Глава 11
https://t.me/top_fanfic0/333 (Фото к главе)
P/S: ну как-то так 😏
Лёд арены мерцал под ярким светом прожекторов, отражая движение и напряжение, будто сам был частью этого ожидания. Гул трибун нарастал — волнами, живыми, тяжёлыми, заполняя всё пространство. Секунды до начала матча тянулись медленно, вязко. Кирилл занял позицию на точке вбрасывания, чуть подав корпус вперёд и опираясь на клюшку, словно собирая в этом положении всё напряжение, накопившееся за день. Мышцы были собраны до предела — не видно, но ощущалось в каждом движении, в каждой детали. Он был готов.
Напротив стоял он. Тот самый. В той же стойке, почти зеркально повторяя каждое его движение, будто между ними существовала невидимая линия, по которой они уже давно шли навстречу друг другу. Соперник на льду. И не только.
Кирилл не смотрел на шайбу. Даже не пытался. Она словно перестала существовать для него в этот момент.
Взгляд был прикован к "Корсару» — прямо в глаза. Без малейшей попытки скрыть то, что стояло за этим взглядом. И в этом взгляде не было ни тени игры. Ни расчёта, ни холодной спортивной сосредоточенности, к которой он был привычен. Только злость. Глубокая. Сдержанная усилием воли. Та, что не выплёскивается сразу, а накапливается, тяжелеет — и от этого становится только опаснее.
Он чуть подался вперёд, почти незаметно, и произнёс тихо, сквозь гул трибун, так, чтобы услышал лишь один:
— От Киры отвали.
Слова легли ровно. Без нажима. Но в этой ровности чувствовалась граница.
Соперник усмехнулся, не отводя взгляда, словно принял этот вызов сразу, без раздумий:
— А если нет?
Свисток разрезал воздух — резко, почти болезненно, словно отсёк всё лишнее. Матч начался. И не только на льду.
Шайба едва коснулась поверхности, как соперник рванулся первым — быстрее на долю секунды, перехватывая её в движении. Но Кирилл уже был в игре. Жёстко. Точно. Без единого лишнего движения. Он сорвался с места мгновенно, сокращая дистанцию, и уже через секунду настиг его у борта. Удар корпусом вышел глухим, тяжёлым — таким, в котором не было ни грамма случайности. Пространства не осталось. Вообще. Шайба выскользнула из-под контроля соперника, отскочила в сторону. Кирилл перехватил её, не сбавляя темпа, продолжая движение, будто этот эпизод был лишь частью заранее выверенного расчёта.
И, проходя мимо, почти не поворачивая головы, бросил сквозь зубы:
— А то, что она моя.
Игра сразу вышла на предел. Не разгонялась — сорвалась с места. Жёсткая. Быстрая. Без уступок и пауз.
Лёд зазвенел под коньками, воздух стал плотным от скорости и столкновений, трибуны гудели, подхватывая каждый рывок, каждый силовой приём. Со стороны это выглядело как обычная, пусть и напряжённая борьба — силовая, плотная, на грани фола, но всё ещё в рамках игры. Но те, кто смотрел внимательнее, могли уловить разницу. Кирилл не просто играл. Он давил, словно разбирал соперника на части. Он не давал ему времени принять решение. Не давал пространства для манёвра. Не давал даже секунды на выдох. Каждое их столкновение было чуть жёстче, чем требовала ситуация. Каждый выход — быстрее, чем ожидали. Каждое решение — резче, без компромиссов. Он выбивал его из ритма. Из позиций. Из самой игры. И постепенно это становилось заметно. Не только тренеру. Не только партнёрам по команде. Это чувствовалось даже с трибун — в той самой напряжённой тишине перед очередным столкновением, в гуле, который поднимался чуть выше, когда они снова сходились.
Это уже было не только про матч. И это ощущалось слишком явно.
Первые два периода прошли в напряжении, которое ощущалось не только в счёте или темпе игры — оно жило в каждом движении, в каждом столкновении, в каждом взгляде, брошенном через лёд. Ни трибунами, где гул временами становился тяжелее, будто зрители тоже чувствовали подспудный конфликт.
К перерыву перед третьим периодом раздевалка встретила их густым, тяжёлым воздухом — запах льда, пота и адреналина смешался в плотный, почти осязаемый слой. Кто-то молча снимал шлем, бросая его рядом с собой чуть резче, чем обычно.
Кто-то с усилием стягивал перчатки, будто сбрасывал не только экипировку, но и накопившееся раздражение. Кто-то сидел, наклонившись вперёд, упершись локтями в колени, пытаясь выровнять дыхание.
Но тишины не было. Разговоры всё равно шли. Полушёпотом. С усмешками. С короткими взглядами друг на друга, в которых читалось больше, чем произносилось вслух.
Дверь в раздевалку распахнулась с глухим звуком, на мгновение впуская внутрь шум арены, который тут же приглушился, стоило ей закрыться. В проёме появился тренер. Он не задержался ни на ком взглядом. Почти сразу — Кирилл.
— Егоров. — короткая пауза повисла в воздухе, тяжёлая, выжидающая. Голос стал твёрже, — Это что сейчас было на льду?
В раздевалке стало тише. Даже те, кто только что переговаривался, замолчали, краем глаза следя за происходящим.
Кирилл сидел на скамье, чуть подавшись назад, будто вопрос его не задел. Медленно взял бутылку, сделал глоток воды, не спеша, давая паузе затянуться. Потом усмехнулся — едва заметно, почти лениво:
— Вы же тренер. — он чуть пожал плечами, будто речь шла о чём-то очевидном, — Должны понимать, что такое игра.
В раздевалке кто-то тихо усмехнулся — почти неслышно, но достаточно, чтобы напряжение чуть дрогнуло. Тренер перевёл взгляд в сторону звука, затем снова на Кирилла. Губы тронула короткая усмешка — холодная, без намёка на одобрение:
— Смешно, да. — он сделал шаг ближе, голос стал ниже и жёстче, — Только я сейчас не про юмор.
Кирилл чуть наклонил голову, но ничего не ответил. Тренер продолжил, уже без лишних пауз:
— Хочешь выяснять отношения — делай это после игры... Здесь ты не один. Здесь команда.
Он чуть подался вперёд, акцентируя каждое слово:
— И мы сейчас играем не в твою личную историю.
В углу кто-то не выдержал, тихо бросил:
— Да он просто за свою переживает.
Сдержанный смешок пробежал по ряду. Кирилл резко перевёл взгляд в ту сторону. Тяжёлый. Без предупреждения.
Тренер коротко бросил, не отрывая глаз от него:
— Егоров... Соберись.
И это прозвучало уже как приказ.
Кира вышла из арены чуть растерянной, будто всё ещё не до конца вернулась в реальность после игры. Шум трибун уже стихал где-то за стенами, но внутри всё ещё отдавалось — криками, движением, напряжением. Матч закончился победой. Чёткой. Уверенной.
Даже несмотря на то, что Егоров весь матч играл так, будто доказывал что-то не только сопернику, но и самому себе. И это было слишком заметно. Слишком.
Она выдохнула и, заметив в холле знакомые фигуры, направилась к ним. Парни стояли чуть в стороне, переговариваясь между собой. Кира подошла ближе, чуть замедлив шаг:
— Ребят, — она остановилась рядом, чуть нахмурившись, — вы случайно мою камеру не видели... Я вроде на трибуне её оставила. А сейчас её нет.
Федорцов бросил быстрый взгляд на Дергачева, тот — на него. Обмен взглядами вышел слишком слаженным, но коротким.
— На трибуне? — протянул Федорцов, будто сомневаясь. Он чуть прищурился, будто вспоминая, — Не, подожди... Я, по-моему, её в раздевалке видел.
Кира сразу вскинула брови:
— В раздевалке?
Она явно пыталась восстановить в памяти, как это могло произойти. Захар тут же закивал, подхватывая:
— Да-да, точно... На столе лежала. Ты, наверное, с собой занесла и забыла.
Кира на секунду замолчала, явно пытаясь сопоставить это с воспоминаниями.
— Странно... — тихо произнесла она.
Федорцов махнул рукой:
— Да какая разница где. Иди быстрее, пока не закрыли.
Кира поджала губы, переводя взгляд с одного на другого. Секунда. Две. Будто пыталась уловить, не шутят ли они. Но лица были слишком спокойные. Обычные. Ничего подозрительного.
Она всё же кивнула:
— Ладно... спасибо.
И развернулась, направляясь в сторону раздевалок. Шаг был чуть быстрее, чем обычно. Будто она сама не до конца понимала, зачем спешит.
Кира вошла в раздевалку, почти не замедляя шага, сразу направилась к столу — туда, где, по словам парней, должна была лежать камера. Пусто. Она нахмурилась, огляделась, будто могла пропустить что-то очевидное. Наклонилась, заглянула под стол. Потом к лавкам. Ничего. Вообще ничего.
— Да где же...
Слова сорвались тихо, почти раздражённо. Она выпрямилась, провела рукой по волосам, уже собираясь снова проверить — и только тогда заметила, что она здесь не одна.
У шкафчиков стоял парень. Облокотившийся, с виду расслабленный. Он чуть вскинул брови, когда заметил её, появление Киры стало для него неожиданностью. Пауза — короткая, оценивающая. Он медленно склонил голову набок, разглядывая её внимательнее.
— Заблудилась? — голос прозвучал лениво, но с едва уловимой резкостью, — «Корсары» в другом крыле.
Кира застыла на долю секунды, будто не сразу поверила, что услышала именно его голос. Потом медленно обернулась. И почти сразу отвела взгляд в сторону, словно заранее зная, кого увидит. Конечно. Он. Она поджала губы, только коротко выдохнула, сдерживая раздражение:
— Успокойся... Я свою камеру ищу.
Он кивнул, будто принял к сведению, но в голосе осталась та же насмешка:
— А, точно... Рабочие вопросы.
Кирилл оттолкнулся от шкафчика и шагнул к ней — медленно, но без колебаний, будто решение подойти было принято ещё до того, как он её увидел. Шаги звучали негромко, но в пустой раздевалке каждый из них отдавался слишком отчётливо, нарушая вязкую тишину. Он остановился в нескольких шагах. Достаточно близко. Скулы напряжены. Взгляд прямой, тяжёлый, будто он не просто смотрел — давил.
— Слушай...
Голос прозвучал ровно, но под этой ровностью чувствовалось раздражение. Он усмехнулся — коротко, без веселья:
— Что-то хилого ты себе выбрала.
Он чуть наклонил голову:
— Даже на льду толком не держится.
Кира медленно подняла на него взгляд. Прищурилась. Задержала на нём глаза чуть дольше, чем нужно — будто взвешивая, стоит ли вообще отвечать. И всё же ответила. Спокойно. Слишком спокойно для того, что между ними происходило:
— Слушай, Егоров... — пауза повисла намеренно, — А что это было на льду?
Вопрос — вместо ответа. Чёткий. Без попытки смягчить.
Кирилл усмехнулся, будто его это действительно позабавило. Чуть повёл плечом, как будто сбрасывая с себя чужие претензии:
— Это называется хоккей... Игра такая.
Он наклонил голову, рассматривая её внимательнее, словно искал в её лице что-то, что подтвердит его правоту.
— Ты точно пресс-секретарь?
Уголок губ дёрнулся, усмешка стала тоньше:
— Или просто рядом постоять зашла?
Кира отвела взгляд, тихо хмыкнула, будто услышала что-то предсказуемое.
— Странно. — она медленно подняла глаза снова — уже внимательнее, пристальнее, — Потому что со стороны это выглядело как ревность.
Кирилл вскинул брови, словно искренне не понял, о чём речь.
— Кто?
Он усмехнулся — чуть шире, но без тепла:
— Я?
Взгляд потемнел, стал холоднее, собраннее.
— Тебя?
Он наклонился ближе, сокращая расстояние почти до неприличного:
— Ты серьёзно думаешь, что я буду ревновать тебя?
Пауза повисла между ними. Голос стал тише. Жёстче:
— Не льсти себе.
Кира ещё секунду смотрела на него — долго, внимательно, будто пыталась разглядеть в нём хоть что-то знакомое. Она медленно покачала головой, словно ставя внутри себя точку. И развернулась. Не сказав больше ни слова, направилась к двери быстрым шагом, почти не чувствуя пола под ногами. Главное — выйти. Уйти. Закончить этот разговор. Рука легла на ручку чуть резче, чем нужно. Пальцы сжались. Она дёрнула. Дверь не поддалась. Кира нахмурилась, даже не сразу осознав это. Попробовала ещё раз. Сильнее. Резче. Металл холодно скользнул под ладонью, но замок остался неподвижным. Она дёрнула ещё. С усилием. Безрезультатно. На секунду она замерла, будто не сразу поверила в происходящее. Потом резко обернулась, в её движении мелькнуло раздражение:
— Это твои шутки? — голос прозвучал резче, чем она рассчитывала. С требованием. — Открой дверь.
Кирилл чуть вскинул брови, будто искренне не понимая, о чём речь:
— С чего ты взяла?
Он шагнул к двери, ухватился за ручку и дёрнул её — сначала без особого усилия. Ничего. Тогда сильнее. Резче. Дверь даже не шелохнулась. Он нахмурился, бросил короткий взгляд на Киру и попробовал ещё раз — уже с явным усилием.
Кира смотрела на него, сдерживая раздражение, которое уже почти прорывалось наружу.
— И? — она сделала шаг в его сторону, взгляд стал жёстче, — Может, ты всё-таки что-нибудь сделаешь?
Кирилл бросил на неё короткий взгляд — холодный, уставший, будто её требование только добавило ему раздражения. Он медленно отступил, пожал плечами, как будто происходящее его не касалось:
— А я тут при чём? — голос прозвучал ровно, почти лениво, — Тебе надо — ты и разбирайся.
Он опустился на лавку с демонстративной небрежностью, будто всё происходящее его совершенно не касалось. Достал телефон. Провёл пальцем по экрану.
Кира на секунду просто уставилась на него.
Внутри медленно поднималось раздражение — тяжёлое, густое, уже почти злость. Она поджала губы, резко отвернулась и снова подошла к двери.
— Эй...
Она ударила сильнее:
— Есть кто-нибудь?
Ещё громче:
— Откройте!
Ответа не было.
Кира сжала губы сильнее, провела рукой по волосам, будто пытаясь удержать себя в руках. Не получилось. Она резко развернулась и направилась к Кириллу. Быстро. Резко. Не останавливаясь. И, не давая ему времени отреагировать, выхватила телефон из его рук.
— Хватит.
Он сразу поднял взгляд, нахмурился:
— Ты что творишь?
Кира даже не посмотрела на него, пытаясь разблокировать экран:
— Звоню кому-нибудь, кто не будет сидеть и делать вид, что всё нормально.
— Отдай.
Кира подняла на него взгляд:
— Открой эту дверь... Я не собираюсь здесь торчать.
Кирилл поднялся почти сразу — без суеты, но с тем напряжением, которое уже невозможно было скрыть. Он забрал телефон из её рук, пальцы сомкнулись чуть жёстче, чем нужно. Склонил голову, глядя на неё сверху вниз.
— Поверь...
Голос прозвучал ровно, но в этой ровности сквозила усталость:
— У меня ноль желания находиться с тобой в одной комнате. Ни сейчас. Ни вообще.
Взгляд стал холоднее:
— Я бы уже ушёл.
Тише, почти сквозь зубы:
— Если бы мог.
Кира замерла. Слова попали точно. Слишком точно. На мгновение в её глазах мелькнуло что-то живое — боль, растерянность, что-то непроговорённое. Но она тут же это подавила. Сжала губы. Сделала шаг ближе.
— Знаешь...
Голос стал тише, но в этой тишине появилось что-то опасное:
— Я долго сомневалась.
Она смотрела прямо на него. Не отводя взгляда:
— Думала, правильно ли сделала, что ушла.
Кирилл не отреагировал. Внешне. Только внутри всё резко сжалось, будто ударило под дых.
Кира продолжила, уже увереннее:
— Считала, что, может, поторопилась.
Она чуть наклонила голову, будто разглядывая его заново:
— Но сейчас понимаю...
Тише:
— Я просто слишком долго тянула... Надо было закончить это раньше.
Слова повисли между ними. Тяжёлые. Режущие. Кирилл не сказал ни слова. Только взгляд стал жёстче. Глубже. Как будто он пытался удержать что-то внутри — и не давал этому выйти наружу.
Кира резко отвернулась, будто не могла больше стоять напротив него, и направилась к двери.
Ударила ладонью. Раз. Глухо.
— Эй!
Ещё сильнее:
— Откройте!
Голос сорвался. Стал громче. Жёстче.
— Вы что, не слышите?!
Она ударила ещё раз. И ещё. Звук разносился по коридору за стеной — пустому, равнодушному. Но ответа не было. Ни шагов. Ни голосов.
Только тишина. И двое внутри неё.
Кирилл смотрел на неё. И в какой-то момент что-то внутри окончательно сорвалось. Вся злость. Всё напряжение. Всё, что он сдерживал — вспыхнуло разом.
Он резко сократил расстояние, перехватил её за запястье, развернул к себе — и поцеловал. Без предупреждения. Жёстко. Требовательно. Так, будто больше не собирался сдерживаться ни в чём. В этом поцелуе было всё — злость, упрямство, обида... и то, что он так долго игнорировал.
Кира на мгновение застыла. Совсем. Будто не успела даже вдохнуть. Потом упёрлась ладонями ему в грудь, пытаясь оттолкнуть:
— Кирилл...
Но он не отпустил. Прижал её к стене, удерживая, не давая уйти, не давая разорвать этот момент. Целовал так, будто это последний шанс. Будто после — уже ничего не будет.
Секунда. Ещё одна. И сопротивление исчезло. Кира выдохнула, плечи дрогнули — и она перестала отталкивать.
Кирилл почувствовал это сразу. Ослабил хватку. Но не отпустил. Наоборот — притянул ближе. Кира медленно подняла руки, коснулась его, будто проверяя — он настоящий. И ответила. Уже сама. Без слов. Без мыслей. Всё, что было между ними — обиды, разговоры, чужие слова — исчезло. Осталось только это. Тесное пространство. Сбитое дыхание. И они.
Кирилл, не разрывая поцелуя, чуть приподнял её и усадил на край стола. Движение вышло резким, почти нетерпеливым — будто он боялся, что она передумает, что всё это исчезнет так же внезапно, как началось. Он на секунду отстранился — всего на мгновение, чтобы перевести дыхание, — и тут же снова приблизился, касаясь её уже мягче, но не менее настойчиво. Поцелуи стали медленнее, глубже, скользили по коже, оставляя за собой тёплое, сбивающее дыхание ощущение. Кира вздрогнула, пальцы сами собой нашли край его футболки, сжались, будто она искала опору или пыталась убедиться, что он рядом. На секунду она замерла. Как будто внутри снова мелькнуло сомнение. Но не отстранилась. Только выдохнула, ближе притягивая его к себе. Кирилл почувствовал это сразу. Его движения замедлились. В них стало меньше резкости — больше уверенности, почти осторожности, словно он пытался не спугнуть этот момент. Слишком хрупкий. Слишком настоящий. Время будто сжалось. Всё вокруг — стены, дверь, недавний разговор — исчезло. Остались только сбитое дыхание, близость и напряжение, которое уже невозможно было игнорировать.
Кира стояла к нему спиной, торопливо застёгивая кофту, словно пыталась вернуть себе контроль — над дыханием, над собой, над тем, что только что произошло. Пальцы едва заметно дрожали. Движения были быстрыми, чуть резкими, будто она боялась замедлиться хотя бы на секунду. Дыхание всё ещё оставалось сбитым — неровным, прерывистым, выдающим больше, чем она хотела показать. Она не оборачивалась. Даже не пыталась. Кирилл на мгновение задержался, наблюдая за ней — внимательно, почти пристально, словно пытался уловить в её силуэте ответ на вопрос, который не был задан вслух.
Лёгкая, почти неуловимая улыбка тронула его губы. Он подошёл ближе. Тихо. Почти неслышно. Руки осторожно легли ей на талию, притягивая к себе — не резко, а скорее уверенно, как будто это было естественным продолжением момента.
Кира вздрогнула. Чуть. Едва заметно. Кирилл наклонился, коснулся губами её шеи — коротко, мягко, почти невесомо.
— Я на минуту, — тихо, почти шёпотом. — В душевые зайду... и с дверью разберусь.
Ответа не последовало. Кира стояла неподвижно, только пальцы сильнее сжали край кофты.
Кирилл задержался ещё на секунду, будто ожидая хоть какой-то реакции. Не дождался. Взгляд его скользнул по ней ещё раз — внимательный, чуть настороженный — и он отступил.
Развернулся и ушёл в сторону душевых, не оборачиваясь. Шаги отдалились — всего на несколько метров, но этого хватило, чтобы между ними снова возникла тишина.
Он открыл тумбу почти на автомате. Как будто точно знал, что найдёт. Пальцы скользнули внутрь, нащупали холод металла. Ключ. Запасной. Кирилл вытащил его, чуть сжал в пальцах и усмехнулся — коротко, с облегчением:
— Есть...
Почти выдохнул это слово. Закрыл тумбу и сразу направился обратно. Шаг стал быстрее. Увереннее.
Когда он вернулся в раздевалку — он остановился.
Дверь была открыта. Настежь. Пусто. Слишком пусто. Ни её. Ни следа её присутствия. Как будто она исчезла в ту же секунду, как появилась возможность уйти.
Кирилл застыл на месте, сжимая ключ в руке. Взгляд скользнул по комнате — по столу, по лавке, по двери. Ничего. Он тихо выдохнул.
Уголок губ едва заметно дёрнулся, но уже без прежней усмешки. И почти шёпотом, с лёгкой горечью:
— Ну конечно...