кустовые розы
Прошло несколько месяцев, и я уже вроде как отошла от нашего расставания, хотя это было похоже скорее на зажившую рану, которая всё ещё зудит при смене погоды. Поначалу каждая ночь казалась пыткой, каждый день — марафоном, который нужно было выдержать, чтобы не сорваться. Я отчаянно пыталась забыть его, но не всегда это удавалось так успешно, как хотелось бы. Его образ всплывал в самых неожиданных моментах: в запахе свежего кофе, который он любил, в мелодии, играющей в продуктовом магазине, в случайном взгляде на незнакомца, похожего на него. Сердце сжималось, а потом наступала тупая, ноющая боль.
Я ходила на тусовки с какой-то отчаянной энергией, танцевала до изнеможения, пила, пока не начинала видеть мир сквозь приятную, но обманчивую пелену. Смех был громким, но пустым, шутки — острыми, но неискренними. Это был мой способ заглушить внутренний хаос, почувствовать себя свободной и живой, даже если эта жизнь была полна громкой музыки и поверхностных разговоров. Я больше не отчаянно барахталась в океане своей свободы, а пыталась найти в ней берег, построить новую рутину, создать видимость беззаботности.
Бен, который так активно всегда за мной ухаживал, превратился в надёжную опору, хотя я не давала ему ложных надежд на что-то большее, чем дружба. Каждый день на моём пороге появлялся букетик моих любимых кустовых роз, словно безмолвное напоминание о том, что я не одна. Его внимание было приятным бальзамом на израненное самолюбие, хотя и не могло залечить глубокую рану в сердце. Он был терпелив и понимал, что мне нужно время, или, по крайней мере, делал вид, что понимает. Иногда я ловила себя на мысли, что с ним было бы легко, спокойно, но это "легко" и "спокойно" ощущалось слишком пресно после той бури, что я пережила с Ником.
Сара стала мне той самой близкой подругой, которой мне так не хватало после Лары. С ней я могла быть собой, не притворяясь сильной или счастливой. Мы болтали часами, гуляли по городу, устраивали девичники. Её присутствие помогало отвлечься, её поддержка давала силы. Она была моим якорем в этой новой, безумной жизни, и мы стали ближе, чем когда-то ранее. С Сарой я могла обсуждать что угодно, кроме одной темы.
Я погрузилась в учебу, пытаясь найти спасение в знаниях. Читала, писала статьи, до поздней ночи сидела в библиотеке, чтобы мозг был занят чем угодно, только не мыслями о нём. Иногда это помогало, иногда — нет.
Иногда ко мне приезжала Камила. Она училась тут заочно, так что наши редкие встречи были приятной возможностью увидеться со знакомым лицом, не связанным с моей новой нью-йоркской жизнью. О Нике я ничего толком не слышала. Я строго-настрого просила маму ничего не рассказывать и не поднимать темы про него, да и с Камилой я всегда искусно переводила разговор, как только появлялась хоть малейшая зацепка для упоминания Испании или общих знакомых. Каждый раз, когда она начинала фразу со слов "А знаешь, что Ник...", я тут же вклинивалась с вопросом о её учёбе или о новостях из дома. Я убеждала себя, что не хотела знать, как он там, с кем он, что он делает. Искренне верила, что не хотела. Но где-то глубоко внутри всё равно жило это любопытство, это болезненное, но неизбежное эхо прошлого, которое я так тщательно пыталась заглушить шумом Нью-Йорка, вниманием Бена и поддержкой Сары.
_ _ _