29
В квартире стояла тишина. После очередного вечера, проведенного в молчании, Лалиса отправилась в постель. Она не особо ела во время ужина, лишь слегка пригубила вина, а на мои вопросы отвечала едва слышным мычанием или покачиванием головы. Я слышал, как она передвигается наверху, как открываются и закрываются ящики, и знал, что она, вероятнее всего, переставляет и перекладывает вещи. Так она поступала, когда была расстроена.
Меня снедало беспокойство, такого я никогда не испытывал. Я не привык переживать за другого человека. Все гадал, как помочь ей почувствовать себя лучше, как разговорить ее. Ей нужно было выговориться.
Похороны были немноголюдными, но особенными. И это неудивительно, учитывая, что по большей части всеми вопросами занимались Шихёк с Ми Ре. Ми Ре села с Лалисой и помогла выбрать несколько фотографий, которые они расставили в помещении. Самую любимую фотографию Мины они установили у урны с прахом, которая в свою очередь была украшена полевыми цветами. В помещении были цветы, присланные разными людьми, но самая большая корзина была от нас с Лалисой. Все цветы, что любила Мина, стояли в вазе рядом с ее фотографией - в основном ромашки.
Выразить уважение пришла большая часть сотрудников «Big hit». Я стоял рядом с Лалисой, обхватив рукой за талию, и в молчаливой поддержке прижимал к себе ее одеревеневшее тело. Я пожимал руки, принимая тихие слова соболезнования, ощущая, как иной раз по ее телу пробегала дрожь. Пришли некоторые из сотрудников и медработников «Золотых дубов», Лалиса приняла их объятия и произнесенные слова общего горя, после чего, как всегда, отступила назад ко мне, словно искала убежища в моих объятиях. Присутствовали несколько оставшихся друзей Мины - им она уделила особое внимание. Она низко склонилась, чтобы в приглушенном тоне поговорить с теми, кто сидел в инвалидных колясках, удостоверилась, что тех, кто был с сопровождающими, быстро провели к их местам, а после короткой церемонии уделила всем им свое время.
Я не спускал с нее глаз и держался поблизости, переживая из-за непрекращающегося потока ее слез и дрожания рук. До того дня я никогда не испытывал горя. Когда умерли мои родители, я не ощутил ничего, кроме облегчения после всего, через что мне пришлось из-за них пройти. Я печалился, когда ушла Венди, но это была грусть ребенка. Боль, которую я испытывал из-за кончины Мины, пронзала мне грудь. Она странным образом переполняла и распространялась. Невыплаканные слезы жгли глаза, когда я меньше всего их ожидал. Когда привезли коробки с ее вещами, мне пришлось остаться в кладовке, чтобы побороть эмоции, которые я не мог объяснить. Я обнаружил, что думаю о наших беседах, о том, как загорались ее глаза, стоило мне упомянуть имя Лалисы. О милых, забавных историях их совместной жизни. В моем календаре каждый вторник был по-прежнему занят, пересекающим их именем Мины. Каким-то образом я не мог пока заставить себя стереть их. В довершение к и без того уже странным испытываемым мной эмоциям было беспокойство за жену.
Я думал, что она справлялась со всем. Знал, что она горевала о потере женщины, которую любила как свою мать, хотя и вела себя спокойно. Стойко. Она плакала однажды, но со дня смерти Мины я не видел ее слез. С прошедших сегодня утром похорон она замкнулась в себе. Выходила погулять, молча покачав головой на мое предложение составить ей компанию. А вернувшись, пошла прямиком в свою комнату, пока я не сходил за ней, чтобы позвать к ужину.....
И теперь, с моими ограниченными знаниями в оказании помощи другим людям, я был растерян. Я не мог позвонить Дженни или Шихёку и спросить у них, что мне сделать для собственной жены. Они полагали, что мы близки и что мне было точно известно, как именно действовать. Когда сегодня мы покидали похоронное бюро, Дженни обняла меня и прошептала: «Позаботься о ней». Я этого и хотел, но не знал как. У меня не было опыта в такого рода сильных эмоциях.
Без устали меряя шагами гостиную и кухню, потягивая вино, я знал, что могу отправиться в тренажерный зал и немного избавиться от напряжения, но не был в настроении. Почему-то он казался расположенным слишком далеко от Лалисы, а мне хотелось быть поблизости на случай, если я ей понадоблюсь.
Я сел на диван, и лежащая рядом пухлая подушка вызвала у меня улыбку. Еще один из сделанных Лалисой штрихов. Дополненные ее рукой шелковые одеяла, пуховые подушки, теплые цвета на стенах и художественные работы создали в кондо ощущение домашнего уюта. Я замер, поднося бокал ко рту. А говорил ли я ей, что мне понравилось то, что она сделала?
Со стоном я осушил фужер и поставил его на столик. Потянувшись вперед всем телом, я схватился за волосы и дернул до боли. За прошедшие недели я однозначно стал лучше, но достаточно ли изменился? Я сознавал, что мой язык уже не был так остер, и понимал, что как человек стал положительней. Но несмотря на это не был уверен, что этого хватает. Если ей было тяжело, доверяла ли она настолько, чтобы обратиться ко мне?
Я был шокирован осознать, как сильно мне этого хотелось. Я хотел быть ее опорой. Быть человеком, на которого она могла положиться. Я понимал, что мне самому пришлось на нее полагаться - в отношении многих вещей в своей жизни.
Сдавшись, я выключил свет и пошел к себе в комнату. Переоделся в пижамные штаны и подошел к кровати, немного поколебался, после чего вышел из комнаты. Подойдя к ее двери, я даже не удивился, что та была полуоткрыта. Я не понимал, как мои «ночные шорохи», как она их вежливо называла, дарили ей ощущение комфорта, но с того дня как она призналась, что ей это нужно, я никогда не закрывал на ночь дверь.
На мгновение я почувствовал себя странно, стоя у ее двери и не понимая, зачем я тут. Пока не услышал его. Звук приглушенного плача. Не задумываясь, я скользнул в ее комнату. Шторы были раздвинуты, и в окно проникал лунный свет. Она плакала, свернувшись калачиком. Ее тело так сотрясало от рыданий, что колыхалась постель. Откинув одеяло, я подхватил ее на руки и, тесно прижав, отнес в свою комнату. Укачивая, я опустился вместе с ней на кровать и подоткнул одеяло вокруг нас. Она напряглась, но я держал ее крепко.
- Выпусти это из себя и тебе полегчает, душенька.
Она расслабилась и прильнула ко мне всем телом. Ее руки вцепились в мои голые плечи, а слезы жгли мне кожу, пока она неудержимо рыдала. Я гладил ее по спине, перебирал пальцами волосы и издавал, как я надеялся, утешающие звуки. Несмотря на причину, мне нравилось, что она рядом. Мне не хватало ее мягкости, прижимающейся к моему твердому телу. Она так хорошо мне подходила.
В конце концов ее рыдания стали утихать, а ужасная дрожь - покидать тело. Я потянулся, схватил несколько бумажных платков и вложил их ей в руку.
- П-п-прости, - прошептала она, заикаясь.
- Тебе не за что извиняться, душенька.
- Я побеспокоила тебя.
- Вовсе нет. Я хочу помочь тебе. Я же постоянно твержу - что бы тебе не понадобилось, стоит лишь попросить. - Я поколебался с мгновение. - Я твой муж. Помогать тебе - моя работа.
- Ты был так мил. Даже добр.
Я слегка поморщился от ее ошеломленного тона. Понимал, что заслужил такое, но мне это все же не понравилось.
- Я стараюсь быть лучше.
Она чуть сменила позу, запрокинув голову, чтобы рассмотреть меня.
- Почему?
- Ты этого заслуживаешь, ты только что потеряла человека, которого любила. Ты горюешь. Я хочу тебе помочь, хотя и не знаю как. Все это мне в новинку, Лиса. - Большим пальцем я осторожно смахнул слезы, скатившиеся из уголков ее глаз.
- Ты назвал меня Лисой.
- Полагаю, это само вырвалось. Мина все время тебя так звала. Как и все остальные.
- Ты ей нравился.
У меня странным образом сперло в горле, в то время как я изучал ее лицо в бледном свете, сочащемся сквозь окно.
- Она мне нравилась, - тихо, но искренне ответил я. - Она была чудесной женщиной.
- Знаю.
- Я знаю, ты будешь по ней скучать, душенька, но... - Мне не хотелось произносить те же банальности, которые я слышал, как ей говорили в последние дни все прочие. - Ей было бы ненавистно быть тебе обузой.
- Она ей не была!
- Она бы с тобой поспорила. Ты усердно трудилась, чтобы обеспечить ей чувство безопасности. Ты многим пожертвовала.
- Она сделала то же самое для меня. Всегда ставила меня на первый план, - вздрогнула она. - Я-я не знаю, где бы сейчас была, если бы она не нашла меня и не забрала к себе.
Мне тоже не хотелось об этом думать. Действия Мины повлияли на обе наши жизни - в лучшую сторону.
- Она поступила так, потому что любила тебя.
- Я любила ее.
- Знаю. - Я взял ее лицо в ладони, глядя в переполненные болью глаза. - Ты так сильно ее любила, что, ради обеспечения ей должного ухода, вышла замуж за полного мудака, который чертовски третировал тебя.
- Несколько недель назад ты перестал быть полным мудаком.
Я покачал головой.
- Мне вообще не стоило быть с тобой мудаком. - Я с ошеломлением почувствовал, как в глазах встают слезы. - Прости меня, душенька.
- Ты тоже по ней скучаешь.
Будучи не в силах ответить, я кивнул.
Она притянула меня ниже, моя голова устроилась в изгибе ее шеи. Я не мог вспомнить, когда плакал в последний раз - скорее всего еще ребенком - но сейчас именно это и делал. Плакал об утрате женщины, которую знал всего ничего, но которая, тем не менее, так много стала для меня значить. Той, кто своими рассказами и выборочными воспоминаниями, возродила женщину, на которой я был женат - ее слова продемонстрировали мне доброту и свет Лисы.
Они с Лисой показали мне, что нет ничего плохого в том, что чувствуешь, доверяешь... и любишь.
Потому что в ту самую секунду я знал, что влюблен в свою жену.
Я резко прижал Лису к себе и крепко обнял. Когда мои слезы высохли, я поднял голову и встретился с ее ласковым взглядом. Атмосфера между нами изменилась из утешающей и заботливой во что-то живое и наэлектризованное.
Спасибо,что читаете меня,бандиты💜🤘😎