Глава 21
https://t.me/top_fanfic0/352 (Фото)
Кира лежала на спине, глядя в потолок, и с трудом удерживала внимание на словах матери, которые уже давно перестали складываться в осмысленный разговор. Они текли непрерывно — то тише, то с нажимом, но по сути об одном и том же: как она могла скрыть, почему не сказала, о чём вообще думала. Интонации менялись, смысл — нет. И Кира ловила себя на том, что перестаёт различать отдельные фразы. Словно это был не разговор, а фон. Навязчивый. Утомляющий.
Она устало повернула голову к тумбочке. Взгляд зацепился за часы. Стрелки двигались медленно, но достаточно, чтобы она поняла — матч должен начаться. Где-то внутри что-то дрогнуло. Едва заметно. Она перевела взгляд обратно и, не дожидаясь очередной реплики, тихо сказала:
— Мам... подай, пожалуйста, планшет. Игра начинается.
Ольга Сергеевна замолчала резко, будто её оборвали. Несколько секунд смотрела на дочь, не веря, что та говорит серьёзно.
— Ты сейчас серьёзно? — в голосе появилось возмущение. — Какой ещё матч, Кира?
Она нахмурилась, и тон сразу стал жёстче:
— Никакого хоккея.
И почти с раздражением:
— И уж точно — никакого Егорова.
Кира закрыла глаза на секунду, затем снова открыла и устало выдохнула.
— Мам, — сказала она уже ровнее, но с заметным раздражением, — Просто дай мне планшет.
Без объяснений. Без попытки оправдаться. Ольга Сергеевна поджала губы, явно сдерживая новую волну слов, но всё же резко взяла планшет с тумбочки и протянула ей:
— На.
Движение было резче, чем нужно. Кира молча взяла его. Не поблагодарила. Не стала продолжать разговор.
Лиза и Олег уехали ещё вчера, почти сразу после того, как всё случилось. Собрались быстро, без лишних разговоров — в отель. Им хотя бы дали возможность уйти от этого.
А мать осталась. И уходить не собиралась. Ни при каких условиях. Словно боялась, что стоит ей отвернуться — и что-то снова случится.
И всё это время Кира слушала одно и то же. О том, как она могла не сказать о беременности. О том, что так не поступают. И о Кирилле — в словах, которые она уже не хотела воспринимать.
Она перестала отвечать ещё ночью. Просто слушала. Молча. К утру стало немного тише. Слова закончились. Но напряжение осталось.
Кира хотела домой. Настолько, что это желание ощущалось почти физически. Ей хотелось тишины. Пространства без чужих голосов. Но врач был категоричен — минимум два дня под наблюдением. Без обсуждений.
И сейчас единственное, что у неё оставалось — экран планшета. И игра, в которой она, как ни пыталась, всё ещё не могла остаться равнодушной.
Матч только начался, но Кира почти сразу почувствовала — что-то выбивается из привычного ритма. Она смотрела на лёд через экран, и всё же ощущение было странным: словно между ней и происходящим не было ни расстояния, ни стекла, ни этих стен палаты. Будто она видела не картинку — а его.
Кирилл двигался по площадке, включался в эпизоды, принимал передачи. Всё выглядело правильно. И в то же время — нет. Слишком ровно. Слишком безжизненно. Его движения казались отточенными до автоматизма, но в них не было привычной резкости, внутреннего импульса. Решения приходили с опозданием, как будто он догонял игру, а не вёл её. И взгляд... Даже через экран это было заметно. Пустой. Скользящий. Не зацепляющийся ни за шайбу, ни за партнёров, ни за момент. Как будто он находился не на льду, а где-то глубже, внутри себя, в месте, куда не допускают никого. И это ощущение не было случайным. Оно слишком отчётливо читалось в каждом его движении. Слишком.
Кира едва слышно прошептала, почти не отдавая себе отчёта в собственных словах:
— Кирилл... пожалуйста... соберись...
Шёпот сорвался сам, раньше, чем она успела его остановить. И в ту же секунду она словно очнулась. Закусила губу, резко отвела взгляд, будто поймала себя на чём-то недопустимом, лишнем. На том, что больше не принадлежало ей.
Она заставила себя вновь посмотреть на экран, но внимание уже не держалось. Изображение расплывалось, смысл ускользал. Мысли возвращались к нему. Снова и снова. С усилием Кира перевела взгляд в сторону. На мать.
Ольга Сергеевна сидела в кресле, склонившись над телефоном, и казалась полностью погружённой в своё занятие.
Но Кира знала этот взгляд. Редкие, короткие движения глаз в её сторону. Почти незаметные. Но точные. Контроль. Сдержанный. Спокойный. И от этого — ещё более ощутимый.
И именно в этот момент решение возникло — внезапно, чётко, без малейшего сомнения. Кира повернулась к матери и, стараясь звучать как можно спокойнее, почти буднично сказала:
— Мам... можешь сходить за шоколадкой?
Ольга Сергеевна подняла взгляд, прищурилась, явно пытаясь понять, к чему это:
— Прямо сейчас?
Кира едва заметно пожала плечами, сделала невинное лицо:
— А когда ещё? — чуть мягче, — Хочу сладкого.
Мать прищурилась:
— Просто так?
Кира чуть усмехнулась:
— Ну да. — и добавила, уже с лёгкой иронией, — Или ты откажешь беременной дочери?
Ольга Сергеевна тяжело выдохнула, но Кира не дала ей вставить слово:
— Пожалуйста... — тише, почти просительно, — Черничную. Очень хочу.
Мать ещё секунду смотрела на неё, будто всё ещё сомневаясь, затем всё же поднялась:
— Ладно.
Кира проводила мать взглядом — внимательно, почти напряжённо, не позволяя себе ни на секунду отвлечься, словно от этого зависело всё. Она смотрела до тех пор, пока дверь палаты не закрылась, мягко, но окончательно отрезая её от этого пространства.
И в ту же секунду внутри что-то резко переключилось. Кира рывком поднялась с кровати. Слишком быстро для человека, которому только что велели лежать и не двигаться. Но сейчас это не имело значения. Ни слабость. Ни усталость. Ни запреты. Движения стали чёткими, собранными, почти автоматическими. Она натянула спортивные штаны, накинула кофту, не застёгивая до конца. Потом — кепка. И сверху капюшон. Как будто ей нужно было спрятаться. Скрыться. Не только от людей — от всего, что происходило.
Она подошла к двери. Замерла на секунду. Прислушалась. Тишина. Только приглушённые звуки коридора. Кира осторожно приоткрыла дверь и выглянула.
Взгляд сразу нашёл мать. В конце коридора. У автомата. Сосредоточенная на кнопках. Далеко. И этого расстояния хватало.
Кира не стала ждать. Она выскользнула в коридор, тихо прикрыв за собой дверь, и сразу же свернула за угол, ускоряя шаг. Почти переходя на бег. Сердце билось слишком быстро. Словно его можно было услышать со стороны.
Но она не останавливалась. Коридор тянулся длинной линией. Поворот. Ещё один. Лестница. Она спустилась почти не держась за перила, быстро, не считая ступенек. Шаги отдавались гулким эхом. Но сейчас это было не важно. Ещё пролёт. И наконец — выход. Двери больницы распахнулись перед ней, и холодный воздух резко ударил в лицо, заставляя на мгновение зажмуриться. Она вдохнула глубже, как будто впервые за долгое время. Но не остановилась. Перед входом стояли такси. Как всегда. И сейчас это выглядело почти как спасение. Кира сразу направилась к ближайшей машине, открыла дверь и села внутрь, не глядя на водителя, не тратя времени на формальности:
— Срочно... Ледовый дворец.
Голос прозвучал ровно. Твёрдо. Без сомнений. Водитель кивнул, даже не задавая лишних вопросов. Дверь захлопнулась. И машина плавно тронулась с места.
Кирилл стоял в коридоре, прислонившись затылком к холодной стене, и ловил себя на странном ощущении — будто всё происходящее разворачивается не с ним, а где-то рядом, отдельно, как чужая сцена, в которую он почему-то всё ещё включён. Второй период закончился. Он это понимал. Осознавал. Но не чувствовал. Время распалось на короткие, обрывочные отрезки, не складывающиеся в целое.
Смена. Свисток. Гул трибун. Чужие крики.
И снова — пустота, в которой не было ни мыслей, ни реакции. Ночь он не спал. Совсем. Лежал с закрытыми глазами, надеясь хотя бы на иллюзию отдыха, но внутри не было ни тишины, ни паузы. Только бесконечное возвращение к одному и тому же. Её лицо. Её голос. Её слова.
И тот момент. Снова. И снова. Без возможности остановить.
Тренер сказал выспаться. Сказал жёстко, почти приказом, потому что понимал — впереди финал, и здесь нельзя выходить на лёд наполовину. Но сейчас это было видно — слишком явно, почти болезненно отчётливо. В том, как он двигался по льду, будто через сопротивление. В том, как запаздывал на доли секунды — там, где раньше действовал на опережение. В том, как выпадал из эпизодов, теряя нить игры. Кирилл оттолкнулся от стены и направился к раздевалке.
Впереди был перерыв перед третьим периодом. Последним. Решающим. Но это слово сейчас ничего для него не значило — не цепляло, не отзывалось внутри.
— Егоров.
Голос прозвучал чётко, ровно, без повышения, но с тем внутренним напряжением, которое невозможно было не услышать. Кирилл остановился. Оборачиваться не хотелось. Но он всё же повернулся.
Антипов стоял в нескольких шагах, внимательно глядя на него. Не оценивая. Не давя. Просто смотрел — как смотрят на человека, а не на игрока перед финалом.
— Подойди.
Кирилл сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Остановился напротив. Чуть опустив плечи, словно заранее зная, о чём пойдёт разговор.
Он сделал шаг ближе, сокращая расстояние, и всмотрелся в его лицо — внимательно, почти пристально, словно пытаясь увидеть не ответ, а правду за ним.
— Как ты? — чуть тише, уже без формальности, — Продолжишь играть?
Кирилл кивнул. Медленно. Глухо. Без внутренней опоры в этом движении. Скорее по привычке — как реагируют, когда знают, что от них ждут именно этого.
Антипов задержал на нём взгляд дольше обычного:
— Ты меня вообще слышишь? — спросил он спокойно, но в этой спокойности чувствовался нажим.
Кирилл чуть нахмурился, будто вопрос дошёл до него с опозданием:
— Слышу.
— Точно?
Кирилл кивнул, но уверенности в этом движении не было:
— Да.
Антипов коротко выдохнул, шагнул ближе, чуть наклонился, чтобы не дать ему уйти взглядом:
— Тогда давай без лишнего... Ты сейчас в игре? Или просто находишься на льду?
Кирилл замер, будто вопрос оказался сложнее, чем должен был быть. На секунду отвёл взгляд, провёл рукой по лицу:
— Я... играю.
Антипов медленно покачал головой.
— Нет. — тише, но жёстче, — Ты там присутствуешь... А это разные вещи.
Кирилл сжал челюсть, так, что на скулах проступило напряжение, но так и не произнёс ни слова. Словно любое возражение сейчас было бы лишним — или невозможным. Антипов заговорил уже тише, без прежней жёсткости, но ещё более прямо:
— Я понимаю... Ты сейчас не здесь.
Он не уточнял. Не называл имён. В этом не было необходимости.
— Ты там.
И этого было достаточно. Кирилл едва заметно кивнул. Слабо. Как будто признавая это без сопротивления.
Антипов выдержал паузу, давая словам осесть, и продолжил:
— Но сейчас есть команда... Есть третий период.
Чуть жёстче:
— И есть ты.
Он посмотрел на него прямо, не отводя взгляда:
— Ты их капитан. Они на тебя смотрят... И если ты сейчас поплывёшь — они поплывут следом.
Он не повышал голос. Но в этих словах не было ни сомнения, ни возможности их игнорировать.
Кирилл едва заметно кивнул, словно соглашаясь скорее автоматически, чем осознанно:
— Я понимаю...
Но в его взгляде не было той ясности, которая обычно стоит за этими словами — только усталость и рассеянность. Антипов смотрел на него ещё несколько секунд, не отводя глаз, будто пытаясь пробиться сквозь эту глухую отрешённость. Пытался достучаться. Но почти сразу понял — сейчас слова доходят лишь наполовину. Если вообще доходят.
Антон хлопнул его по плечу — коротко, но ощутимо:
— Когда выйдешь — оставь всё лишнее за бортом... Есть лёд. Есть шайба. И есть команда.
Он выдержал короткую паузу и добавил тише:
— Всё остальное — потом.
Он коротко кивнул самому себе, сделал шаг ближе:
— Соберись. — тише, уже без жёсткости, — Очень тебя прошу.
И, не добавив больше ни слова, развернулся и пошёл в раздевалку, переключаясь на команду, на игру, на то, что требовало его здесь и сейчас.
Кирилл остался в коридоре один. Тишина снова накрыла его, но уже не такая вязкая — скорее тяжёлая, оседающая внутри. Он на секунду закрыл глаза. Усталость накрыла сильнее, почти физически. Но вместе с ней появилось и другое — необходимость двигаться дальше. Несмотря ни на что.
Кирилл не сразу понял, что произошло. Сначала — лишь прикосновение. Тёплые ладони легли на его лицо, заставляя остановиться, вырвали из той вязкой пустоты, в которой он находился последние часы.
А потом — губы. Знакомые. Настолько, что на секунду он решил, будто это очередная иллюзия, игра уставшего сознания. Но это было слишком реально.
Он открыл глаза. Кира. Она стояла перед ним, совсем близко, держала его лицо в ладонях и целовала — неуверенно, будто сама до конца не верила, что решилась на это. В этом поцелуе не было привычной лёгкости. Только необходимость. И что-то отчаянное. Она на мгновение отстранилась, не отпуская его, их дыхание смешалось, и почти шёпотом, едва слышно, сказала:
— Ты выглядел так... будто тебя там нет... Я подумала... тебе это нужно.
Кирилл смотрел на неё, будто боялся, что стоит моргнуть — и она исчезнет. Голос прозвучал тихо, с надломом:
— Больше, чем ты думаешь...
Он сжал её сильнее, притянул к себе и снова поцеловал — глубже, увереннее, словно проверяя, что это не сон, не ошибка. Руки легли на её спину, прижали ближе, почти жадно, как будто он пытался вернуть себе опору, которой так не хватало. И в этот момент за их спинами прозвучал голос:
— Да, Ольга Сергеевна, можете не волноваться, она здесь.
Они резко обернулись. Казанцев стоял в нескольких шагах, держа телефон у уха, наблюдая за ними с выражением, в котором сквозила одновременно строгость и едва скрытая ирония.
Кирилл перевёл взгляд на Киру, всё ещё не до конца веря:
— Подожди... Ты что, сбежала из больницы?
Кира опустила глаза, чуть нахмурилась, но не отступила:
— Я не смогла там лежать.
Тише:
— Я увидела тебя... и поняла, что если останусь — с ума сойду.
Она подняла взгляд:
— Ты был не в игре. Ты был где угодно, только не там.
Кирилл выдохнул, притянул её к себе и осторожно поцеловал в макушку, словно пытаясь одновременно и успокоить, и удержать:
— Ты хоть понимаешь, что натворила?.. Тебе сейчас нельзя так рисковать.
Он отстранился, посмотрел в её лицо:
— Мы потом это обсудим. Обязательно.
Казанцев тем временем уже заканчивал разговор:
— Да, я всё проконтролирую... Да, сейчас отправлю обратно.
Он убрал телефон в карман и посмотрел на них внимательнее:
— Ну вы, конечно...
В голосе не было злости, скорее усталое недоумение:
— Она там весь персонал на уши подняла, между прочим.
Кира неловко пожала плечами. Казанцев только качнул головой, затем перевёл взгляд на Кирилла:
— Так.
Чётко.
— Ты — на лёд. И делаешь свою работу.
Потом на Киру:
— А ты сейчас спокойно садишься в такси и возвращаешься под наблюдение врачей.
Кира сразу подалась вперёд:
— Подождите... Можно я хотя бы этот период досмотрю?
Она посмотрела на него почти умоляюще и развела руками:
— Со мной ничего не случится за это время... Пожалуйста.
Казанцев закатил глаза, тихо пробормотал:
— Твоя мать меня точно убьёт...
Но спорить не стал. Лишь тяжело выдохнул:
— И сразу обратно.
Кира с облегчением улыбнулась. Потом повернулась к Кириллу. И взгляд её изменился. Стал серьёзным. Собранным.
— Я не просто так сюда приехала, — сказала она тихо. — Я хочу увидеть тебя настоящего.
Чуть жёстче:
— Не такого, как сейчас.
Кирилл смотрел на неё долго. Внимательно. И в этом взгляде постепенно исчезала пустота. На её месте появлялось что-то другое.
Он кивнул. Тихо. Но уверенно
Весь третий период Кирилл почти физически ощущал её присутствие. Не взгляд — нечто большее. Как будто где-то за пределами льда, за стеклом, за шумом трибун существовала точка, к которой он всё время возвращался. И от этого внутри выравнивалось. Собиралось. Становилось яснее. Каждое движение обретало смысл. Каждое решение — точность. И когда финальная сирена разрезала пространство, он уже знал — это не просто победа. Он забил решающую шайбу. Но важнее было другое: он снова был в игре. По-настоящему.
Поздравления обрушились сразу — громкие, искренние, шумные. Хлопки по плечам, крики, смех. Но всё это проходило мимо, не задерживаясь.
Кирилл почти не слышал. Снял шлем. Скинул коньки, даже не развязав их до конца. И, не дожидаясь ни команды, ни слов, направился к выходу.
Он знал, что должен её увидеть. Сейчас. Пока она ещё здесь. Пока есть хотя бы шанс. Холл встретил его тишиной — резкой, почти оглушающей после грохота трибун, словно он шагнул в другое пространство, где всё звучало иначе. Кирилл остановился почти сразу.
Она была там. У окна. Чуть в стороне от прохода. Спокойная. Неподвижная. Свет ложился на её лицо, делая его ещё бледнее, почти прозрачным, и от этого она казалась ещё более далёкой.
Кирилл замедлил шаг. Подошёл. Остановился напротив. Оставляя между ними расстояние — небольшое, но ощутимое. Сглотнул тяжело, словно слова застряли где-то внутри и не хотели находить выход.
Кира подняла на него взгляд. На мгновение в её глазах мелькнуло удивление — лёгкое, едва уловимое, словно она не ожидала увидеть его так скоро.
— Поздравляю, — сказала она тихо. — С победой.
Кирилл кивнул. Чуть позже, чем следовало.
— Спасибо.
Между ними повисла тишина. Не неловкая — тяжёлая. Он сделал шаг вперёд. Совсем небольшой. Сокращая расстояние, но не решаясь подойти ближе. Слишком осторожно, словно боялся, что любое резкое движение разрушит и без того хрупкое равновесие.
— Кир...
Имя прозвучало тихо. Почти шёпотом Кира смотрела на него долго. Внимательно. Не отводя взгляда. И в этом взгляде уже не было той открытости, к которой он привык. Ни тепла. Ни прежней лёгкости. Только сомнение. И усталость, накопившаяся слишком быстро.
— Кирилл... — она запнулась, словно слова давались ей с усилием, отвела глаза на секунду, собираясь. — Я не уверена, что нам стоит... продолжать.
Сказано было спокойно. Ровно. Без упрёка. Но именно это спокойствие делало слова окончательными. Не стала ждать ответа. Просто шагнула в сторону. Обошла его. Прошла мимо — не задев, не коснувшись даже случайно. И не обернулась.
Кирилл остался стоять. Неподвижно. Как будто его оставили в точке, из которой уже невозможно сделать шаг. Он медленно выдохнул. Опустил голову. И в этот момент победа окончательно перестала что-либо значить.
Прошло около двух недель с того дня. Кирилл сдержал обещание — исчез из её жизни так, будто его в ней никогда и не было. Ни звонков. Ни сообщений. Ни случайных встреч.
И сначала Кира убеждала себя, что именно этого и хотела. Что так будет легче. Правильнее. Но дни шли — и ничего не становилось легче. Пустота не уходила. Она лишь разрасталась, занимая всё больше места внутри.
Мать не оставляла её одну ни на минуту. Постоянные вопросы. Замечания. Контроль, который становился всё ощутимее с каждым днём. И Кира устала. От слов. От давления. От необходимости быть сильной, когда сил не осталось.
В тот вечер она вышла из дома почти машинально. Не думая, куда идёт. И только оказавшись у стадиона университета, поняла, что ноги сами привели её сюда. Сумерки уже опустились на город. Пустые аллеи. Редкий свет фонарей. И тишина, в которой слишком хорошо слышны собственные мысли. Под одним из фонарей она заметила фигуру. Сердце дрогнуло. Кирилл.
Он сидел на скамейке, чуть подавшись вперёд, смотрел куда-то вдаль, будто не видел ничего перед собой.
Кира остановилась. Лишь на одно короткое мгновение, в котором словно уместилось всё — сомнение, страх и то, что всё ещё тянуло её к нему. А затем всё же сделала шаг вперёд. Медленно. Почти неслышно. Подошла ближе и опустилась рядом на скамью, стараясь не нарушить ту хрупкую тишину, что повисла вокруг него. Некоторое время она сидела неподвижно, словно давая себе последние секунды, чтобы решиться окончательно. Собраться. Преодолеть остатки сомнений. И только после этого осторожно склонилась к нему, положила голову на его плечо и обняла — едва заметно, почти робко, будто всё ещё боялась, что он может отстраниться.
Кирилл не повернулся. Лишь глубже вдохнул, словно это прикосновение вернуло ему ощущение реальности. Закрыл глаза. И почти сразу его плечи едва заметно дрогнули. Слёзы текли тихо, беззвучно, не требуя ни слов, ни объяснений.
Кира ничего не сказала. Только крепче прижалась к нему, будто этим простым движением пыталась удержать его — здесь, рядом.
Они сидели так долго. Настолько, что время утратило свои границы. Секунды перестали считаться. Минуты — ощущаться. Пока он наконец не заговорил.
Голос прозвучал тихо, с едва скрытым надломом:
— Я был уверен, что смогу это пережить... Что если отступлю... станет проще.
Он коротко, почти горько усмехнулся:
— Только вот... не стало.
Кира молчала. Не перебивала. Не пыталась вставить слово. Только слушала — внимательно, почти напряжённо, будто каждое его слово было для неё важнее любых объяснений.
Голос его прозвучал хрипло, словно каждое слово давалось с усилием:
— Когда я понял, что могу его потерять...
Он запнулся, на мгновение закрыл глаза, собираясь с силами.
— У меня будто всё внутри перевернулось.
Глубокий вдох.
— Я понял, как он мне нужен.
Кира замерла. Она не уточняла. И так было ясно. А Кирилл, будто наконец перестав сдерживаться, продолжил — уже ровнее, но с той же болью:
— Я хочу этого ребёнка.
Он повернул к ней голову, всматриваясь в её лицо так, будто искал в нём ответ, разрешение, надежду — хоть что-то, за что можно зацепиться:
— Я хочу быть рядом... Не иногда... Не когда удобно.
С нажимом, уже почти твёрдо:
— Всегда... Хочу видеть, как он растёт...
Тише, почти шёпотом:
— Я сделаю всё... Всё, чтобы быть рядом с вами.
Он сглотнул, словно преодолевая внутреннее сопротивление, и заговорил тише, медленнее, будто каждое слово требовало усилия:
— Я бы многое отдал, чтобы вернуться в тот момент... Когда ты сказала, что беременна.
Ещё тише, почти с болью:
— Я бы не отпустил тебя.
Кира слабо улыбнулась. Грусть в этой улыбке была почти незаметной, но ощутимой.
— И что бы ты сделал? — спросила она спокойно.
В её голосе не было ни иронии, ни упрёка. Только проверка.
Кирилл понял это сразу. Без слов. Он чуть подался вперёд, осторожно коснулся её губ — неуверенно, почти бережно, словно боялся спугнуть этот момент. И, не отстраняясь до конца, прошептал:
— Я был бы самым счастливым человеком.
И вдруг, словно решившись окончательно, он поднялся, сделал шаг назад и опустился перед ней на одно колено.
— Выходи за меня.
Голос дрогнул, но не потерял уверенности:
— Я не обещаю, что всё будет идеально.
С лёгкой, почти смущённой усмешкой:
— И даже кольца сейчас нет... Но я знаю одно — я хочу быть рядом. С тобой. С нашим ребёнком.
Кира смотрела на него. Долго. Внимательно. И в её взгляде постепенно исчезала та настороженность, с которой она пришла. Оставляя место чему-то более тёплому. Живому.
Она наклонилась к нему, коснулась его губ — легко, почти невесомо, и прошептала:
— Да.
Это было сказано тихо. Но прозвучало сильнее любых слов. Кирилл будто вдохнул впервые за долгое время. Резко поднялся, подхватил её на руки и закружил, не сдерживая ни смеха, ни эмоций. Кира вскрикнула, рассмеялась, вцепившись в него, и этот смех разнёсся по пустой аллее. И в этот момент всё действительно изменилось. Словно судьба, уже почти отвернувшаяся, всё-таки дала им ещё один шанс.