Часть 1
Даже для человека с устойчивой психикой всё происходящее — это слишком. Это для любого разумного существа — перебор. Вы можете подумать, что я излишне критична, но поверьте, это не так. Ситуация, мягко говоря, выходила за рамки привычной логики. Итак, судя по ощущениям, я только что родилась... хм, родился.
Я отчетливо помню себя. Я — Казанцева Елизавета Валерьевна. Довольно успешная бизнес-вумен сорока пяти лет. В моей жизни всё было разложено по полочкам: крепкий бизнес, который я выстроила собственными руками, диплом физмата по специальности «инженер-механик». Скажете, не слишком женская профессия? Согласна. Но поступила я туда по дурости и юношеской влюбленности — побежала за парнем, который казался мне центром вселенной. Любовь прошла быстро — любить такого кобелину никаких душевных сил не хватит, а гордость моя всегда была при мне. Зато учеба осталась.
К моему полному удивлению, я полюбила эти сложные формулы и чертежи. Учиться мне нравилось всегда, и после окончания технического вуза я, не раздумывая, пошла на второе высшее — «юриспруденция ». Это решение стало судьбоносным. Именно эти знания позволили мне в смутные, бандитские девяностые не просто открыть своё дело, но и удержать его на плаву, когда другие шли ко дну.
Я жила хорошо. Обеспеченно. Могла позволить себе многое, о чем раньше только мечтала. Родителям помогала всегда — исправно, щедро, но... на расстоянии. Слишком близких, теплых отношений между нами никогда не было. Причина вскрылась, когда мне исполнилось четырнадцать. Я нашла документы.
Я была приемной. Удочеренной в глубоком младенчестве. Сама я этого, конечно, не помнила, зато в памяти навсегда отпечатался мой десятый день рождения — день, когда в нашей маленькой семье появилась младшая сестренка, Настенька. И то, как неуловимо, но необратимо изменился мир вокруг. Папа, который раньше любил баловать меня и играть, всё чаще срывался на крик, а в глазах матери застыл немой укор, словно я была виновата самим фактом своего существования.
Поначалу я не понимала, что происходит. Плакала в подушку, просила ангелов, чтобы всё стало как раньше. Но при этом — парадокс! — я безумно любила Настеньку. Она росла чудесной девочкой, светлой, доброй, и всегда тянулась ко мне, проводя со старшей сестрой больше времени, чем с матерью.
История оказалась стара как мир. У бездетной пары Казанцевых опустились руки после десяти лет бесплодных попыток, и они решились на удочерение. Их выбор пал на меня — маленькую чернявую девчушку. Ирония судьбы: внешне я очень походила на отца, в котором была доля кавказской крови, и во мне, видимо, тоже. Но спустя десять лет случилось то, что они считали чудом, не иначе — им удалась собственная беременность. И тут «суррогат» в моем лице стал мешать.
Возможно, многие подумают, что, узнав правду, я закатила истерику с битьем посуды, захлопыванием дверей и проклятиями. Нет. К четырнадцати годам я, кажется, уже всё поняла сама. Я давно перестала просить ангелов вернуть родительскую любовь. Вместо этого я выбрала другую тактику: в попытках заслужить хоть каплю тепла, я училась только на «отлично», ходила на всевозможные кружки, побеждала в олимпиадах. Я приносила им медали и грамоты как трофеи, но любовь не возвращалась. Я смирилась. Отношения старалась не портить, а всю свою нерастраченную нежность отдавала Настеньке. Моему личному ангелу.
Так я и жила. Размеренно, спокойно, богато. Был бизнес, свой дом, квартира. Выходные я проводила с Настей, а к родителям ездила только в виде исключения — когда сестра строила щенячьи глазки и умоляла составить компанию.
В любви мне, увы, фатально не везло. Сколько бы я ни прожила, но «бабой-дурой» быть не перестала. Влюблялась как кошка, искренне и беззаветно, но мои чувства оказывались никому не нужны. И если честно, я смирилась и с этим. Видимо, судьба такая: недолюбленный ребенок любви по жизни не получит. Покупать чувства или, не дай боже, жить с альфонсом, который тебя использует, я не могла из идеологических соображений. Какой бы циничной акулой я ни была в бизнесе, внутри оставалась всё той же романтичной девочкой.
И жила бы я так дальше, если бы не тот утренний рейс. Я ехала в аэропорт с водителем. Дальше — провал. Наверное, я толком ничего не помню: только сильный удар, скрежет металла и вспышку ужасной боли. Кажется, я вылетела в лобовое стекло — смутно припоминаю мокрый асфальт под щекой и странную, спокойную мысль: «Как хорошо, что я написала завещание. Никакой бумажной волокиты для Насти».
Боли больше не было. Видимо, шок. Вся жизнь перед глазами не пронеслась. Никаких сожалений, никаких светлых туннелей. Просто тьма.
А потом я очнулась здесь. В непонятном, темном, тесном месте. Вокруг было что-то мягкое и влажное. Я не была связана, но двигаться было почти невозможно. Сначала мелькнула мысль: «Больница?». Но когда я осознала масштаб тесноты, подумала: «Багажник? Неужели девяностые вернулись и меня похитили?».
Но нет. Открыв глаза, я увидела лишь мутную взвесь. Я была в воде. И я была... маленькой. У меня было крошечное тельце. Осознание ударило кувалдой: я — младенец. Я нахожусь в утробе своей биологической матери.
Я почувствовала поглаживания снаружи — видимо, мои хаотичные телодвижения не остались незамеченными мамой. И вот тут меня накрыл настоящий шок. Кошмар, паника, внутренняя истерика. Я затрепыхалась еще сильнее, отчего поглаживания стали частыми, успокаивающими, и до меня донеслось какое-то глухое эхо голоса.
Я попыталась взять себя в руки. Получилось не сразу. Итак, факты: я точно помню, что я — Казанцева Елизавета, мне 45 лет. Но по факту я имею тело эмбриона и я еще не родилась. Либо моя «крыша» улетела далеко и надолго, либо это реинкарнация. Но тогда высшие силы явно накосячили — помнить себя я не должна. Может, это и не вторая жизнь, а какой-то сбой в матрице? В прошлой жизни всё было нормально, а тут... ошибка.
С этими тяжелыми мыслями я уснула в своей водяной колыбели. Следующее пробуждение подтвердило худшие опасения: та же темнота, та же жидкость. Это был не сон. Есть мне не хотелось, нужду я, очевидно, справляла прямо здесь, а учитывая, что в этом же и плавала, рот лишний раз старалась не открывать. Во избежание, знаете ли.
Делать было нечего, кроме как спать и вспоминать.
Сердце щемило от мыслей о Насте. Наверное, она сейчас с ума сходит от горя. Это был страшный удар для неё. Но я надеялась, что её жизнь сложится хорошо. Она по натуре человек творческий. Это я когда-то настояла, чтобы её записали на скрипку и пианино. Как же горели её глаза, когда мы вместе слушали пластинки «The Beatles» или Курта Кобейна! Музыка была моей отдушиной, но слуха я не имела совершенно. Зато Настя... она любила и могла. Я лишь помогала. Я привила ей любовь к чтению — в детстве читала вслух, потом мы читали вместе и спорили до хрипоты.
Да, я хорошо жила. А сейчас... Неизвестно, в какой семье мне предстоит родиться. Я привыкла к комфорту. Нет, неженкой меня назвать нельзя, но после «майбаха» и дизайнерской одежды возвращаться к бедности будет тяжело.