7 шагов до...

Адель не хотела идти на эту вечеринку. Учителя устроили для студентов в честь начала нового семестра, словно это было чем-то радостным.

Вика уговорила. Сказала, что будет весело, что все свои, что Адель слишком много сидит в своей съёмной квартире и превращается в отшельницу. Что надо выходить в люди, пока люди не забыли, как она выглядит. Что нужно возвращаться в прайм, она ведь запомнилась всем эмоциональной, харизматичной душой компании. А со своей Евой совсем уже померкла.

— Ладно, — сдалась Адель. — Но ненадолго. Я заскочу к тебе в общагу, переоденусь и пойдём.

Вика жила на третьем этаже. Адель знала эту комнату — сто раз была, сто раз сидела на Викиной кровати, пила чай из её кружек. Иногда они оставались до ночи, говорили о всякой ерунде, а потом Адель уходила в холодную темноту коридора, спускалась на первый этаж и выходила на улицу, где её ждал город, который никогда не спал.

Сегодня всё было иначе.

Они пришли в зал, когда игра уже шла. Вика заметила Еву в кругу, тронула Адель за локоть.

— Смотри, твоя Белова играет.

Адель посмотрела. Ева сидела на полу, рядом с каким-то парнем. Высоким. Улыбчивым. Знакомым — Адель видела его раньше на парах. Ева смеялась. Не той улыбкой, которой улыбалась Адель. Другой. Более открытой. Более чужой.

— Это Дима, — сказала Вика. — С параллельного. Он вроде нормальный.

— Мне всё равно, — ответила Адель. Но это было неправдой. Ей не было всё равно. Никогда не было.

Потом Адель увидела, как Ева наклоняется вперёд. Как касается губами его губ. Как его рука ложится ей на затылок — нежно, собственнически.

Вика охнула.

— Что она делает?

Адель не ответила. Она смотрела. И не могла отвести взгляд.

Ева не отстранялась. Её лицо было спокойным — как будто это было самое обычное дело в мире. Дима улыбался, когда они оторвались друг от друга. Кто-то засмеялся, кто-то свистнул.

Адель почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Не сердце — сердце продолжало биться, тяжело и больно. Что-то другое. То, что держало её на плаву последние недели. То, что заставляло просыпаться по утрам и сразу тянуться к телефону — проверить, не написала ли Ева.

— Пойдём, — сказала Адель.

— Куда?

— Ко мне. В квартиру. Я не могу здесь оставаться.

— Адель, подожди. Может, это игра. Задание какое-то.

— Мне всё равно, — голос Адель был ровным, холодным. Как лёд. Она сама не узнавала его.

Она вышла в коридор. Вика за ней. В коридоре было пусто и тихо — только лампочка мигала под потолком, отбрасывая нервные тени на стены.

— Адель, — Вика схватила её за руку. — Остановись. Пожалуйста.

Адель остановилась. Прислонилась к стене. Закрыла глаза.

— Я чувствую себя дурой, — сказала она тихо. — Я думала... я думала, что между нами что-то есть. Что я ей нужна. А она целуется с каким-то парнем. При всех. Улыбается.

— Это игра, Адель. Правила.

— Если бы я была ей нужна — она бы не стала этого делать. Даже в игру не играла. Она бы сказала: «нет, я не хочу». А она сказала «да». Но я уверена, что они вместе. Просто пользуется мной и крутит романы за спиной. Прекрасно!

Адель открыла глаза. Посмотрела на Вику.

— Поехали ко мне. Пожалуйста. Я не хочу быть здесь, когда она выйдет. Я не хочу смотреть на неё.

Вика кивнула.

Они спустились на первый этаж. Адель накинула куртку, застегнула молнию. Пальцы дрожали — она не понимала, от холода или от того, что внутри.

Они вышли на улицу. Там шёл снег — мелкий, редкий, почти невесомый. Адель подняла лицо к небу, закрыла глаза. Снежинки падали на ресницы, таяли, стекали по щекам. Как слёзы, которых не было.

— Ты как? — спросила Вика.

— Дышать не могу будто.

— Это пройдёт.

— Не пройдёт, — сказала Адель. — Это не пройдёт никогда. Блять, я же доверилась.

Они сели в такси. Адель назвала адрес. Машина тронулась, и город поплыл за окном — огни, люди, дома. Всё чужое. Всё не важное.

Адель смотрела на телефон. Экран не горел — ни одного сообщения от Евы.

«Может, она даже не заметила, что я пришла, — подумала Адель. — Может, ей всё равно».

Она убрала телефон в карман. Решила: не будет писать первой. Не будет унижаться.

— Адель, — сказала Вика. — Может, ты ей напишешь? Спросишь? Объяснишься?

— Я ничего не должна ей объяснять. Это она должна мне объяснять.

— А если она не знает, что ты видела?

— Тогда узнает, когда я не отвечу на её сообщения. Узнает, когда я буду плеваться желчью на любые её действия.

Адель замолчала. Такси остановилось у её дома. Она вышла. Поднялась на свой этаж, открыла дверь. В квартире было темно и холодно. Она не стала включать свет. Прошла на кухню, села на подоконник, поджала колени к груди. Вика была рядом - молча, тихо, фоново, но рядом. Всё равно поддержка.

За окном шёл снег. Такой же, как на набережной в тот вечер, когда она сказала Еве, что та ей нравится.

«Я была дура, — подумала Адель. — Думала, что это что-то значит. Что она смотрит на меня так, будто я — надежда на счастье. А я просто... временная. Пока не появился кто-то нормальный. Или он появился даже раньше меня.».

Она не плакала. Не разрешала себе, она же дохуя сильная. Слёзы застревали где-то в горле, как косточки от рыбы, которые нельзя ни проглотить, ни выплюнуть.

Телефон завибрировал. Ева:

«Привет. Как твой вечер?»

Адель прочитала. Не ответила.

Через минуту ещё одно: «Ты спишь?»

Снова молчание. Адель смотрела на экран, на имя Евы, на её фотографию — ту самую, где она сидит на подоконнике в чёрной кофте, с распущенными волосами. Такая красивая. Такая чужая.

Она хотела ответить. Написать: «Я всё видела. Ты целовалась с ним. Ты улыбалась. Ты делала это, даже не думая обо мне».

Но не написала.

Потому что боялась услышать правду. Что это было не игрой. Что Ева действительно хотела поцеловать его. Что всё, что было между ними — пустота.

Адель выключила телефон, положила на подоконник. Спрятала лицо в коленях и сидела так долго. Пока снег за окном не перестал. Пока город не заснул. Пока ей не показалось, что она осталась одна во всём мире.

---

Вечеринка кончилась. Ева вернулась в общагу, усталая, сбитая с толку. Поцелуй всё ещё отдавался на губах — неприятное послевкусие, чужое тепло.

Часами ранее:

— Ева, забей, это ж игра, все свои. Подумаешь поцелуй. Давай. - Резво подбадривала Саша, когда в «правда или действие» Дима загадал поцеловать его. Бестолочь! Что за задания? А кто-то вообще интересовался, что это её первый поцелуй?

Дима не двинулся первым. Он ждал. Смотрел на неё с лёгкой усмешкой, как будто знал, что она не отступит. Как будто прочитал её слабость по глазам.

Ева сделала вдох. Закрыла глаза. Наклонилась вперёд.

Она думала, что будет быстро. Касание — и всё.

Но Дима перехватил инициативу.

Её губы только коснулись его — сухих, тёплых губ без вкуса, — как его рука легла ей на затылок. Не грубо. Но уверенно. Пальцы сжались — не больно, но фиксирующе, не давая отстраниться.

Он не стал ждать, пока она освоится.

Его губы раскрылись. Ева почувствовала влажное, настойчивое прикосновение языка к своей нижней губе — скользкое, чужое. Она внутренне сжалась, но не отодвинулась. Не могла. Все смотрели.

Язык скользнул внутрь.

Это было липко. Непривычно. Язык Димы был тяжёлым, настойчивым, он двигался медленно, с какой-то ленивой уверенностью, как будто они делали это сотню раз. Ева чувствовала привкус. Пиво. Мятная жвачка. И что-то ещё — приторно-сладкое, похожее на дешёвую парилку, гарик. Смесь оседала на языке, на внутренней стороне губ, вызывая тошнотворное желание вытереть рот.

Она попыталась дышать через нос. Не получалось — Дима закрыл ей дыхание своим ртом. Воздух стал чужим, тёплым, пресным. Ева чувствовала, как её собственные губы расплющиваются о его — мокрые, подчиняющиеся.

Его рука на затылке слегка надавила. Ева подалось вперёд — не потому что хотела, а потому что не могла не поддаться. Их носы столкнулись на секунду — холодный кончик её носа, тёплая переносица его. Дима чуть повернул голову, меняя угол, и поцелуй стал глубже.

Ева почувствовала его язык у себя на нёбе. Скользкий, настойчивый, он проводил по бугоркам, как будто изучал, как будто пробовал на вкус. Это было интимно. Слишком интимно для игры. Слишком чужеродно.

Она задержала дыхание. Счёт пошёл на секунды — три, пять, семь. Каждая длилась вечность.

Ей казалось, что она чувствует каждый миллиметр его рта — тепло, влажность, лёгкое прикосновение зубов к её нижней губе, когда он чуть отстранился, чтобы вздохнуть. Она слышала его дыхание — ровное, спокойное, как будто он делал это каждый день. И своё — прерывистое, паническое.

Пальцы Димы на затылке чуть погладили — механическое, отрепетированное движение. Как будто он хотел показать, что всё под контролем. Что ей не о чем волноваться.

Ева солгала себе: «Сейчас закончится».

Дима не торопился.

Он провёл языком по её губам — медленно, от уголка к уголку, собирая остатки её нежелания. Ева почувствовала, как по спине пробежал холод. Не от страсти. От отвращения.

Наконец он отстранился.

Ева открыла глаза. Дима улыбался — довольно, спокойно, как будто они только что обменялись рукопожатием.

— Неплохо, Белова, — сказал он. — Неплохо.

Кто-то засмеялся. Кто-то свистнул.

А Ева сидела с прилипшими друг к другу губами, с чужим вкусом во рту, и чувствовала, как внутри поднимается тошнота. Она провела тыльной стороной ладони по губам — вытерла. Но ощущение осталось. Липкое. Влажное. Чужое.

—-

Она сняла кофту и повесила на стул, сил не было даже сходить в душ, но так хотелось. Погладила себя по рукам, пытаясь отойти от этого всего.

Она легла на кровать, взяла телефон. Написала Адель:

«Привет. Как твой вечер?»

Сообщение дошло. Адель прочитала.

Ева ждала. Минуту. Пять.

Написала снова: «Ты спишь?»

Прочитала. Молчание.

Сердце забилось чаще. Что-то было не так. Что-то случилось.

Ева позвонила. Длинные гудки — один, два, три. Голос Адель: «Абонент недоступен».

Она позвонила снова. То же самое.

Написала Вике:

«С Адель всё нормально? Она не отвечает.»

Вика ответила через минуту:

«Не знаю. Мы разошлись. Она сказала, что устала.»

«Она была на вечеринке?»

«Да. Мы пришли, но она сразу ушла. Сказала, что не хочет оставаться.»

Ева перечитала сообщение. «Не хочет оставаться». Почему? Что она увидела? Что её расстроило?

И тут — как пощёчина — Ева вспомнила. Дверь. Адель и Вика в дверях. Они стояли и смотрели. Смотрели, как Ева целует Диму.

Холод пробежал по спине.

«Она видела, — поняла Ева. — Она видела и ничего не сказала. Просто ушла».

Ева хотела написать сразу. Объяснить. Что это была игра. Что задание. Что Дима ничего не значит.

Но что писать? «Это была игра» — звучит как оправдание. «Я не хотела» — как ложь, потому что она согласилась. «Он мне не нравится» — а Адель подумает: «значит, я тебе нравлюсь? Но ты целовалась с ним».

Ева отложила телефон. Лежала в темноте, смотрела в потолок и чувствовала, как между ней и Адель выросла стена. Прозрачная, но твёрдая. И она не знала, как её разрушить.

Она повернулась на бок, свернулась калачиком, прижала колени к груди. Кофта Адель висела в шкафу — чёрная, с серыми пятнами. Ева думала о Адель и не могла уснуть.

«Я объясню, — думала она. — Я все ей расскажу. Приду к ней. Скажу в глаза. Она поймёт». Говорила себе и не понимала кого она пытается обмануть, себя? Поймет? Поймет что? То, как её недоинтрижка-переподруга целовалась на вечеринке с другим?

Внутри, где-то глубоко, жил страх: вдруг не поймёт? Вдруг уже поздно?

Она закрыла глаза и попыталась не думать. Не получилось.

Тишина прервалась. Телефон зажжужал. Одно сообщение. Адель написала и Ева успела порадоваться, пока не открыла текст сообщения:

«Ну чё, Белова, понравилось? Хорошо он целуется, языком своим орудует? Ахуенно романы за спиной крутить, да? Ты в следующий раз не мелочись, сразу к его штанам припадай.»

Ева замерла. Прочитала ещё раз. И ещё. Перечитывала.

«Что?»

«Не строй из себя дуру. Я всё видела. Как ты ему в рот лезла. Как он тебя за затылок держал, гладил блять. Как вы там слюнями обменивались. Сосались так, будто занимаетесь этим каждый день. Или так и есть?»

Адель злилась, очень злилась, разбила себе все костяшки, ударяя по этому ебанному подоконнику уже раз 100. Хотелось сделать то же самое и с лицом этого Димки. Но, Ева же его любит наверняка, не стоит. Хотя и Еве бы также..Если б сил хватило ударить того, в кого влюблен.

————-

опааа))) жду отзывы, а то без проды будете, кисы.че думаетее??