Глава 16. Воскресенье
Воскресенье началось неправильно.
Не плохо — именно неправильно. Как будто кто-то сдвинул весь день на полтона в сторону ещё до того, как машины вообще выехали на стартовую решётку. Сначала пришла новость о задержке. Десять минут. Барьеры после тяжёлой аварии в гонке поддержки ещё приводили в порядок, и паддок, уже собранный в узкую сухую готовность гоночного дня, внезапно получил лишние десять минут на то, чтобы думать.
Это всегда хуже всего.
Иззи стояла у командного мостика и смотрела, как механики двигаются чуть быстрее обычного, словно можно было задавить чужую нервозность точностью собственных рук. В таких паузах всё становится слышнее: шаги, шорох наушников, короткие реплики инженеров, стук колесных пистолетов где-то дальше по пит-лейну, собственное сердце, которое вдруг начинает напоминать о себе слишком явно.
Кими на стартовой решётке выглядел спокойно.
Не расслабленно — спокойно. В шлеме это всегда считывалось по телу: по плечам, по тому, как он стоял у машины, как кивал инженеру, как не делал ни одного лишнего движения. После Китая вокруг него стало больше камер, больше ожиданий, больше людей, которые хотели первым увидеть в нём либо новую звезду, либо первую трещину. Но перед стартом всё это исчезало. Оставался только пилот и очень короткий коридор времени между огнями и первым поворотом.
Джордж выглядел суше.
Вчерашняя суббота никуда не делась. Второе место на стартовой решётке — это всегда красиво для внешнего мира и почти всегда раздражающе для пилота, который знает, где именно у него из рук ушла возможность быть первым. Но снаружи это не читалось. Он уже был в работе. Уже там, где эмоции не отменяются, но откладываются.
Огни погасли.
И всё пошло не так.
Иззи увидела это почти сразу — ещё прежде, чем успела услышать первую реплику по радио. Машина Кими дёрнулась не так, как должна была. Слишком резко, потом слишком вяло, и к первому повороту он уже был не там, где должен был быть человек с поула.
В наушниках прозвучали первые короткие рабочие голоса.
Позиции. Разрывы. Темп. Ничего лишнего.
Но всё уже было ясно.
Старт он испортил.
На первом круге Пиастри вышел вперёд, Джордж зацепился за гонку именно там, где и должен был — в зоне, где ещё можно бороться за победу. Кими откатился назад, глубже, чем кто-либо в Mercedes хотел бы увидеть даже в худшем прогнозе. Шестое место. Всё, что вчера выглядело историей идеальной субботы, за несколько секунд превратилось в совсем другую задачу.
Тото ничего не сказал.
Только один раз коротко посмотрел на экран, потом на данные старта и отвёл взгляд.
Софи, стоявшая рядом с Иззи, выдохнула через нос.
— Ну конечно, — сказала она тихо.
Иззи ничего не ответила.
Потому что отвечать было нечего.
Первые круги прошли в том странном, почти жестоком ритме, который бывает только по воскресеньям. Кажется, что всё происходит одновременно — борьба, расчёты, разговоры, сектора, деградация, энергия, темп лидеров — а на деле вся жизнь сужается до двух или трёх нитей, которые команда не имеет права потерять.
Пиастри впереди выглядел уверенно. Не уезжал, но и не давал Джорджу повода почувствовать, что может взять его сразу. Джордж держался рядом, в зоне давления, и Иззи очень быстро поняла: это не та гонка, где он просто едет вторым и ждёт чуда. Это гонка, где при правильном развитии он реально может выиграть.
Кими тем временем методично возвращался в жизнь.
Не вспышкой. Не героическим обгоном на глазах у всех. Именно так, как он чаще всего делал всё лучшее — круг за кругом, секция за секцией, не тратя лишнего. Его голос по радио был удивительно спокойным для человека, который только что испортил старт своей второй подряд гонки, где у него был настоящий шанс. Это даже раздражало. Иззи ловила себя на том, что ей от этого чуть легче, и тут же злилась на себя за эту мысль.
— Темп есть, — сказал один из инженеров.
— Я вижу, — ответила она.
— Если не убьём его стратегией, вернётся.
— Очень обнадёживает формулировка.
Но он был прав.
Кими возвращался.
К двадцатому кругу всё начало сужаться до той части гонки, где ошибку уже нельзя списать на старт, нервы или первый отрезок. Дальше начинается чистая математика остановок, и иногда именно там у воскресенья появляется свой характер.
— Боксы на этом круге, — прозвучало в наушниках Джорджа.
Круг двадцать первый.
Решение было логичным. Ранним, но логичным. Иззи видела это по графикам и всё равно почувствовала тот короткий внутренний укол, который возникает всегда, когда команда делает шаг раньше других. В такие секунды ты либо переворачиваешь гонку, либо открываешь дверь, через которую потом войдёт чужая удача.
Джордж заехал.
Остановка прошла чисто.
Машина вылетела обратно на трассу.
И почти сразу всё взорвалось.
Сначала это выглядело как чужой хаос на одном из экранов. Потом картинка переключилась, и Иззи увидела Haas Олли уже не как машину, а как скомканный удар у поворота Ложки. Всё произошло быстро, слишком быстро, как почти всегда бывает на большой скорости: одна машина впереди внезапно медленнее, чем должна быть; огромная разница темпа; резкий уход; трава; стена.
У кого-то рядом вырвалось короткое ругательство.
В наушниках одновременно заговорили несколько голосов.
Иззи не сразу поняла, что перестала дышать нормально.
На повторе было видно, как он выбирается из машины.
Не сразу.
Потом — как встаёт.
И как тут же переносит вес неравномерно, цепляясь за маршалов, потому что правая нога не держит его так, как должна.
Вот это и ударило по-настоящему.
Не сам контакт со стеной. Не цифры. Не осознание, что там было больше трёхсот.
А вот это движение — слишком человеческое, слишком хрупкое после всей этой скорости.
— Машина безопасности, — сказали в наушниках.
И день перевернулся второй раз.
Пит-лейн ожил мгновенно. То, что секунду назад было страхом, стало одновременно ещё и стратегическим окном. Именно за это Иззи иногда ненавидела Формулу-1 почти физически: за то, как быстро она заставляет человека держать в голове две истины, которые не должны существовать рядом. Олли только что мог переломать себе всё. И в ту же секунду машина безопасности открывала Кими бесплатную остановку.
— Box, box, box.
Кими нырнул в пит-лейн.
Остановка.
Выезд.
Лидер.
Так быстро.
Так грязно по эмоции.
Так идеально по гонке.
Иззи не успела даже выдохнуть после первой волны страха, как в наушниках рванул голос Джорджа — неразборчиво на секунду, слишком зло, слишком живо, с той сдержанной яростью, которая всегда звучит хуже крика. Не потому что он драматизировал. Наоборот — потому что все в команде и без объяснений понимали, что это значит. Он уже остановился. Он уже отдал позицию трассе. И теперь остальные получили то, чего у него больше не было: бесплатную остановку, чистое окно, новую гонку.
Никто ему не возразил.
Да и что тут можно было сказать?
После машины безопасности гонка стала другой.
Кими впереди. Пиастри за ним. Остальные выстраиваются заново. Джорджу нужно не просто возвращаться — ему теперь нужно возвращаться в мир, который уже обошёлся с ним несправедливо и не собирается на этом останавливаться.
Рестарт получился чистым.
А дальше стало видно то, что потом всегда теряется за разговорами про удачу с нейтрализацией.
Кими был действительно быстр.
Не «достаточно быстр, чтобы удержаться». Не «везуч достаточно, чтобы не потерять». По-настоящему быстр. Машина на втором отрезке ожила так, как и должна была ожить у него ещё со старта, и теперь он наконец ехал не в погоне за чужим днём, а внутри своего собственного. Разрыв начал расти. Пиастри держался, но не подходил ближе. Чистый воздух работал. Темп работал. Воскресенье наконец начало складываться для него целиком.
У Джорджа всё стало хуже.
После рестарта он потерял ещё время, ещё позиции, потом снова начал отыгрывать, но уже слишком поздно, уже в другом ритме, уже с ощущением, что эта гонка успела отвернуться от него в тот единственный момент, когда ей было достаточно просто промолчать. Леклер остался впереди. Подиум ушёл. На экранах всё это выглядело аккуратно и почти спокойно. Внутри команды — совсем иначе.
Иззи работала.
Смотрела в цифры.
Отвечала на короткие вопросы.
Слушала радио.
И всё равно раз за разом возвращалась взглядом к экрану, где до этого показывали Олли.
Когда стало можно, когда первая волна послестартового и послесейфти-карного безумия наконец чуть спала, она достала телефон и быстро набрала:
Все нормально? Ты как?
Сообщение ушло.
Ответа не было.
Она убрала телефон обратно и сразу же почувствовала себя виноватой — будто в этот день вообще ещё оставалось свободное место для вины.
Финиш наступил почти неожиданно.
Не потому что гонка была короткой. Просто когда весь день проживаешь внутри чужого темпа, времени, разрывов и тревоги, последний круг всегда приходит чуть внезапно.
Кими пересёк линию первым.
Иззи услышала его голос по радио — уже другой, не такой, как в начале гонки, и не такой, как на первом отрезке. В нём не было красивой формулировки для истории. Была только чистая, почти мальчишеская радость человека, который сам ещё не до конца понимает, насколько большим получился этот день. Благодарность команде. Удивление. Восторг. То редкое состояние, когда победа звучит не отполированно, а живо.
Кто-то хлопнул рядом.
Кто-то коротко рассмеялся.
Тото уже двигался быстрее, чем обычно, и это всегда значило одно и то же: он счастлив.
Иззи смотрела на экран, где Кими ехал по остывочному кругу, и чувствовала сразу слишком много вещей.
Радость — да.
Облегчение — да.
Гордость — безусловно.
И всё это не отменяло второй, неприятной нити, которая не давала ей прожить момент так чисто, как он, наверное, того заслуживал.
Олли всё ещё не ответил.
Потом началась обычная послегоночная реальность, в которой ничего не бывает обычным: встреча машины, шум команды, короткие объятия, кто-то уже бежит к подиуму, кто-то к инженерам, кто-то к телевизионщикам, кто-то просто стоит и улыбается в пространство, будто ему тоже нужно несколько секунд, чтобы догнать смысл происходящего.
Кими, вылезая из машины, выглядел почти оглушённым.
Счастливым.
Усталым.
Слишком молодым для того, как тяжело достаются такие победы.
Иззи оказалась рядом, когда он уже снимал шлем. Он увидел её сразу и улыбнулся — открыто, без защиты, так, как в паддоке он делал это очень редко. И именно от этого ей стало ещё хуже за ту часть себя, которая всё ещё прислушивалась не к нему, а к молчанию телефона в кармане.
— Ты это сделал, — сказала она.
Голос прозвучал нормально.
Почти.
Он всё ещё тяжело дышал после гонки, но в глазах уже было это слишком яркое, почти неверящее счастье.
— Да, — ответил он и коротко, нервно рассмеялся. — Кажется, да.
Ему уже нужно было идти дальше — на обязательные процедуры, к весам, к прессе, на подиум, туда, где победа превращается в то, что можно показать миру. Иззи коснулась его предплечья лишь на секунду.
— Хорошая работа, — сказала она.
— Хорошая стратегия, — ответил он почти сразу.
И вот это было хуже всего.
Потому что он был искренен.
Подиум прошёл в шуме, цвете, воде и шампанском. Команда орала так, как всегда орёт в такие моменты, будто сама громкость может удержать секунду подольше. Потом были фотографии. Ещё одна волна поздравлений. Ещё один круг обязательной радости, где тебя снова обливают, снова хлопают по плечам, снова тянут в кадр.
Когда всё это немного осело, телефон Иззи наконец завибрировал.
Она почти дёрнулась.
Сообщение от Олли.
Более-менее нормально. Колено разбил, хромаю очень убедительно. Ещё на осмотре, но жить буду.
Иззи прикрыла глаза на секунду.
Только на секунду.
Потом снова открыла сообщение и перечитала его ещё раз, будто от этого слово жить могло стать весомее.
— Он ответил?
Голос Кими прозвучал рядом так неожиданно, что она почти вздрогнула.
Он уже был после подиума, после шампанского, после той обязательной части счастья, которую приходится проживать на виду у всех. Волосы мокрые, куртка распахнута, лицо всё ещё светится этим безошибочным послепобедным светом, который бывает только у человека, выигравшего гонку.
Но в глазах, когда он смотрел на неё, уже было и что-то ещё.
Она не стала делать вид, что не поняла, о ком речь.
— Да, — сказала Иззи. — Он на осмотре. Колено сильно ушиб, но, похоже, без чего-то серьёзного.
Кими кивнул.
— Хорошо.
И по тому, как он это сказал, Иззи сразу поняла: нет, не хорошо. Точнее, хорошо, что Олли жив и не сломан пополам. Но всё остальное в этой секунде для него уже пошло не так.
Вокруг ещё были люди. Не рядом, но всё же достаточно близко, чтобы не позволять себе лишнего. Кто-то из команды звал Кими к ещё одной фотографии. Кто-то смеялся за спиной. Софи разговаривала с прессой. Тото уже шёл в их сторону, но пока не дошёл.
Кими посмотрел на неё чуть дольше, чем нужно.
— Ты всё это время из-за этого была такая? — спросил он тихо.
Иззи нахмурилась.
— Какая?
Он не ответил сразу. Видимо, сам понял, что вопрос прозвучал хуже, чем должен был.
— Не здесь до конца, — сказал он наконец.
Она посмотрела на него в ответ.
— Кими...
— Нет, я не... — Он коротко выдохнул и провёл рукой по мокрым волосам. — Я не говорю, что ты не рада. Я вижу, что ты рада. Просто...
Он замолчал, и вот это недосказанное вдруг задело её сильнее, чем любая прямая фраза.
— Просто что?
— Просто в такие моменты я иногда не понимаю, где ты.
Тото уже был в нескольких метрах. Ещё чуть-чуть — и этот разговор перестанет быть возможным.
Иззи сделала шаг ближе и сказала очень тихо:
— Не здесь.
Он посмотрел на неё так, будто не был уверен, что правильно услышал.
— Что?
— Я не хочу говорить об этом сейчас. Не здесь.
Этого хватило.
Он кивнул. Коротко. Жёстче, чем ей хотелось бы.
— Ладно.
Потом развернулся на голос Тото и уже через секунду снова стал тем, кем от него сейчас требовали быть: победителем, молодым лицом сезона, человеком, которого будут снимать ещё полчаса, даже если он просто повернёт голову к свету.
Конфликт от этого не исчез.
Он просто был отложен.
Позже, уже когда день начал распадаться на более тихие куски, когда основные фотографии закончились, шум немного схлынул, а в коридорах гостевой зоны стало меньше людей, он нашёл её сам.
Иззи стояла у стола с телефоном в руке. Не писала никому — просто держала его так, будто он сам по себе стал слишком тяжёлым.
Кими подошёл без спешки.
Теперь в нём уже почти не осталось той бурной радости первых минут. Только усталость, остаточное счастье и то, что он явно носил в себе с момента их короткого разговора после подиума.
— Сейчас можно? — спросил он.
Она подняла взгляд.
— Да.
Несколько секунд они молчали.
Потом Кими сказал:
— Я не хотел, чтобы это прозвучало так, будто ты не имеешь права переживать за него.
— Но прозвучало именно так.
— Я знаю.
Он засунул руки в карманы куртки и чуть опустил голову, как делал всегда, когда ему не нравилось то, что он сейчас скажет, но промолчать уже поздно.
— Просто это был мой день, — сказал он. — И в какой-то момент мне стало очень видно, что ты всё равно не здесь целиком.
Иззи выдержала паузу.
— Он мог сломать себе шею, Кими.
— Я знаю.
— Нет, — сказала она чуть жёстче. — Ты знаешь это как факт. А я это видела как кадр. Он вылезал из машины и не мог нормально идти.
Кими сжал челюсть и тут же отпустил.
— Я не сказал, что ты не должна была переживать.
— Тогда что ты сказал?
На этот раз он ответил не сразу.
— Что мне в какой-то момент стало обидно, — сказал он честно. — Очень обидно. Потому что я хотел, чтобы в этот момент ты была со мной. А ты была сразу в двух местах, и одно из них было не здесь.
Это попало точно. И именно поэтому Иззи захотелось защищаться ещё сильнее.
— Я была на твоей гонке от старта до финиша.
— Я знаю.
— Я была с тобой в Китае. Я была с тобой вчера. Я была с тобой сегодня, когда ты испортил старт и потом всё равно выиграл.
— Я знаю, — повторил он уже тише. — Я всё это знаю. Но это не отменяет того, что я почувствовал.
Вот это и остановило её.
Потому что в его голосе не было претензии на власть. Не было «ты должна». Было только очень молодое, очень живое разочарование человека, который в день своей большой победы вдруг понял, что чужой страх может оказаться сильнее его счастья.
Иззи провела ладонью по лицу.
— Я не хотела, чтобы это выглядело так.
— А как выглядело?
Она невесело усмехнулась.
— Как будто я плохой стратег и ещё хуже как человек.
— Ты не плохой стратег, — сказал Кими автоматически.
— Спасибо, это трогательно.
Он всё-таки выдохнул что-то похожее на короткий смешок, но сразу снова посерьёзнел.
— Иззи.
Она посмотрела на него.
— Я правда рад, что с ним всё в порядке, — сказал он. — И я не хочу быть тем человеком, который злится из-за этого. Просто я, кажется, не ожидал, что меня это так заденет.
— Потому что?
Он выдержал её взгляд.
— Потому что, видимо, мне уже не всё равно, где ты в такие моменты.
Вот теперь стало тихо по-настоящему.
Не коридорно. Не рабоче. Не как между двумя людьми, которые обсуждают тактику, аварию, команду или чужую гонку.
А по-настоящему.
Иззи почувствовала, как внутри что-то неприятно и слишком быстро сдвигается.
— Это нечестно, — сказала она тихо.
— Почему?
— Потому что ты говоришь это сразу после того, как я весь день пыталась не думать, что другой человек мог серьёзно пострадать.
Он кивнул.
— Да. Наверное, нечестно.
И именно тем, что он не стал спорить, сделал всё ещё хуже.
Она опустила взгляд.
— Я рада за тебя, — сказала она. — По-настоящему. Ты это знаешь?
— Да.
— Сегодня была твоя победа. И ты её заслужил. И старт, и всё остальное — всё равно. Ты её заслужил.
Он молчал.
— Но я не умею по щелчку выключать людей, — продолжила она. — Особенно когда вижу, как один из них уходит в стену на трёхстах.
Кими медленно кивнул.
— Я и не прошу тебя выключать.
— Нет, — сказала Иззи. — Просто ты хочешь, чтобы в правильные моменты я выбирала правильно.
Он посмотрел на неё с тем усталым, почти беспомощным выражением, которое так редко появлялось у него на лице.
— Может быть.
Вот теперь обидно стало уже ей.
Не резко. Не громко. Глубже.
Потому что где-то внутри она понимала: он не просит невозможного. Он просто слишком честно сказал о том, что ей самой было страшно называть.
Иззи выдохнула.
— Мне нужно в номер, — сказала она.
Он не сдвинулся.
Потом всё-таки кивнул.
— Ладно.
Она уже сделала шаг мимо него, когда он тихо сказал:
— Изи.
Она остановилась.
— Что?
— Я не хотел испортить этот день.
Она обернулась.
В коридоре свет был уже мягче, чем днём. Шум доносился издалека. Победа ещё существовала где-то рядом — в разговорах команды, в бутылках шампанского, в телефонах, в статистике, в заголовках, которые уже начинали писать мир проще, чем он был на самом деле.
— Ты и не испортил, — сказала она после паузы. — Просто сделал его настоящим.
Это было не примирение.
Но и не разрыв.
Скорее одна из тех трещин, через которые потом начинает проходить слишком много воздуха.
Она ушла первой.
В телефоне всё ещё лежало сообщение Олли: жить буду.
Где-то за спиной остался Кими — победитель Гран-при Японии, новый лидер чемпионата, человек, который сегодня был счастлив до предела и всё равно сумел почувствовать себя оставленным.
И именно поэтому этот день получился таким, каким и должен быть в Формуле-1.
Большим.
Громким.
Несправедливым.
И слишком человеческим, чтобы уместиться только в победный кубок.