Глава 18. Один выходной
Через две недели после Японии ей наконец дали несколько дней, в которых не было базы, симулятора, созвонов, разборов и обязательного ощущения, что она кому-то нужна прямо сейчас.
Не отпуск. Не передышку по-настоящему. Просто выданную паузу, которую, видимо, в Mercedes сочли безопасной для производственного процесса.
И вместо облегчения Изабель с самого утра первого дня почувствовала странную, почти нелепую растерянность.
Свободное время в её жизни в последнее время работало неправильно. Его всегда хотелось. И почти никогда не было понятно, что делать с ним, когда оно наконец появлялось.
Она проснулась без будильника, но слишком рано, как будто тело всё равно ждало, что сейчас придёт сообщение, загорится экран телефона, начнётся новый день с чужими задачами, чужими машинами, чужими нервами. За окном был обычный британский апрель — светлый, но холодный, с небом, которое выглядело так, будто само ещё не решило, весна уже началась или всё это только пробная версия.
Леа написала первой.
«Не вздумай отменять. Я уже морально надела удобную обувь.»
Изабель уставилась в экран и впервые за утро улыбнулась по-настоящему.
«Я и не собиралась.»
«Хорошо. Потому что иначе я бы всё равно приехала и забрала тебя силой.»
Это было очень в духе Леа. Неприятно живое, бодрое, невозможное.
Они договорились встретиться в Лондоне.
Само по себе это уже ощущалось как выход в другую жизнь. Не потому, что Лондон был чем-то особенным — он, наоборот, слишком хорошо умел быть обычным в своей огромности. Просто до него нужно было доехать, а значит, хотя бы на пару часов выйти из радиуса действия базы, из пространства, где всё вокруг так или иначе вращается вокруг Mercedes, вокруг следующих решений, вокруг Майами, вокруг новых схем управления энергией и разговоров о том, как именно спорт собирается чинить сам себя после Сузуки.
Дорога заняла меньше, чем ей хотелось.
Лондон встретил её именно таким, каким и должен был встретить в середине апреля: шумным, чуть уставшим, слишком полным людьми и совершенно равнодушным к тому, что у кого-то внутри всё ещё живёт Япония. Автобусы шли своим красным упрямством, витрины блестели так, будто не существовало ни аварий, ни машин безопасности, ни заголовков про срочные встречи FIA. Люди несли пакеты, говорили по телефону, кто-то смеялся, кто-то ругался, кто-то просто шёл мимо так быстро, будто у всего мира, кроме неё, были вполне понятные планы на день.
Это было почти приятно.
Потому что город ничего от неё не хотел.
Леа она увидела издалека. Та уже стояла у витрины, в тёмных очках, с кофе в руке и с тем выражением лица, которое всегда говорило одно и то же: она уже успела прожить половину дня эмоционально и теперь готова заразить этим ещё кого-нибудь.
— Если ты сейчас скажешь, что опоздала из-за поезда, я не поверю, — сказала Леа вместо приветствия.
Изабель обняла её коротко, привычно.
— Я приехала ровно вовремя.
— Нет. Ты приехала на две минуты позже, чем положено человеку, которого я великодушно вытащила в нормальную жизнь.
— Очень благородно с твоей стороны.
— Я знаю.
Они пошли без особого плана. Сначала за ещё одним кофе, потому что, по мнению Леа, уличный стакан в руке помогает человеку чувствовать, что у него есть цель. Потом в первый магазин. Потом во второй. Потом в третий, где Изабель сразу сказала, что ничего не купит, а через двадцать минут уже стояла в примерочной с вещью, которую сама никогда бы не выбрала.
— Нет, — сказала она, глядя в зеркало.
— Да, — отозвалась Леа с диванчика у примерочных. — Именно поэтому.
— Я не могу в этом выйти.
— Ты можешь выйти вообще во всём, если захочешь. У тебя лицо человека, который выглядит убедительно даже в плохих решениях.
— Это не комплимент.
— Это огромный комплимент. Я просто не люблю делать их подозрительно нежными.
Изабель всё-таки вышла из кабинки.
Леа прищурилась, оценивая.
— Ладно. Верх хороший. Низ — преступление.
— Спасибо. Вот это уже похоже на настоящую дружбу.
— Я стараюсь.
Так и шёл день. Легко. Почти бессмысленно. Почти нормально.
Они мерили вещи, спорили, смеялись, бросали обратно на вешалки то, что на секунду показалось удачной идеей, а потом перестало. Говорили о погоде, о людях, о том, как именно весенний Лондон умеет быть одновременно красивым и раздражающим. В какой-то момент Изабель поймала себя на том, что ей хорошо — не глубоко, не исцеляюще, но просто хорошо, по-человечески, в теле, в ногах, в руках, которым приходится нести пакеты, в уставших плечах, в тёплом картонном стакане. И именно это ощущение почему-то почти испугало её своей редкостью.
К полудню разговор, как и следовало ожидать, свернул к гонкам.
Не потому, что они специально туда шли. Просто от Формулы-1 в их жизни не было короткого выхода даже в день отдыха. Она всё равно лезла в разговоры, как погода, политика или бывшие — вещь, о которой можно не планировать говорить, но которая всё равно всплывёт.
— У нас в серии тоже уже неделю все только и делают, что обсуждают вашу Японию, — сказала Леа, перебирая вешалки с жакетами. — Формально, конечно, все переживают за безопасность, за новые правила, за FIA и за то, как быстро они теперь делают вид, что что-то срочно чинят.
— А неформально? — спросила Изабель.
— А неформально все говорят, что ваш чемпионат окончательно сошёл с ума.
Изабель усмехнулась.
Леа вытащила серый пиджак, посмотрела на него, будто он лично её разочаровал, и вернула обратно.
— Нет, ну правда. Сначала все обсуждают, что после Сузуки технические шишки опять собираются на совещания. Потом все спорят, смогут ли вообще эти правила быстро поправить. Потом все делают умные лица насчёт Майами и того, кто что туда привезёт. Ferrari, кстати, уже второй раз обещают, что у них будет что-то большое.
— Все всегда обещают что-то большое.
— Да, но сейчас это хотя бы логично, — сказала Леа. — А потом любой разговор всё равно заканчивается одним и тем же.
— Чем?
Леа бросила на неё быстрый взгляд поверх очков.
— Тем, что Mercedes снова везде. И твой Кими теперь вообще везде.
Изабель машинально кивнула, но ответила не сразу.
Леа замолчала.
Потом медленно повернулась к ней.
— Так, стоп.
— Что?
— Ты вообще меня не слушаешь.
— Слушаю.
— Нет, не слушаешь. Я сейчас специально сказала "твой Кими", чтобы проверить, жива ли ты, и ты вообще не отреагировала.
Изабель отвела взгляд к зеркалу.
— Я просто устала.
— Ага. Конечно. А я, видимо, просто по своей воле примеряю пиджаки в этом аду.
Изабель всё-таки улыбнулась.
— Ты правда по своей воле примеряешь пиджаки в этом аду.
— Да, но не настолько.
Леа посмотрела на неё ещё секунду дольше, чем нужно, но дальше не полезла. И именно это было в ней самым ценным: она всегда замечала быстро, но давить начинала только тогда, когда понимала, что момент действительно пришёл.
Они пошли дальше.
Дальше разговор ушёл в более безопасную сторону — насколько в их мире вообще существовали безопасные темы.
Леа рассказывала про свою подготовку, про Ф1 академию, про то, как её бесит, что люди всё ещё умеют смотреть на девушек в автоспорте либо как на красивую дополнительную рамку, либо как на обязанность кого-то вдохновлять.
— Мне позавчера один журналист на полном серьёзе задал вопрос, что я чувствую как пример для подражания, — сказала она.
— И что ты ответила?
— Что это огромная честь, ответственность и прочее дежурное прекраснодушие.
— А на самом деле?
— А на самом деле я чувствую, что хочу, чтобы меня хоть раз спросили про шины раньше, чем про символическое значение моего существования.
Изабель тихо рассмеялась.
— Ты ужасно это сказала бы вживую.
— Нет. Вживую я очень профессиональная.
— Не верю.
— И правильно.
Они ещё гуляли. Заглянули в книжный. Потом в ещё один магазин, уже без энтузиазма. Потом просто шли по улице, медленнее, чем раньше, потому что ноги устали, а день начал оседать. Пакеты резали пальцы. Город шумел вокруг уже не бодро, а густо. У Изабель вдруг появилось странное чувство, что это — самая нормальная усталость за последние недели. Не та, после которой тебе хочется молчать в темноте и смотреть в экран. А та, которая приходит от ходьбы, людей, кофе, одежды, разговоров и обычной жизни.
Ближе к вечеру Леа первой озвучила то, что обе уже давно хотели.
— Всё. Я больше не могу выглядеть как социально адаптированный человек. Либо мы сейчас покупаем вино и идём домой, либо я начинаю кусать людей в очереди.
— Ты и так уже близка к этому состоянию.
— Именно. Значит, пора спасать общество.
Они зашли в маленький магазин у боковой улицы, взяли бутылку красного, сыр, хлеб, ещё какую-то ерунду, без которой в такие вечера почему-то всегда кажется, что чего-то не хватает. До квартиры Леа добрались почти молча — обе уставшие, обе уже в том хорошем состоянии, когда у разговора снимается верхний слой бодрости.
Дома всё сразу стало проще.
Обувь в сторону. Пакеты на пол. Куртки через спинку стула. Тишина не как пустота, а как разрешение.
Леа включила свет на кухне, открыла вино и крикнула:
— Если ты сейчас скажешь, что пьёшь только один бокал, я перестану уважать твоё чувство момента.
— Я вообще-то взрослая женщина.
— Именно. Веди себя соответственно.
Изабель взяла бокал из её руки и впервые за день почувствовала, как тело действительно начинает отпускать.
Они устроились в гостиной — не идеально, не красиво, а так, как устраиваются люди, которым уже всё равно. Леа села на пол, опираясь спиной на диван. Изабель забралась с ногами на диван, поджав их под себя. На столике стояло вино, сыр, пакеты с сегодняшними покупками, которые никто уже не собирался разбирать прямо сейчас.
Сначала разговор снова шёл легко.
Они обсудили купленные вещи, ужасную юбку, которую Леа зачем-то всё-таки взяла, одного общего знакомого, который третий месяц жил в соцсетях жизнью человека, пережившего личное просветление, и именно поэтому выглядел особенно невыносимо. Потом — новости. FIA. Майами. Обновления. Кто что обещает. Кто что наверняка не успеет. Кто слишком громко уверен в себе для человека, чья машина последние недели живёт на одном хорошем воспоминании.
И только потом Леа, крутя бокал в пальцах, сказала:
— Ладно. Вернёмся туда, где ты сегодня начала делать вид, что у тебя внезапно испортился слух.
Изабель посмотрела на неё поверх бокала.
— Куда именно?
— К Кими.
Изабель сделала глоток, чтобы выиграть секунду.
— Что с ним?
Леа медленно подняла глаза.
— Ты сейчас серьёзно?
— Абсолютно.
— Иззи.
— Что?
— Днём я сказала, что он теперь везде, и ты выглядела так, будто мысленно находишься в каком-то другом разговоре. Причём очень неприятном.
Изабель отвела взгляд к окну.
Снаружи уже было почти темно. Лондон за стеклом не умолкал до конца — машины, редкие голоса, свет окон напротив, — но в квартире всё равно было ощущение замкнутого, почти защищённого пространства, в котором ложь звучит громче, чем обычно.
— У нас был сложный день в Японии, — сказала она.
— Это версия для внешнего пользования, — спокойно сказала Леа. — А теперь давай человеческую.
Изабель невольно усмехнулась.
— Ты сегодня очень щедра на формулировки.
— Нет. Я просто уже два часа жду, когда ты перестанешь делать вид, что с тобой всё в порядке.
Изабель молчала.
Леа не шевелилась. Не торопила. Просто смотрела на неё тем внимательным, почти жестоким взглядом близкого человека, который уже понял, где болит, но не собирается тыкать туда без необходимости.
— Я не знаю, что именно произошло, — сказала Изабель наконец.
— Уже лучше.
— Нет, правда. Я не понимаю, как это назвать.
— Ну попробуй.
Изабель провела пальцем по краю бокала.
— Это не была... нормальная ссора.
— А какая?
— Такая, после которой ты не можешь решить, стало между вами хуже или просто честнее.
Леа слегка приподняла брови.
— О, вот это уже нехорошо.
Изабель закрыла глаза на секунду.
И почти сразу перед ней всплыл не разговор даже, а ощущение: японское солнце на мокрой ткани командной куртки, лицо Кими после подиума — счастливое, открытое, почти беззащитное после победы — и в ту же секунду дрогнувший телефон в кармане, короткое сообщение, возвращающее её в кадр, где Олли выбирается из разбитой машины и слишком медленно переносит вес на правую ногу.
— После гонки всё было как-то неправильно, — сказала она тише. — Он был счастлив. По-настоящему. А я...
— А ты?
Изабель открыла глаза.
— А я не могла быть с ним там целиком.
Леа не перебила.
— Потому что Олли разбился, — договорила Изабель. — И я видела, как он вылезает. Я видела, что он хромает. И всё, что было потом, уже шло не отдельно от этого.
Тишина после этих слов получилась тяжёлой, но не страшной. Скорее такой, в которой наконец перестаёт быть нужно притворяться.
Леа поставила бокал на пол рядом с собой.
— Он это понял?
— Да.
— И?
Изабель невесело усмехнулась.
— И, кажется, его это очень задело.
— Что именно?
— Что в тот самый момент я не была только с ним.
Леа выдохнула сквозь зубы.
— Чёрт.
— Угу.
— И что он сказал?
Изабель не ответила сразу.
Память подбросила его слова слишком ясно. Я просто не понимаю, где ты. Потом — уже позже, в коридоре: мне, видимо, уже не всё равно, где ты в такие моменты.
Она сжала пальцы на ножке бокала.
— Ничего ужасного, — сказала она. — И в этом, наверное, всё самое плохое. Было бы проще, если бы он сказал что-нибудь глупое. Или злое. Или хотя бы такое, на что можно нормально обидеться.
— Но?
— Но он сказал честно.
Леа тихо хмыкнула.
— Вот зараза.
Изабель всё-таки улыбнулась.
— Да.
Леа поднялась с пола и села рядом, подобрав под себя ногу.
— И что тебя теперь так держит? — спросила она. — То, что он это почувствовал? Или то, что он вообще сказал это вслух?
Изабель посмотрела на неё.
— Всё.
— Очень удобно.
— Я стараюсь.
Леа усмехнулась, но почти сразу снова посерьёзнела.
— Ты выглядишь не как человек, которого просто задел неловкий разговор.
Изабель отвела взгляд.
— Наверное.
— Нет, не «наверное». Иззи.
— Я не знаю, — сказала она резко и тут же тише повторила: — Правда не знаю.
Это прозвучало хуже, чем ей хотелось. Более растерянно. Более честно. И, может быть, именно поэтому Леа не стала сразу отвечать.
— Хорошо, — сказала она наконец. — Тогда ты не знаешь. Это тоже ответ.
Изабель выдохнула.
— Мне кажется, его задело, что я не выбрала правильно момент.
— То есть?
— То есть я не смогла просто быть счастливой за него. Без всего остального.
Леа повернулась к ней всем корпусом.
— А ты должна была?
Изабель не ответила.
— Нет, серьёзно, — сказала Леа. — Ты это сейчас говоришь так, будто тебе выдали единственный правильный способ прожить тот день, а ты его завалила.
— Это был его день.
— А Олли в этот день не ушёл в стену на трёхстах?
Изабель резко подняла на неё глаза.
— Вот, — спокойно сказала Леа. — Именно.
Изабель поставила бокал на столик чуть резче, чем собиралась.
— Я знаю.
— Нет. Не знаешь. Потому что ты до сих пор говоришь так, будто тебе стыдно, что ты испугалась за Олли.
Изабель замерла.
Эта фраза прошла прямо через неё, без защиты.
Потому что дело было не в том, что Леа попала в точку. Хуже. Она попала в ту часть правды, которую Изабель сама обходила уже две недели, делая вид, что проблема исключительно в конфликте с Кими.
— Мне не стыдно, — сказала она.
Леа посмотрела на неё долгим взглядом.
— Тогда почему ты всё время оправдываешься?
После этих слов в комнате стало совсем тихо.
Изабель опустилась глубже в диван, упёрлась затылком в спинку и закрыла глаза ладонью.
— Потому что если бы всё было проще... — начала она и замолчала.
— Если бы что было проще?
— Если бы Кими был просто пилотом. Если бы Олли был просто другом. Если бы Япония была просто гонкой. Не знаю.
Леа склонила голову набок.
— Ага.
— Не говори это своим мерзким понимающим голосом.
— Почему? Он очень эффективный.
— Именно поэтому.
Леа улыбнулась краем рта.
— Ладно. Тогда без мерзкого голоса. Просто честно: тебя бесит не он.
— Кто?
— Любой из них.
Изабель нахмурилась.
— А что тогда?
Леа пожала плечом.
— То, что это вообще смогло тебя так задеть. И то, что теперь ты не можешь разложить всё по папкам и дальше жить как обычно.
Изабель ничего не сказала.
Потому что это было почти идеально.
Работа помогала ей держаться. База помогала. Графики, совещания, Эдриан, длинные дни — всё это делало её собранной и внешне ровной. Но ни одна из этих вещей не вернула ей прежнего удобного ощущения, что всё внутри можно разнести по разным полкам: вот тут Кими, вот тут Олли, вот тут работа, вот тут Япония, а вот тут просто ты сама, отдельно от всего этого.
Леа налила им ещё вина.
— Скажу тебе очень неприятную вещь, — сказала она.
— Ты сегодня в ударе.
— Это не удар. Это дружба. Так вот. Если бы Кими был тебе безразличен, ты бы не думала о каждом его слове через две недели.
Изабель тихо выдохнула.
— Я знаю.
— Не похоже.
— Нет, правда. Я это понимаю. Просто...
— Просто что?
Изабель посмотрела в окно.
— Просто я не понимаю, что с этим делать.
Леа кивнула почти сразу.
— Вот. Это уже звучит как что-то живое.
— Очень помогает.
— Я не говорила, что помогаю. Я фиксирую масштабы катастрофы.
Изабель всё-таки рассмеялась — коротко, устало, но без усилия.
Они помолчали.
Потом Леа уже мягче спросила:
— А Олли?
Изабель не сразу поняла, что именно слышит в этом вопросе. Не подвох. Не проверку. Просто приглашение не оставлять ещё одну важную часть дня за дверью.
— Что Олли? — сказала она всё равно.
— Ты до сих пор о нём думаешь.
Это не было вопросом.
Изабель опустила взгляд.
— Да.
— Как о нём или как об аварии?
Она задумалась по-настоящему.
— Сначала как об аварии, — сказала она. — Потом... уже не только.
Леа не двинулась.
— Он писал мне нормально. Шутил. Как обычно. И всё равно после Японии каждый раз, когда я вижу его имя, я сначала вспоминаю не его. А ту машину у стены.
— Это нормально.
— Знаю.
— Нет, опять не знаешь, — спокойно сказала Леа. — Ты всё время пытаешься быть аккуратнее, чем нужно. Как будто если ты слишком сильно испугаешься за одного, это сразу станет предательством по отношению к другому.
Изабель посмотрела на неё с лёгким раздражением, но без настоящей злости.
— Ты сегодня решила меня добить?
— Нет. Я решила, что ты уже достаточно устала, чтобы наконец не врать.
И снова — тишина.
Изабель провела ладонью по лицу.
Она устала не от дня. Не от шопинга. Не от Лондона. А от того, как долго пыталась быть аккуратной даже внутри собственной головы. Как будто если очень правильно подбирать формулировки, то чувства тоже станут безопаснее.
— И что теперь? — спросила она наконец.
Леа посмотрела на неё с выражением почти оскорблённого достоинства.
— Почему вы все думаете, что у меня есть финальный мудрый вывод?
— Потому что ты говоришь так, будто он есть.
— Это стиль. Не содержание.
Изабель хмыкнула.
Леа отпила вина и уже тише добавила:
— Ничего теперь. Ты просто перестаёшь делать вид, что это мелочь. Вот и всё.
— И это должно помочь?
— Хотя бы исчезнет ощущение, что ты сама себя газлайтишь.
— Очень романтично.
— Я реалистка.
Изабель откинулась на спинку дивана и впервые за весь вечер почувствовала не облегчение даже, а что-то более редкое — чуть меньшую внутреннюю ложь.
Не ясность.
До ясности было ещё далеко.
Она всё ещё не знала, что именно у неё с Кими. Не знала, как с ним разговаривать дальше. Не знала, где в этой истории заканчивается работа и начинается то, для чего у неё всё ещё не было нормального имени. И не знала, как держать рядом с этим Олли — не как проблему, не как символ Японии, а как живого человека, за которого ей до сих пор было страшно сильнее, чем хотелось бы признавать.
Но, по крайней мере, теперь всё это существовало не только у неё внутри.
Леа потянулась за пледом, устроилась удобнее и сказала:
— Ладно. А теперь действительно важный вопрос.
— Какой?
— Ту странную юбку мы завтра возвращаем или ты всё-таки собираешься однажды испортить кому-нибудь настроение своим видом?
Изабель уставилась на неё секунду, потом рассмеялась — уже без остаточной защиты.
— Ты невозможна.
— Да, — спокойно согласилась Леа. — И именно поэтому ты меня любишь.
Изабель ничего не ответила.
Только взяла свой бокал снова и посмотрела в окно, за которым уже окончательно стемнело.
Гонок не было ещё две недели.
Но Формула-1, как и всегда, всё равно никуда не делась.
Просто теперь она существовала не в шуме моторов, а в людях. В их памяти. В заголовках. В сообщениях. В том, что они не успели сказать друг другу в Японии. И в том, что теперь, кажется, придётся учиться говорить без трассы, без шлемов и без права всё списать на скорость.