас я позову Эбби.

— Я сама дойду, — попыталась я возразить, пытаясь встать, но боль пронзила ногу с новой силой.

— Не надо геройствовать, — его голос прозвучал твёрдо, но без привычного мне командного тона. Это была просьба. — Позволь мне помочь. Вот так. Без прикосновений.

Он встал и отошёл на несколько шагов, давая мне пространство. Потом развернулся спиной.

— Обопрись на меня. Только если захочешь. Я не обернусь.

Я смотрела на его спину, широкую и знакомую. Сердце бешено колотилось. Это была ловушка? Но в его позе не было угрозы. Было... терпение.

Собрав всю свою волю в кулак, я подтянулась, оперлась на здоровую ногу и.… положила руку ему на плечо. Мои пальцы дрожали. Он не пошевелился, не сделал ни малейшей попытки развернуться или коснуться меня.

— Готово, — прошептала я.

Мы заковыляли к выходу с корта. Он нёс мой вес, оставаясь при этом всего лишь опорой, безмолвным и надёжным каркасом. Он вёл себя так, словно нёс хрусталь, и это странным образом успокаивало.

В тот вечер, когда Эбби перевязала мою ногу, а я уже лежала в своей комнате, в дверь постучали. На пороге стоял Кевин. В руках он держал два стакана с горячим шоколадом.

— Мирный договор? — он неуверенно улыбнулся, протягивая один стакан. — Без яда, клянусь. И.… я стучусь, теперь всегда буду стучаться.

Я, преодолевая недоверие, взяла стакан. Он был тёплым, а запах шоколада вызывал странную ностальгию по чему-то, чего у меня никогда не было.

— Спасибо, — сказала я. — За... там, на корте.

— Всегда, — он кивнул и остался стоять в дверях, сохраняя дистанцию. — Знаешь, я.… я не прошу прощения снова. Слова ничего не стоят. Я просто хочу, чтобы ты знала: я здесь. И я научусь. Правильно подходить, правильно говорить... правильно быть рядом. Если ты дашь мне шанс.

Я смотрела на него, на этого мальчика, который когда-то был её лучшим другом, потом предателем, а теперь... Тессой непонятно кем. И впервые за долгое время во мне не вспыхнула ярость. Была только усталость и смутная, едва уловимая надежда.

— Тренировки, — сказала я, отводя взгляд. — Начнём с тренировок. Остальное... посмотрим.

На его лице расцвела такая искренняя, такая детская улыбка, что у меня на мгновение перехватило дыхание.

— Договорились.

Он развернулся и ушёл, оставив меня наедине с тёплым стаканом и хаосом в душе. Стена между нами дала первую трещину. И я до ужаса боялась как того, что она рухнет, так и того, что её снова возведут. Месяц адских тренировок сблизил нас всех, сплавив в единое целое болью, потом и взаимовыручкой. Я всё так же ненавидела своё отражение и вздрагивала от случайных прикосновений, но теперь у меня за спиной была команда. Семья, которую я не выбирала, но которая, казалось, выбрала меня. А впереди была цель — победа. И месть.

И впервые за много лет я чувствовала, что у меня есть силы за неё бороться.

Часть 21

Тёплое чувство от жеста Кевина и катарсис после игры растаяли на следующее утро, когда я проснулась от знакомого, липкого ужаса. Внизу живота тянуло и ныло, а между ног была влага и… кровь.

Ледяная волна паники накрыла меня с головой. Сердце заколотилось, в висках застучало. Опять? Снова? — пронеслось в голове. Тело вспомнило всё сразу: боль, насилие, ощущение собственной грязи и поврежденности. Я сорвалась с кровати и побежала в ванную, запираясь на ключ. Дрожащими руками я пыталась осмотреть себя, найти источник кровотечения, новую рану, разрыв. Но всё было так же, как после последнего осмотра у Эбби — страшно, но цело. Только это… это было иначе.

Ко мне вернулось то самое чувство — я сломана. Окончательно и бесповоротно. Даже моё тело отказывалось работать как у нормального человека. Я съежилась на холодном кафельном полу, обхватив колени, пытаясь подавить рыдания. Что со мной не так? Что ещё должно случиться?

В дверь постучали.
—Тесса? Ты там? Мы опаздываем на утреннюю пробежку. — Это был голос Элисон.

Я не ответила. Не могла издать ни звука.

— Тэсс? Ты в порядке? — её голос стал тревожнее. — Открой дверь.

— Уйди… — просипела я, и голос мой сорвался. — Просто… уйди.

Но она не ушла. Я услышала, как она прислонилась к двери.
—Я никуда не уйду. Что случилось? Скажи мне.

Что-то в её голосе — не навязчивая опека команды, а простое человеческое участие — заставило меня дрогнуть. Я была так напугана и так одинока.

У меня… кровь, — выдавила я, ненавидя себя за эту слабость.

Наступила пауза.
—…Опять раны? Нужно позвать Эбби.
—Нет! Не она! Не раны… я не знаю… по-другому…

Я услышала, как Элисон тихо вздохнула, а потом её голос стал очень мягким, почти материнским.
—Тэсс, открой дверь. Дай мне взглянуть. Я не буду трогать тебя, я просто посмотрю. Обещаю.

Как тогда с Кевином. Та же тактика. И так же, как тогда, она сработала. На автомате, почти не осознавая своих действий, я потянулась и отщёлкнула замок.

Элисон зашла и присела рядом со мной на корточки. Она посмотрела на моё испуганное лицо, на мои сжатые кулаки, а потом её взгляд скользнул вниз, и её глаза округлились от изумления.

— О, Господи… Тэсса… — она прошептала. — Но… это же… У тебя никогда не было… месячных?

Я уставилась на неё, не понимая. Это слово ничего для меня не значило. В детдоме об этом не говорили, в Гнезде — тем более. Для меня кровь была синонимом только боли и насилия.

Элисон, видя моё полное непонимание, онемела. На её лице отразился шок, сменившийся горьким осознанием и такой жгучей жалостью, что мне стало физически больно.
—Ты не знаешь, что это? — она спросила тихо, и голос её дрогнул. — Никогда? Ни разу в жизни?

Я молча покачала головой, чувствуя себя абсолютно диким, неполноценным существом.

— Так не должно быть… — прошептала она больше для себя, и в её глазах стояли слёзы. — Боже мой, девочка, что же они с тобой сделали…

Потом она встряхнулась, смахнула слезу и взяла себя в руки. Её движения стали чёткими и практичными.
—Всё в порядке. С тобой всё в порядке. Это нормально. Это не болезнь и не травма. Наоборот. Это… это даже хорошо. Подожди тут.

Она вышла и через минуту вернулась с пачкой прокладок из своих запасов. Она осторожно, медленно, объяснила мне, что это и как этим пользоваться, показывая жестами, не прикасаясь ко мне. Её объяснения были сбивчивыми, эмоциональными, но исходили от сердца.

Потом она настояла, чтобы мы всё равно сходили к Эбби.
—Нужно, чтобы она посмотрела. Чтобы убедиться, что всё… что всё запускается как надо. Ладно?

В кабинете у Эбби реакция была иной. Не было шока. Была глубокая, все понимающая грусть. Она выслушала нас, кивая, а потом подошла ко мне и очень осторожно обняла меня.

— Это хороший знак, Тэсса, — тихо сказала она. — Очень хороший. Твоё тело… твоё тело залечивает раны. Оно пытается вернуться к нормальной жизни. Это значит, что лечение помогает. Что ты становишься сильнее.

Она объяснила всё медицинскими терминами, но мягко и доступно. Говорила о гормонах, о стрессе, о том, как организм в режиме выживания отключает «неважные» функции. И о том, что их возвращение — это победа.

Я слушала её, и камень на душе понемногу сдвигался. Это была не поломка. Это было… исцеление. Пугающее, непонятное, но исцеление.

Когда мы вышли от Эбби, я чувствовала себя совершенно опустошённой, но уже не напуганной. Элисон шла рядом.

—Спасибо, — тихо сказала я ей, глядя себе под ноги.
—Не за что, — она ответила просто. — Если что, я всегда тут. По любому поводу. Обещаю.

Этот инцидент ничего не исправил в моём отношении к гипербореек на поле. Но он провёл невидимую черту. Между мной и Элисон возникла странная связь. И я поняла, что есть разница между жалостью как снисхождением и участием как готовностью помочь, не унижая.

Это понимание пригодилось мне на следующей тренировке. Ваймак устроил нам адскую круговую тренировку, совмещённую с отработкой коротких пасов под давлением.

Сама тренировка представляла собой жёсткий симбиоз силового тренинга и точнейшей работы с мячом.

1. «Стаканчики»: Мы бегали круги вокруг поля с утяжелителями на ногах, а на виражах нас ждали конусы-стаканчики. Нужно было не просто пробежать, а провести мяч клюшкой змейкой между ними, не сбив ни одного. Любая ошибка — десять бёрпи. Я чувствовала, как горят мышцы ног, а концентрация достигала предела.
2. «Стенка»: Двое игроков вставали напротив друг друга у борта и в высоком темпе отдавали пасы, а Ваймак сбоку кричал «Смена!» — и мы должны были, не прерывая паса, поменяться местами. Это упражнение на периферийное зрение и скорость реакции. Кевин работал со мной, и его пасы были жёсткими и точными, заставляя меня выкладываться на все сто.
3. «Осада»: Нападающие (я, Ники, Дэн) отрабатывали прорыв к воротам. Но защитники (Аарон, Мэтт, Рене) могли играть на грани фола — толкать, ставить подножки, выбивать мяч любым способом. Кевин в орал указания: «Ники, не жмись к борту! Дэн, пас на свободного! Доу, БЕЙ, ЧЁРТ ВОЗЬМИ, НЕ ДУМАЙ!»

Игра в экси на таком уровне — это не спорт. Это война на истощение. Скорость мяча огромна, клюшки хлопают по синтетическому покрытию как выстрелы, тело постоянно работает в режиме взрыва — рывок, торможение, прыжок, резкая смена направления. Всё решают доли секунды и миллиметры.

Я пропускала пасы. Сбивала конусы. Один раз меня так толкнул на вираже Мэтт, что я кубарем полетела на покрытие. Старая ненависть и ярость тут же вспыхнули во мне. Я вскочила, готовая броситься на него, но увидела его протянутую руку и… извиняющийся взгляд.

— Чистая игра, прости — бросил он и рванул дальше.

И тут же раздался рёв Ваймака: «ДОУ! НА ЗЕМЛЕ ЛЕЖАТЬ НЕ ПРОДАЕТСЯ! ОТРАБАТЫВАЙ МОМЕНТ!»

Я не стала искать сочувствующих взглядов. Я вцепилась взглядом в мяч и рванула в бой. Моя злость нашла выход не в драке, а в скорости. Я отыграла этот момент так яростно и точно, что к концу упражнения Ваймак крикнул: «Так, на сегодня с Доу достаточно!»

Я стояла, опираясь на клюшку, вся мокрая, с трясущимися руками. Ко мне подошёл Аарон и молча протянул бутылку с водой. Не коктейль. Просто воду. Я взяла её и кивнула. Никакой жалости. Просто жест. Как от Элисон.

Я всё ещё ненавидела их опеку. Но, кажется, начала понемногу различать её оттенки. И впервые подумала, что, возможно, мне не обязательно быть одной в этой войне. Даже принимая помощь, можно оставаться сильной. А мое тело, каким бы ужасным оно ни было, возможно, тоже начинает прощать меня.
Ощущение было странным, чужим. Как будто внутри меня поселилось что-то живое и неконтролируемое. Эбби называла это «нормальным», «хорошим знаком». Но для меня в слове «нормальный» не было ничего утешительного. Нормальный — это не про меня. Моя норма — это боль, бдительность и стена, возведённая между мной и миром.

Это новое состояние не чувствовалось исцелением. Оно чувствовалось уязвимостью. Ещё одной дверью, через которую боль могла ворваться внутрь. Каждый спазм, каждый намёк на тяжесть внизу живота заставлял меня внутренне сжиматься, ожидая удара. Я ловила себя на том, что прислушиваюсь к своему телу с новым, болезненным вниманием — не как к инструменту для мести или выживания, а как к чему-то отдельному, чему-то, что живёт своей собственной, непонятной мне жизнью.

И это бесило. Бесило больше, чем гиперопека близнецов.

Часть 22

На следующей тренировке Ваймак устроил нам спарринги. Я оказалась против Аарона. Он был быстр, собран и неумолим. Он не делал мне поблажек, его клюшка была как скальпель — точная, холодная, безжалостная. Он выбивал мяч, блокировал меня корпусом, его плечо жёстко упиралось в моё, оттесняя от мяча. Каждое такое столкновение отзывалось внутри меня глухим протестом. Это была не боль от силового приёма. Это было напоминание. Напоминание о других прикосновениях, другой боли.

Во мне закипала знакомая ярость. Чёрная, липкая. Я рванула вперёд, пытаясь пройти его грубой силой, не думая о тактике, только о том, чтобы отодвинуть, отбросить, заставить отступить. Он легко парировал, использовал мой импульс против меня самого, и я едва удержалась на ногах.

— Думай, Доу! — рявкнул Ваймак. — Где твоя голова? Ты дерешься, а не играешь!

Он был прав. Я дралась. Со всеми ими. С Аароном. С Кевином. С Ваймаком. С самой собой.

Я отскочила, тяжело дыша. Аарон стоял напротив, его лицо было невозмутимым, но в глазах читалось не осуждение, а… вызов. Как будто он говорил: «Покажи мне, на что ты способна. Не как жертва. Как игрок».

Что-то во мне щёлкнуло. Я сделала глубокий вдох, вытерев пот со лба. Я не стала снова бросаться в лобовую атаку. Я начала двигаться. Быстро, резко, меняя направление. Я использовала свою низкую центровку и скорость, не давая ему возможности как следует опереться на меня. Я увидела момент — он на мгновение перенёс вес на одну ногу. Я сделала обманное движение на пас, он клюнул, и я рванула в образовавшийся просвет, обходя его с другой стороны. Мяч остался со мной.

Я не забила. Эндрю в воротах был начеку и парировал мой удар. Но когда я развернулась, я увидела, как Аарон почти незаметно кивнул. Один раз. Коротко. Это было не «молодец». Это было «уже лучше».

Этот кивок значил для меня больше, чем любая похвала.

После тренировки я задержалась, чтобы попить воды. К куллеру подошёл Кевин. Он не смотрел на меня прямо, а будто бы разглядывал покрытие.

— Ты сегодня хорошо справлялась с прессингом, — сказал он, его голос прозвучал нейтрально, почти профессионально. — В начале перегорела, но потом нашла свой ритм.

— Он мне не давил на жалость, — выдохнула я, откручивая крышку бутылки. — Он играл.

— Они все играют, — Кевин наконец посмотрел на меня. Его взгляд был серьёзным. — Просто они теперь играют не против тебя. Они играют с тобой. И для этого им не нужно жалеть. Им нужно доверять. А тебе — принять это.

— Принять что? Что я стала их общим проектом? Их личным квестом по реабилитации? — во мне снова зазмеилась злость.

— Принять то, что ты не одна на этом поле! — его голос наконец сорвался, в нём прорвалось нетерпение. — Боже, Тэсс, ну, когда ты поймёшь? Да, они беспокоятся! Да, они лезут не в своё дело! Потому что они, чёрт возьми, тоже люди! Они видят, кто ты есть на самом деле, под всей этой броней из колючек и ярости! И ты им не безразлична! Это не слабость! Это сила этой команды! И она может стать и твоей силой, если ты перестанешь с ней бороться!

Он почти кричал. И его слова, как удары, достигали самой сути. Он был прав. Я боролась с их заботой так же яростно, как с врагами. Я видела в ней угрозу — угрозу своей независимости, своему хрупкому ощущению контроля.

Я не ответила. Я просто смотрела на него, чувствуя, как стена внутри меня даёт трещину, и от этого становится не легче, а страшнее. Принять их заботу — значит признать, что она мне нужна. А это было равносильно признанию собственной слабости.

Вечером я сидела на подоконнике в своей комнате и смотрела на тёмный кампус. Дверь приоткрылась — Элисон. Она молча показала на пачку чая с ромашкой в своей руке — вопрос. Я после паузы кивнула.

Она заварила два стакана, один поставила рядом со мной на подоконник и села на свою кровать, не пытаясь заговорить. Мы просто сидели в тишине. И в этой тишине не было давления. Не было ожиданий. Было просто… присутствие.

И я поняла, что именно этого я и боюсь больше всего. Не жалости. Не навязчивой опеки. А этого тихого, не требующего ничего взамен участия. Его нельзя было оттолкнуть злостью. Его нельзя было игнорировать. Оно просто было. И оно размягчало ту землю, на которой я стояла, заставляя терять опору.

Взять этот стакан чая — значит сделать шаг навстречу. Признать, что мне может быть плохо. Признать, что мне может быть нужно, чтобы кто-то просто молча посидел рядом.

Я посмотрела на стакан. Пар от него поднимался тонкой струйкой. Затем я медленно протянула руку и взяла его. Глина была тёплой, почти горячей. Я прижала ладони к теплу, позволяя ему согреть окоченевшие пальцы.

Элисон ничего не сказала. Она просто тихо улыбнулась и подняла свой стакан в немом тосте.

Внутренняя война ещё не была окончена. Я всё ещё ненавидела своё тело за его слабость и его потребности. Всё ещё вздрагивала от случайных прикосновений и видела в каждом взгляде скрытую угрозу. Но сегодня, прямо сейчас, в тишине этой комнаты, с теплом чая в руках, я позволила себе просто быть. Не сильной. Не слабой. Не жертвой. Не мстительницей. Просто собой. Спутанной, напуганной, сломленной и всё ещё живой.

И этот момент тишины оказался страшнее и важнее любой битвы.

Часть 23

Тишина и тепло чая оказались мимолётным перемирием. На следующее утро война возобновилась с удвоенной силой. Проснувшись, я почувствовала ту самую, новую, ненавистную тяжесть внизу живота. Настоящее, физическое напоминание о том, что моё тело живёт по своим законам, игнорируя меня. И не только моё тело не оставляет меня в покое, но и мой разум. Теперь мой главный враг — это я сама. После того как я приняла команду и братьев, мне нужно принять себя. С чем справиться я не могу.

Я приняла душ в полной темноте, на ощупь. Я научилась этому давно. Мыться, не глядя. Ощупывать кожу кончиками пальцев, чтобы найти свежие синяки или ссадины, но не видеть всего остального. Не видеть паутины шрамов на бёдрах, груди, спине и лице. Не видеть того, что они называли «красивой фигурой». Для меня это не было красотой. Это было картой моих поражений, территорией, захваченной врагом и залитой бетоном боли. Каждый шрам был памятником чьей-то жестокости.

Я натянула своё стандартную «униформу» — старую, безразмерную футболку и спортивные штаны, скрывающие всё, что только можно. Я затянула утяжки на груди так туго, что стало тяжело дышать, но это было привычное, почти успокаивающее давление. Я ненавидела каждую её округлость, каждую кривую, которая когда-то привлекала ненужное внимание. Я хотела быть плоской, угловатой, невидимой.

За завтраком я ловила на себе взгляды. Не опекающие, а… обычные. Ники что-то рассказывал, жестикулируя, и его взгляд скользнул по мне. И вот снова. Мне сразу же захотелось втянуть голову в плечи, спрятаться. Он не враг, но… О чём он думает? На что смотрит? На слишком большой нос? На синяк под глазом, оставшийся от вчерашнего спарринга? На мои руки, которые я всегда прячу? Мысли крутились, накручивая спираль тревоги.

Тренировка была пыткой. Каждое движение напоминало о том, что я заключена в эту плоть и кости. Каждый взгляд, брошенный в мою сторону, казался прицельным. Они видят. Они все видят, как я плохо двигаюсь, как моё тело не слушается, как оно не такое, как у них. Ваймак кричал указания, но его голос сливался с гулом в ушах. Мне казалось, что все шепчутся за моей спиной. Смеются над моей неуклюжестью. Жалеют.

Я старалась изо всех сил. Слишком изо всех сил. Я вкладывала в каждый удар, в каждый бросок всю ту ярость, которую боялась выпустить наружу. Я не могла сорваться на них. Не могла позволить себе крикнуть, чтобы они отстали, чтобы они перестали смотреть на меня. Потому что тогда они бы увидели, как я слаба. Как я сломана. И это было бы хуже любой жалости.

После тренировки в раздевалке я старалась одеваться быстрее всех, поворачиваясь спиной ко всем, натягивая вещи одним ловким движением, чтобы никто ничего не увидел. Но сегодня меня подвела застежка на форме. Проклятая крючковая застежка никак не хотела застёгиваться. Мои пальцы дрожали от усталости и нервного напряжения.

Вдруг я увидела, как Элисон смотрит на меня в зеркало. Не на моё лицо — на мою спину. На ту самую, которую я так тщательно скрывала. Мой позвоночник будто обожгло ледяным огнём. Она видит. Она рассматривает шрамы. Сейчас повернётся и скажет что-то. Скажет всем. Паника, острая и стремительная, сжала горло.

Я резко обернулась, прижимая одежду к груди, взгляд дикий, испуганный.
—Чего ты уставилась? — мой голос прозвучал хрипло и грубо, гораздо грубее, чем я хотела.

Элисон вздрогнула, её глаза округлились от непонимания.
—Я… никуда не уставилась. Просто стою.
—Не смотри на меня! — вырвалось у меня, и я тут же пожалела. Она не враг. Но было поздно. Я видела, как её лицо закрылось, как в глазах мелькнула боль и непонимание.

Она ничего не сказала. Просто молча развернулась, быстрее закончила переодеваться и вышла, хлопнув дверью.

Я осталась одна в пустой раздевалке. Сердце колотилось где-то в висках. Да, я прогнала её. Но она смотрела. Они все смотрят. Они не могут не смотреть. Они видят уродство, которое я пытаюсь скрыть. Они шепчутся. Смеются. Жалеют.

Я судорожно дёрнула застежку, она наконец-то защелкнулась. Я натянула рубашку, затем свитер, хотя в раздевалке было душно. Мне нужно было больше слоёв. Больше защиты.

По пути в общежитие мне повстречались Аарон и Ники. Они о чём-то спорили, но замолчали, когда я поравнялась с ними. Просто на секунду. Сделали паузу.

Из-за меня. Они говорили обо мне. Обсуждали мой срыв в раздевалке. Аарон наверняка сказал Ники держаться от меня подальше. Снова, я паранойю. Я боюсь. Я не в порядке.

Я прошла, не поднимая головы, сжав кулаки в карманах. Я чувствовала их взгляды у себя за спиной. Они жгли кожу сквозь слои одежды.

В комнате было тихо. Элисон не было. И от этой тишины стало ещё хуже. Теперь она избегает меня. Сейчас придёт и будет делать вид, что меня не существует.

Я заперлась в ванной. Мне не нужно было мыться, мне нужно было спрятаться. Я села на пол, обхватив колени, и начала раскачиваться. Тихие, навязчивые мысли заползали в голову, как паразиты.

Они все тебя жалеют. Терпят из вежливости. Дэн, как капитан, обязана быть доброй. Ваймаку ты нужна как оружие против Воронов. Близнецам… они чувствуют вину. Только вину. А Кевин… он просто пытается загладить свою вину. Никто не видит в тебе человека. Они видят проект. Проблему. Инвалида.

Я заткнула уши, но голоса в голове становились только громче. Это был не крик, а мерзкий, настойчивый шёпот. Я понимала всю абсурдность своих мыслей, но я не могла успокоится.

Они смеются, когда ты отворачиваешься. Держат пари, сколько дней ты продержишься. Ждут, когда ты снова сломаешься и сделаешь сцену. Они наблюдают за тобой. Как за животным в клетке.

Я посмотрела в зеркало и оттуда на меня смотрело испуганное лицо параноика.
Я не могла так больше. Я не могла выйти к ним. Не могла вынести их взглядов, их тишины, их вымученной доброты. Но я не могла и сорваться. Не могла дать им повода сказать: «Мы же предупреждали. Она нестабильна. С ней слишком много проблем».

Я зарылась лицом в колени. Внутри всё кричало. Но снаружи была только тишина. Громкая, оглушительная тишина моего личного ада. И я боялась, что очень скоро она поглотит меня целиком. Стены сжимались, и единственным выходом из этой ловушки мне виделся только взрыв. Но цена этого взрыва была бы окончательной и бесповоротной.
Я не знаю, сколько времени просидела так на холодном кафеле, но ноги затекли, а в висках стучала одна-единственная мысль: «Сейчас войдёт Элисон. И мне придётся смотреть на её лицо. На её жалость или отвращение. Мне придется что-то сказать. И я не выдержу. Я сорвусь».

Это ожидание стало невыносимым. Каждый скрип в коридоре, каждый отдалённый голос заставлял меня вздрагивать и внутренне сжиматься в комок. Моё дыхание сбилось, превратившись в короткие, поверхностные вздохи. Комната начала плыть перед глазами.

Я не могла здесь оставаться. Я должна была уйти. Куда угодно.

Словно автомат, я поднялась с пола. Руки всё ещё дрожали. Я не смотрела в зеркало, не поправляла одежду. Я просто вышла из ванной, прошла через нашу комнату и выскользнула в коридор. Мне нужно было в место, где меня никто не найдёт. Где не будет на меня смотреть.

Подсознание, вымуштрованное годами выживания, вело меня безошибочно. Я спустилась на два этажа вниз и свернула в старую, почти заброшенную душевую, которой никто не пользовался, потому что там вечно текли трубы и было промозгло. Я зашла в самую дальнюю кабинку, села на пол, прижавшись спиной к ледяной стене, и замерла.

Здесь пахло сыростью, ржавчиной и одиночеством. И это был мой запах. Мне было знакомо и безопасно.

Я сидела, уставившись в потолок, и слушала, как капает вода. Это был единственный звук. Он заглушал голоса в моей голове. Ненадолго.

Они ищут тебя. Не потому, что волнуются. Потому что ты создаешь проблемы. Ты неудобная. С тобой приходится возиться. Лучше бы тебя не подбирали тогда на трассе. Лучше бы ты сгнила там, под забором, как и предполагалось.

Я обхватила голову руками, пытаясь заставить замолчать этот навязчивый шепот. Но он звучал изнутри. Он был мной.

Внезапно я услышала шаги. Быстрые, лёгкие. И голос Элисон:
—Тэсс? Ты здесь?

Как она нашла? Кто-то видел? Все теперь знают, что я спряталась в грязной душевой? Они обсуждают это?

Я вжалась в стену, затаив дыхание, словно это могло сделать меня невидимой.

— Тэсса, я знаю, что ты здесь, — её голос прозвучал тихо, но настойчиво. Он в пустом помещении. — Ваймак собирает всех на внеплановое совещание. Твоё отсутствие заметили.

Вот оно. Началось. Меня ищут, потому что я нарушила распорядок. Создала проблему.

Я не отвечала. Может, она уйдёт.

Но шаги приблизились. Она остановилась прямо перед моей кабинкой.
—Я не буду лезть. И не буду говорить, что всё в порядке. Потому что это явно не так. — Она сделала паузу. — Но я принесла тебе это.

Что-то шуршащее упало на пол и проскользнуло в щель под дверью. Я посмотрела вниз. Это была пачка моих привычных прокладок. И плитка самого дешёвого, самого горького шоколада, какой только можно найти в автоматах. Того самого, что я иногда покупала себе, потому что его вкус был настолько сильным, что перебивал всё остальное.

— Я помню, ты такой любишь, — сказала Элисон, и в её голосе не было насмешки. Была… констатация факта. — И… эй. — её голос стал ещё тише. — Я не смотрела на твои шрамы. Я смотрела на застёжку. Она была перекручена. Я хотела предложить помочь. Но спросить не успела. Извини.

Она не стала ждать ответа. Я услышала, как её шаги затихли вдали.

Я продолжала сидеть на полу, смотря на шоколадку и пачку. Внутри всё клокотало. Ярость. Стыд. Непонимание. Зачем? Зачем она это сделала? Это ловушка? Чтобы я вышла, а они все стояли и смотрели? Чтобы потом сказать: «Мы же пытались помочь, а она ведёт себя как сумасшедшая»?

Но с другой стороны… она ушла. Она не ломилась в дверь. Не звала подкрепление. Она просто… оставила это. Молча. Без условий.

Я медленно протянула руку и взяла шоколадку. Развернула её. Отломила кусок и сунула в рот. Он был горьким, прямо до горечи. Именно таким, как надо. Он перекрыл вкус страха на моём языке.

Я сидела в своей сырой каменной норке, жевала горький шоколад и слушала, как капает вода. Паранойя не ушла. Она притихла, затаилась в углу, шепча, что это затишье — ненадёжно. Что доверять нельзя. Никому. Никогда.

Но впервые за этот долгий день я смогла сделать глубокий вдох. Не спокойный. Но глубокий.

Я опоздала на совещание. Вошла, когда все уже сидели. Все взгляды устремились на меня. Я ждала осуждения, неловкости.

Ваймак лишь хмуро кивнул:
—Садись, Доу. Начинаем.

Никто не проронил ни слова. Никто не смотрел на меня с упрёком. Элисон, сидевшая напротив, не подняла на меня глаз, уткнувшись в свой планшет.

И это… это было почти хуже. Потому что это не вписывалось в картину моего безумия. Они не играли по моим правилам. Они не становились монстрами из моих кошмаров. Они просто продолжали жить. И я не знала, как к этому относиться.

Я сидела и смотрела на свои руки, лежавшие на коленях. Они всё ещё дрожали. Война не закончилась. Она зашла в тупик. Я зашла в свой собственный тупик. И я не знала, что делать дальше. Кроме как жевать свой горький шоколад и делать вид, что всё в порядке. Это было единственное, что у меня пока получалось.
Я сидела на совещании, но не слышала ни слова. Слова Ваймака о тактике против «Ястребов» разбивались о стеклянный купол моей паранойи. Я видела, как губы его двигаются, но в ушах стоял только навязчивый, мерзкий шепот: «Они все знают. Знают, что ты только что сидела на грязном полу и ревела. Сейчас они будут говорить о тебе. Смотреть. Оценивать».

Я впилась ногтями в ладони, пытаясь болью вернуть себя в реальность. Боль помогала. Она была единственным ощущением, которое я могла контролировать.

Внезапно я поймала на себе взгляд. Не колкий, не оценивающий. Взгляд Элисон был быстрым, почти невесомым, но в нём не было ни жалости, ни любопытства. Было… понимание. И что-то ещё. Что-то, что выглядело как решимость. Она посмотрела на меня, потом перевела взгляд на Ваймака, кивнула чему-то про себя и снова уткнулась в планшет.

Совещание закончилось. Все стали расходиться. Я рванула к выходу первой, но тихий, спокойный голос Ваймака остановил меня:
—Доу. Зайди ко мне на минуту.

Внутри всё похолодело. Всё. Началось. Я медленно развернулась и поплелась за ним в кабинет, чувствуя себя на эшафоте.

Он закрыл дверь, указал на стул и уселся за свой стол, заваленный бумагами и записями.
—Как ты? — спросил он без предисловий. Его взгляд был тяжёлым и прямым.

«Ужасно. Я схожу с ума. Я ненавижу себя и всех вокруг. Мне кажется, что за мной следят» — кричало во мне.
—Нормально, — выдавила я, глядя куда-то в район его подбородка.

— Враньё, — отрезал он. — И не очень качественное. Ты не «нормально». Ты на взводе. Ты совершаешь ошибки на поле, которых не делала две недели назад. Ты не смотришь людям в глаза. Ты либо молчишь, либо готова кого-нибудь прибить. Я тебя правильно описал?

Я молчала, сжимая кулаки на коленях. Отрицать не было смысла.

— Послушай, — он откинулся на стуле. — Я не психолог. Я тренер. Моя работа — выжимать из вас всё, что можно, и даже больше. Но я не могу выжимать из тебя то, чего уже нет. Ты на нуле. Ты сломана не физически. Ты сломана тут. — Он ткнул пальцем себе в висок. — И это нормально. Учитывая всё.

Я ждала упрёка. Очередной порции мотивационного крика. Но он сказал это просто. Как констатацию факта. «Ты сломана. И это нормально».

— У «Лисов» есть специалист. Психолог. Доктор Би. Она. К ней ходят… — он запнулся, подбирая слова. —…многие. Эндрю и Аарон, например. Регулярно. Элисон. Нил, после того, что с ним случилось в прошлом году.  Мэтт после того, как бросил наркотики. Это не слабость. Это как физиотерапия для мозга. Только дурак отказывается лечить сломанную ногу. С головой то же самое.

Мои ладони стали влажными. Психолог. Мозгоправ. Женщина. Человек, который будет копаться в моей голове. Который будет задавать вопросы. Который будет смотреть на меня тем самым взглядом — анализирующим, видящим слишком много. Но хотя бы… не мужчина.

— Нет, — прошептала я.
—Это не просьба, Доу. Это условие, — его голос стал твёрдым, тренерским. — Ты — часть моей команды. Ты — инвестиция. И я не могу позволить своему активу самоуничтожиться перед решающими матчами. Ты либо начинаешь ходить к Би, либо отстраняешься от тренировок до тех пор, пока не придёшь в себя. Выбор за тобой.

Он поставил передо мной ультиматум. И он был гениален в своей жестокости. Отстраниться от тренировок? Остаться одной наедине со своими мыслями в четырёх стенах? Это было бы настоящей пыткой. Экси — единственное, что хоть как-то удерживало меня от полного распада. Единственное, куда я могла направить свою ярость.

А идти к психологу… это означало признаться. Признаться незнакомой женщине в том, что я даже себе боялась сказать. Это означало раздербанить все те стены, что я так тщательно выстраивала годами.

Я посмотрела на Ваймака. Он ждал. Его взгляд был непоколебим.

И тут в голове пронеслись обрывки воспоминаний. Элисон, протягивающая шоколадку в душевой. Не её виноватый взгляд, а именно этот жест — простой и без условий. Кевин, кричащий, что они играют с тобой, а не против. Аарон, кивающий после удачного обводящего движения.

Они все… они все как-то с этим жили. Близнецы с их адским детством. Элисон с потерей Сета. Они не сбежали. Они не сломались окончательно. Они стояли здесь, рядом.

Может… Может, они не враги? Может, эта женщина… не палач?

Я сделала глубокий, прерывистый вдох. Голос внутри яростно кричал: «НЕТ! НЕ ДОВЕРЯЙ ИМ! ЭТО ЛОВУШКА!». Но я заглушила его. Потому что альтернатива — остаться одной в тишине своей комнаты — была гораздо страшнее.

— Ладно, — выдохнула я, и это слово прозвучало как приговор самой себе. — Я… я схожу.

Ваймак кивнул, и на его суровом лице на мгновение мелькнуло что-то похожее на облегчение.
—Хорошо. Запись на завтра в десять. Не опаздывай.

Я вышла из его кабинета, и ноги сами понесли меня прочь. Я не пошла в столовую. Я поднялась на крышу общежития — единственное место, где можно было быть действительно одной.

Ветер трепал волосы и охлаждал разгорячённое лицо. Внутри всё дрожало. Я только что согласилась на самое страшное, что могла себе представить. Хуже, чем выйти против Зидена. Хуже, чем любая физическая боль.

Ко мне подошла Элисон. Она не спрашивала, не лезла с расспросами. Она просто встала рядом, положила руки на перила и смотрела на закат.
—Она… она хорошая, — тихо сказала она через несколько минут. — Би. Добрая. Не давит. Не лезет в душу с грязными сапогами. Иногда просто молчит. И это… помогает. С ней не страшно.

Я не ответила. Но я не отошла. Мы просто стояли так, две девочки с израненными душами, глядя, как садится солнце. И впервые мысль о предстоящем дне не вызывала приступа чистой паники. В ней была доля смертельного ужаса, да. Но также и крошечная, слабая, как первый луч солнца, надежда. Может быть, не всё потеряно. Может быть, даже для меня есть какой-то шанс.

Я всё ещё ненавидела своё тело. Всё ещё боялась прикосновений. Всё ещё слышала шепот паранойи. Но завтра я должна была сделать шаг. Самый страшный шаг в своей жизни. Шаг навстречу помощи. Но теперь, с образом доброй и терпеливой женщины в голове, этот шаг казался чуть менее невозможным.

Часть 24

Дверь в кабинет доктора Би была не похожа на все остальные в здании. Не серая и не белая, а выкрашенная в тёплый, успокаивающий цвет морской волны. На ней висела простенькая табличка с именем: «Доктор Би, клинический психолог». Я простояла перед ней пять минут, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. Каждая клетка моего тела кричала, чтобы я развернулась и убежала.

«Она будет смотреть на тебя. Видеть тебя насквозь. Ты будешь голой перед ней. Она будет жалеть. Она заставит тебя говорить о том, о чём нельзя говорить» — вихрем крутилось в голове.

Я сделала глубочайший вдох, вспомнив ультиматум Ваймака. Одиночество в четырёх стенах было страшнее. Я постучала.

— Войдите! — послышался спокойный, мягкий женский голос.

Я вошла и замерла на пороге. Кабинет был не таким, как я представляла. Никаких стеллажей с черепами и диванов для исповедей. Уютное кресло и два диванчика, похожих на большие мягкие подушки, стояли вокруг низкого столика, на котором лежала коробка с салфетками и стояла ваза с засушенными цветами. На полках стояли книги и несколько неброских сувениров. Пахло чем-то древесным и успокаивающим. И тишиной. Не давящей, а мягкой, обволакивающей.

Доктор Эванс оказалась женщиной лет сорока пяти, с добрыми глазами цвета ореха и седыми прядями в каштановых волосах, убранных в небрежный пучок. На ней была не строгая блузка, а просторный джемпер. Она не сидела за столом, а подошла ко мне, улыбнувшись, но не наступая.

— Тэсса? Я Би. Очень рада тебя видеть. Присаживайся, куда захочешь, — она мягким жестом указала на кресла.

Я молча опустилась на краешек самого дальнего от неё диванчика, съёжившись, готовая в любой момент сорваться и бежать.

Она села напротив, но не прямо, а чуть боком, чтобы не создавать ощущения противостояния.
—Спасибо, что пришла. Я знаю, как это может быть непросто в первый раз. У нас нет никаких правил. Ты можешь говорить, молчать, рисовать, даже просто посидеть и уйти. Всё, что происходит здесь, остаётся здесь. Это твоё безопасное пространство.

Её голос был тёплым и ровным. В нём не было ни капли нажима или слащавой жалости. Она говорила как о чём-то само собой разумеющемся.

Я молчала, уставившись на свои руки. Тишина растягивалась. Я ждала вопросов. Вопроса о моём детстве. О Воронах. О том, «что я чувствую».

Но вопрос не последовал. Би просто сидела и дышала ровно, словно давая мне время освоиться. Это молчание было непривычным. Оно не давило. Оно просто было.

— Меня... заставили прийти, — наконец выдохнула я, и мои собственные слова прозвучали хрипло и грубо.

— Я знаю, — кивнула Би. — Ваймак предупредил меня. Иногда самые важные решения мы принимаем не по своей воле. Это нормально. Что ты чувствуешь сейчас, находясь здесь?

Я задумалась. Что я чувствовала? Панику. Желание сбежать. Но также... любопытство. И странное ощущение, что меня не осудят.
—Как на допросе, — выдавила я.

— Спасибо за честность, — сказала она, и это прозвучало искренне. — А что бы сделало это место менее похожим на допрос?

Я уставилась на неё. Это был не вопрос из учебника. Это был практический вопрос. Как будто она действительно хотела знать.
—Не знаю, — пробормотала я. — Чтобы... чтобы не смотрели на меня.

— Хорошо, — она тут же отвела взгляд в сторону, на окно. — Я могу смотреть в окно. Или на свои ноги. Или просто закрыть глаза. Выбирай.

Этот простой выбор ошеломил меня. Она действительно давала мне контроль.
—В окно, — прошептала я.

— Отлично, — она повернула голову к окну, где за стеклом качались ветки деревьев. — Знаешь, многие приходят сюда впервые именно по принуждению. Эндрю, например, первые три сеанса просто сидел и смотрел в потолок. А Аарон... Аарон первые два месяца отвечал на все вопросы односложно или сарказмом. Это их способ был сказать: «Я здесь, но ты ко мне не подходи». И это было их право.

Я слушала, и камень в груди понемногу начинал таять. Они тоже здесь были. Они тоже сопротивлялись. Я не была уродцем-изгоем.

— Я.… я не хочу говорить, — сказала я.

— И не надо, — спокойно ответила Би, всё так же глядя в окно. — Мы можем помолчать всё оставшееся время. Или ты можешь рассказать мне о чём-то нейтральном. О погоде. О том, какая забавная птица села на ветку. О вкусе шоколада, который ты ела сегодня. Всё, что угодно.

Я снова замолчала. Но на этот раз молчание было другим. Оно было наполнено не страхом, а размышлением. Я смотрела на её профиль, на спокойные руки, сложенные на коленях. Она не торопила. Не давила.

— Мне... не нравится, когда на меня смотрят, — вдруг вырвалось у меня, прежде чем я успела подумать.

— Спасибо, что сказала, — она не повернулась, но я видела, как смягчились уголки её глаз. — Это важная информация. Почему, как ты думаешь?

— Не знаю. Просто... неприятно.
—Это физическое ощущение? Как будто жжёт кожа?
—Да... и кажется, что они видят всё... всё плохое.

— А что такое «всё плохое»? — её голос был по-прежнему мягким, без оценочным.

Я замялась. Я не могла сказать о шрамах. О своём теле.
—Ошибки. Глупость. Слабость.

— Ясно. А когда на тебя смотрят на поле, во время игры, это тоже неприятно?

Я задумалась.
—Нет. Там... там по-другому. Там я просто игрок. Цифра на спине.
—Интересно, — кивнула Би. — Значит, дело не во взгляде самом по себе. А в контексте. В том, кто ты в этот момент. Игрок... или просто Тэсса.

Её слова попали точно в цель. Я никогда не думала об этом так.

Оставшиеся двадцать минут мы провели в основном в молчании. Иногда Би задавала самый простой, невинный вопрос о чём-то нейтральном, и я через силу отвечала. Она не лезла в душу. Она как будто просто знакомилась со мной. С моими границами.

Когда время вышло, она наконец повернулась ко мне.
—Спасибо, что осталась, Тэсса. Ты была очень смелой сегодня. Хочешь записаться на следующую неделю?

Я посмотрела на неё. На её доброе, спокойное лицо. Внутри всё ещё клокотало и сопротивлялось. Но был и крошечный, едва заметный ручеёк облегчения. Я не развалилась. Она не спасовала. Всё было... нормально.

— Ладно, — кивнула я, поднимаясь.

— Жду тебя в это же время, — улыбнулась она. — И, Тэсса? Можешь брать с собой тот горький шоколад, если захочешь. В моём кабинете разрешено.

Я вышла из кабинета. Сердце уже не колотилось так бешено. На душе было странно пусто, но не больно. Как после долгого плача.

Я не решила своих проблем. Я даже не приблизилась к ним. Но я сделала шаг. Я вошла в комнату и не сбежала. И кто-то другой, взрослый и явно умный, увидел в этом не поражение, а смелость.

По пути в комнату я зашла в автомат и купила ту самую плитку горького шоколада. Я разломила её пополам. Одну половину я съела сама. Вторую... вторую я положила на тумбочку Элисон.

Я ничего не написала. Не сказала. Просто положила. И впервые за долгое время мне не показалось, что я совершаю ошибку. Это был просто шоколад. Не оружие, не защита, не символ. Просто шоколад. И, возможно, с чего-то такого же простого и могло начаться что-то новое.

Часть 25

Следующие недели превратились в странный, двойной ритм жизни. Как будто я существовала в двух параллельных реальностях, которые лишь изредка и причудливо пересекались.

По вторникам я ходила к Би. Это стало рутиной. Я всё так же садилась на самый дальний диванчик, но уже не съёживалась. Я могла смотреть на неё, а не в пол. Мы ещё не касались главного — Воронов, детдома, насилия. Мы говорили о простом. О том, что такое «злость» и где она живёт в теле (у меня — в сжатых кулаках и напряжённой челюсти). О том, почему тишина бывает такой пугающей. Она учила меня дышать, когда накатывала паника. Не глубоко и правильно, а просто осознанно — чувствовать, как воздух входит и выходит. Это казалось идиотским, но почему-то работало.

Однажды я принесла ту самую плитку шоколада. Мы ели её молча, и это не было неловко.

— Что происходит с тобой, когда ты ешь его? — спросила Би.
—Он... перебивает всё. Он такой горький, что не остаётся места для других вкусов. Для других мыслей.
—То есть, он помогает тебе сосредоточиться на одном ощущении? Контролировать то, что ты чувствуешь?
Я кивнула, удивлённая таким поворотом. Я думала, она скажет, что я заедаю стресс.
—Это хороший способ, — просто сказала она. — Временный, но хороший.

Эти сеансы были как передышка в бою. Тихой гаванью, где меня не судили и не жалели. Я начала понимать, что мои чувства — это просто чувства. Они не хорошие и не плохие. Они просто есть. И это открытие было почти шокирующим.

Вторая реальность — это была реальность команды. И она понемногу менялась. Я всё так же вздрагивала от случайных прикосновений, но теперь, вместо того чтобы замирать в ужасе, я научилась делать микродвижение — едва заметный шаг назад, короткий вздох. И люди, к моему изумлению, начали это считывать. Ники перестал хлопать меня по плечу, а просто подмигивал, проходя мимо. Дэн отдавала распоряжения, глядя мне в глаза, но не подходя слишком близко.

Они не перестали заботиться. Они стали делать это умнее. Тоньше. Аарон по-прежнему молча подкладывал мне протеиновые батончики, но теперь это были именно те, что я брала сама. Элисон как-то оставила на моей кровати новый тюбик той самой лечебной мази для шрамов, которую выписала Эбби, без единого комментария. Это было не про жалость. Это было про «я вижу тебя и помню о тебе».

Игра на поле стала другим видом терапии. Теперь, когда адреналин бил в голову, я могла направить его не в слепую ярость, а в сфокусированную мощь. Мы с Кевином начали отрабатывать свои собственные, немые комбинации. Он научился понимать мой взгляд, мое едва заметное движение корпусом, которое означало, что я открыта для паса. Мы больше не кричали друг на друга. Мы стали партнёрами.

После одной из удачных тренировок он подошёл ко мне, вытирая пот с лица.
—Хорошая работа сегодня, — сказал он. Его взгляд был чистым, без тени той давящей вины, что была раньше.
—Ты тоже, — кивнула я, и это не было ложью.
—Слушай, в воскресенье все смотрят матч в общей гостиной. Придёшь?
Раньше я бы фыркнула и сказала что-то язвительное. Теперь я просто покачала головой:
—Шумно. Много людей.
—Можно сесть с краю. Или я сохраню тебе место на дальней диванчике. Рядом с дверью. — Он сказал это легко, без давления. Просто как констатацию возможности.

Я посмотрела на него. Он действительно изменился. Перестал бегать за мной с повинной головой и стал... просто быть рядом. На своих условиях. Уважая мои.
—Посмотрим, — сказала я, и это был первый раз, когда я не сказала категоричного «нет».

Но была и третья реальность. Самая тёмная и неизменная. Реальность моего тела.

Каждое утро я проигрывала одну и ту же битву. Душ в темноте. Быстрое, слепое одевание. Ненавистные утяжки, впивающиеся в кожу. Я всё так же ненавидела каждую выпуклость, каждую кривую. Шрамы на бёдрах и животе казались мне не метками выжившего, а клеймом испорченного товара. Я ненавидела свои слишком широкие, по моему мнению, бёдра, свою грудь, которая казалась мне чужеродным, обременительным придатком.

Однажды Би осторожно спросила:
—Тэсса, а что для тебя значит твоё тело?

Я замолчала надолго.
—Тюрьма, — наконец выдохнула я. — И.… доказательство.
—Доказательство чего?
—Что я.… испорчена. Изнутри и снаружи. Что со мной что-то не так.

Она кивнула, записывая что-то в свой блокнот. Не про меня. Про мои слова.
—А что должно произойти, чтобы твоё тело перестало быть доказательством? — спросила она.

Я уставилась на неё. У меня не было ответа. Ничего. Никакие победы, никакие слова не могли отменить те шрамы, ту боль, что была в них записана.

Прогресс был хрупким. В один из дней я увидела своё отражение в стеклянной двери спортзала — искажённое, в мешковатой одежде, с влажными от пота тёмными прядями волос, выбившимися из хвоста. И старая знакомая волна отвращения накатила на меня с такой силой, что я едва не свернула в подсобку, чтобы её вырвать.

Я стояла, прислонившись к холодной стене, и пыталась дышать, как учила Би. Вдох. Выдох. «Это просто чувство. Оно пройдет». Но оно не проходило. Оно было таким же реальным и физическим, как стена у моей спины.

Внезапно я услышала шаги. Кевин. Он остановился в шаге, увидев моё бледное лицо.
—Всё в порядке? — спросил он тихо, не приближаясь.

Я не могла говорить. Я просто покачала головой, сжимая веки, чтобы не расплакаться.

Он помолчал, а затем сказал:
—Я пойду принесу воды. Или... я могу просто постоять тут. Что тебе нужно?

Его вопрос был простым, но он сработал лучше любого утешения. Он давал мне выбор. Контроль.
—Постой, — прошептала я.

И он стал. Просто стоял в метре от меня, спиной ко мне, закрывая меня от возможных чужих взглядов, и молча смотрел в коридор. Он не пытался меня обнять, не говорил пустых слов. Он просто был там. И его молчаливое присутствие, его готовность просто «стоять тут» сделали то, чего не могли сделать никакие слова — они немного уменьшили боль.

Я всё ещё ненавидела своё тело. Всё ещё вздрагивала от прикосновений и видела в каждом зеркале врага. Но теперь у меня были инструменты, чтобы не дать этой ненависти сожрать себя целиком. И люди, которые, казалось, были готовы принять меня вместе с этой ненавистью. Не вопреки ей, а вместе с ней.

И это было самым странным и самым пугающим ощущением во всей этой истории. Потому что если они примут тебя вместе с твоими демонами, то рано или поздно тебе придётся начать принимать себя. А это было страшнее любой битвы с Воронами.

Часть 26

Сеансы у Би постепенно перестали быть допросом с пристрастием. Они превратились в странную, методичную работу, похожую на разминирование. Мы не рвались вглубь самых страшных воспоминаний — к Воронам, к Дрейку, к детдому. Вместо этого мы аккуратно обходили их, как минные поля, и работали с периметром. С тем, что здесь и сейчас.

Би называла это «картографированием чувств».
— Где в теле ты чувствуешь ненависть к себе, Тэсса? — спросила она как-то раз, и её голос был спокоен, как у учёного, изучающего интересный феномен.
— Везде, — буркнула я, сжимаясь в кресле.
— Это не ответ. Конкретнее. Когда ты смотришь в зеркало, что происходит? Где возникает первый импульс отвращения?
Я закрыла глаза, заставив себя просканировать свое тело.
— В желудке. Сводит. И в горле ком. И… пальцы сами сжимаются.
— Хорошо. А что происходит с дыханием?
— Оно останавливается. Я как будто не могу вдохнуть полной грудью.

Мы учились дышать сквозь это. Не бороться с чувством, а признавать его, давать ему быть, и наблюдать, как оно, насыщенное кислородом, понемногу меняет консистенцию — с острого, режущего стекла на тяжёлую, но более мягкую глыбу. Это не было прорывом. Это была рутина. Скучная, изматывающая, но почему-то дающая крошечные результаты.

Однажды я смогла принять душ при приглушённом свете, а не в полной темноте. Ещё через неделю — нанесла на шрамы на руках крем, который дала Эбби, не испытывая при этом желания выдрать кожу к ногтям. Это были микроскопические победы, невидимые никому, кроме меня и Би. Но они складывались в нечто осязаемое — в слабый, едва уловимый призрак надежды, что я, возможно, не обречена вечно ненавидеть эту кожаную тюрьму.

Именно в этот хрупкий момент равновесия Ваймак огорошил нас всех новостью о выездном бале.

— Слушайте все! — его голос прорубал гул раздевалки после особенно жёсткой тренировки. — На следующей неделе, за семь дней до старта сезона, — общий сбор лиги. «Весна экси». Все команды: мы, «Троянцы», «Ястребы», другие команды и… — он сделал драматическую паузу, — «Вороны». Дресс-код для «Лисов» — деловой стиль. Оранжевое и белое. Никаких косух и рваных джин. Дэн, проследи, чтобы все выглядели прилично. Это не просто вечеринка. Это лицо команды перед лицом врага.

Воздух в раздевалке наэлектризовало. Все зашумели, обсуждая новость. Для них это было шоу, возможность покрасоваться, подразнить соперников. Для меня же объявление прозвучало как приговор.

Платье.
Это слово ударило меня под дых сильнее любого кулака Зидена. Платье означало оголённые плечи, открытую спину, ткань, обтягивающую бедра. Оно означало быть *женщиной*. Быть объектом. Выставить напоказ всё то, что я годами прятала под мешковатыми толстовками и утяжками. Это была пытка, хуже любой игры против «Воронов».

Я сидела на скамейке, не в силах пошевелиться, пока остальные строили планы.
— Тэсс, а у тебя есть что-нибудь подходящее? — озабоченно спросила Дэн. — Если нет, мы можем сгонять в магазин. Я помогу выбрать.

Её взгляд был добрым, но он прожигал меня насквозь. Она представляла меня в платье. Все они сейчас представляли.
— Не надо, — выдавила я, глядя в пол. — Разберусь.

В тот вечер я вернулась в комнату и встала перед зеркалом. Впервые за долгое время я не отвела взгляд сразу. Я смотрела на своё отражение — на длинные, чёрные, почти до колен волосы. Они были моим щитом, моим укрытием. Я могла спрятаться за ними, как за занавесом. Но на балу они будут уложены, убраны. Они станут частью образа, который мне ненавистен.

И тут меня осенило. Если я не могу контролировать всё, я могу контролировать что-то одно. Одно-единственное решение.

Подстричься.

Мысль была такой же стремительной и ясной, как удар клюшкой по мячу. Это был не просто побег. Это был акт воли, ритуал прощания. Я должна была отрезать не просто волосы, а ту девчонку, которую они скрывали. Ту, что плакала в подворотне, ту, что замирала от страха в душевой «Гнезда», ту, что трогал Дрейк. Эти волосы помнили всё. Я ненавидела их тяжесть, их немое свидетельство.

Я не сказала никому. На следующий день, отыграв свою роль на тренировке, я улизнула из кампуса и зашла в первую попавшуюся парикмахерскую в городе. Было страшно. Невыносимо страшно.

— Кардинально? — уточнила парикмахер, женщина с розовыми волосами и добрыми глазами. Я молча достала телефон и показала ей изображение.
— Маллет? — уточнила она, и я кивнула. — Смелое решение. Будет смотреться на тебе дерзко.

Звук ножниц был оглушительным. Прядь за прядью, тяжёлые, чёрные змеи падали на пол. Сперва она укоротила всё до подбородка, оставив чёлку. А затем… затем я почувствовала, как холодные лезвия скользнут у меня по затылку, освобождая кожу. Я закрыла глаза, слушая этот шелест. Это был звук прощания.

Когда она закончила и повернула моё кресло к зеркалу, я едва узнала себя. Спереди — короткие, острые пряди, открывающие скулы и шею, делающие взгляд более открытым и резким. А сзади — длинная, градуированная чёлка, ниспадающая на плечи и спину, короче, чем была, но всё ещё дающая возможность спрятаться. Это был корейский маллет — стрижка, которая одновременно и открывала, и скрывала. Она была идеальной метафорой меня настоящей: не готовой к полной уязвимости, но и не желающей больше тонуть в прошлом.

Я провела рукой по затылку, ощущая непривычную лёгкость и короткий ворс на затылке. Голова парила. Я не чувствовала себя красивой. Я чувствовала себя… освобождённой. Как будто сбросила двадцатикилограммовый рюкзак, который таскала всю жизнь.

Вернуться в общежитие было страшнее, чем зайти в парикмахерскую. Я вошла на кухню, где часто собираются Лисы, чтобы просто поболтать. Но в этот вечер, Ваймак нас попросил собраться там.

Первым меня увидел Ники. Он говорил что-то Аарону, размахивая бутербродом, и его взгляд скользнул по мне. Затем вернулся. Его челюсть отвисла. Бутерброд замер в воздухе.

— Тэсс?.. — это было не больше, чем выдох.

За ним обернулся Аарон. Его глаза, обычно такие невыразительные, расширились. Он не сказал ни слова, просто смотрел, анализируя, как всегда.

Тишина падала по цепочке. Дэн, Мэтт, Рене… Все замерли, уставившись на меня. Гул разговоров сменился оглушительной тишиной. Эндрю, стоявший в стороне со скрещенными руками, параллельно разговаривая с Нилом, медленно выпрямился. Его пронзительный взгляд скользнул по моим волосам, оценивая каждую линию, и в его глазах мелькнуло нечто похожее на… понимание? Одобрение? Это был взгляд не на жертву, а на равного, совершившего выверенный, дерзкий поступок.

— Боже правый… — прошептала Элисон, поднося руку ко рту. — Тэсса… это… это невероятно.

В её голосе не было ужаса или жалости. Было чистое, неподдельное изумление.

Я стояла посреди комнаты, чувствуя себя голой, но по-другому. Не уязвимой, а… обновлённой. Я ждала насмешек, вопросов, осуждения.

Но их не последовало.

Кевин, стоявший у окна, медленно повернулся. Он смотрел на меня долго и пристально. И потом, к моему величайшему удивлению, уголки его губ дрогнули в едва заметной, но самой что ни на есть настоящей улыбке. В его взгляде не было восторга. Было уважение.

— Идёт, — коротко бросил он и кивнул.

Это было всё. Но этого было достаточно.

Ваймак, появившийся в дверях, окинул меня суровым взглядом.
— На балл, надеюсь, не в джинсах придёшь, Доу? — пробурчал он, но в его глазах читалось не раздражение, а намёк на усмешку.
— Разберусь, тренер, — ответила я, и в моём голосе впервые не было вызова, а была лёгкая, почти неуловимая уверенность.

Позже, когда все разошлись, ко мне подошла Дэн.
— Серьёзный шаг, — сказала она просто. — Горжусь тобой. А насчёт платья… помни, это просто униформа. Твоё оружие на этот вечер. Ты не должна нравиться. Ты должна внушать уважение. А эта стрижка… — она ухмыльнулась, — это очень по-боевому. Ничего лишнего спереди, чтобы ничего не мешало видеть цель.

Я вернулась в свою комнату и снова подошла к зеркалу. Да, это было другое лицо. Более моё. И может, надев это проклятое платье, я смогу надеть его не как жертва, а как воин. Как «Лис» под номером 11. И пусть «Вороны» смотрят. Пусть Зиден пытается встретиться со мной взглядом. Он увидит не свою испуганную игрушку. Он увидит новую версию меня. Ту, что стала чуть более свободной, отрезав от себя груз прошлого. И этот шаг к свободе начинался с дерзкого каскада волос, падающих на пол парикмахерской.

Часть 27

Следующий сеанс у Би начался не с разговора о бале или стрижке. Он начался с тишины. Я сидела, перебирая пальцами короткие пряди у виска, и смотрела в окно. Непривычная лёгкость на затылке всё ещё ощущалась как чуждая, но уже не враждебная.

— Ты сделала это, — наконец мягко произнесла Би. Не как вопрос, а как констатацию.
Я кивнула.
— Было страшно?
— До тошноты.
— А сейчас?
Я задумалась, прислушиваясь к себе. К привычному кому в желудке, к напряжённым плечам.
— Тише, — честно ответила я. — Как будто... я сама выбрала, где провести границу. Не они. Я.

Би улыбнулась своей спокойной, понимающей улыбкой.
— Это и есть сила. Не в том, чтобы не бояться. А в том, чтобы действовать, даже когда страшно. Ты не просто волосы отрезала, Тэсса. Ты отрезала часть старой кожи.

Мы снова замолчали. Теперь, когда самый очевидный барьер был сломан, в воздухе повис невысказанный вопрос о следующем — о платье.

— Они хотят, чтобы я надела платье, — вдруг выпалила я, глядя на свои руки. — На этот балл. Оранжевое. Без рукавов.
— А ты чего хочешь? — её вопрос прозвучал как всегда нейтрально.
— Я хочу провалиться сквозь землю. Или надеть свой тренировочный костюм. Или... — я замолчала, подбирая слова. — Я не хочу, чтобы они видели. Руки. Спину. Всё.

— Что будет, если они увидят? — спросила Би, не меняя интонации.
— Они... увидят, какая я на самом деле. Испорченная. Сломанная.
— А какая ты на самом деле, по-твоему? — она наклонила голову. — Ты — это твои шрамы? Или ты — это тот человек, который выжил, несмотря на них?

Этот вопрос повис в воздухе. Он был слишком большим, слишком философским. Я не знала ответа.

— Я не готова, — прошептала я. — Не могу.
— А что, если найти способ не выбирать между «спрятаться» и «выставить себя напоказ»? — предложила Би. — Что, если есть третий путь? Твой путь.

Третий путь. Эти слова засели у меня в голове, когда я позже зашла в магазин с Дэн и Элисон. Я молчала, пока они выбирали свои наряды — элегантные, смелые, подчёркивающие каждую линию их сильных, уверенных тел. Я чувствовала себя чужим, неуместным существом в этом мире блеска и гламура.

Пока я не увидела его. Висящее в отделе официальной одежды, оно не было похоже на другие платья. Это был не женственный шелк и не блестящий атлас. Это был строгий, почти архитектурный крой из плотного оранжевого крепа. Линии его были прямыми, четкими, без лишних деталей. V-образный вырез был достаточно глубоким, чтобы соответствовать дресс-коду, но не вызывающим. И самое главное — оно было без рукавов.

Я остановилась перед ним, и в голове что-то щёлкнуло. Третий путь.

— Это? — Дэн подошла ко мне, оценивающе осмотрела платье. — Строго. Серьёзно. Похоже на униформу генерала. Мне нравится. Но ты же хотела что-то с рукавами?

— Нет, — сказала я твёрже, чем планировала. — Я хочу это. Но... с ним будет рубашка. Белая. С длинными рукавами. Они должны быть под фонарик, но не сужаться возле кисти.

Элисон, услышав это, присвистнула.
— Господи, Тэсс, это же гениально! Офигенный контраст! Строгое платье и романтичные рукава! Это будет выглядеть... дерзко и по-боевому одновременно.

Идея родилась не из желания быть модной. Она родилась из инстинкта выживания. Платье — это доспех команды, его цвет, его идентичность. А рубашка под ним — мой личный щит. Белый, как снег, скрывающий карту моих сражений. А эти рукава-фонарики, пышные и мягкие у плеча и не сужающиеся к запястью... они были не просто укрытием. Они были намёком на что-то хрупкое, спрятанное внутри доспехов. На ту часть меня, что всё ещё боялась, но уже не хотела этого стыдиться.

Примерка стала следующим испытанием. Я заперлась в кабинке, дрожащими руками сняла свою привычную броню из толстовки и джинсов. Я не смотрела в зеркало, пока не надела сначала рубашку, аккуратно расправив пышные рукава. Ткань была мягкой, прохладной. Она скрывала всё — от плеч до самых кончиков пальцев. Затем я надела платье. Оранжевая ткань легла поверх белой рубашки, как вторая кожа. Тяжёлая, плотная, уверенная.

Я заставила себя поднять глаза.

В зеркале на меня смотрела незнакомка. Стройная, с острыми чертами лица, подчеркнутыми короткой стрижкой. Оранжевый цвет, который я всегда считала слишком кричащим, в этом строгом крое выглядел властно и элегантно. Он не кричал — он заявлял. А из-под его лаконичных линий выглядывали белоснежные рукава-фонарики, добавляя образу неожиданную воздушность и сложность. Это не была жертва. Это была стратег. Воин в доспехах, сшитых по её собственным меркам.

Я медленно повернулась. Спина была закрыта. Бёдра скрыты прямым кроем платья. Но в этом не было ощущения удушья. Было ощущение... контроля.

Дверь в примерочную приоткрылась.
— Тэсс, всё хорошо? — осторожно спросила Элисон.
Я не ответила. Я просто развернулась к ней.

Она замерла на пороге, её глаза загорелись.
— О, Боже... — это было всё, что она смогла выдохнуть.
Подошедшая Дэн присвистнула.
— Да они все с ума сойдут. Особенно «Вороны». Ты выглядишь так, будто пришла не танцевать, а подписывать капитуляцию противника.

Их реакция была искренней. В ней не было ни капли той жалости, которой я боялась. Было восхищение. Уважение. И это было лучше любой похвалы.

Завершили образ туфли — белые лодочки на невысоком, но уверенном каблуке. Достаточном, чтобы выпрямить осанку, но не настолько, чтобы я чувствовала себя неустойчиво. Они были ещё одной деталью доспеха. Практичной и смертоносной.

В ночь бала, стоя перед зеркалом в своей комнате, я не испытывала восторга. Я испытывала сосредоточенность, как перед выходом на корт. Я видела не девушку в платье. Я видела бойца. Свою короткую стрижку, которая была собрана в мальвинку и сцеплена белой заколкой Элисон, свой прямой взгляд, свои доспехи из оранжевого крепа и белого шифона, белые клипсы и белую сумку, которые мне одолжила Элисон. И под этим всем — себя. Ту, что выжила. Ту, что училась дышать. Ту, что отрезала свои цепи и сшила себе новые знамёна.

Я не была красивой. Я была сильной. И впервые за очень долгое время это ощущение было громче, чем голос ненависти, шептавший о шрамах под тканью. Я сделала глубокий вдох, расправила плечи под пышными рукавами и вышла навстречу своему отражению — и миру, который ждал её за дверью. Не сломленной жертвой, а Лисом под номером 11. Готовой к бою.