Глава 8. Пятница
Пятница в спринтерский уик-энд всегда казалась Иззи чем-то почти нечестным.
У нормальной пятницы ещё есть право на ошибку. На присматривание. На ту деловую медлительность, в которой команда может позволить себе сомневаться, проверять, сравнивать и только потом делать выводы. У спринта такого права не было. Одна практика — и дальше день уже не спрашивает, готов ли ты. Просто берёт тебя за горло и тянет в квалификацию.
Шанхай просыпался медленно, но внутри Mercedes утро уже давно началось.
Когда Иззи вошла в гараж, там пахло кофе, светом мониторов и той особенной утренней концентрацией, когда никто ещё не говорит громко, но все уже слишком бодры для нормальных людей. Она машинально пригладила волосы, которые всё ещё были чуть влажными после душа, бросила сумку на стул у своего места и на секунду замерла, глядя в экран.
Трасса.
Сектора.
Торможения.
Длинная прямая.
Энергия.
Сцепление.
Одна-единственная практика, после которой уже не будет роскоши что-то спокойно догонять.
Эдриан Коул стоял у центрального стола, опираясь ладонью о край монитора. Выражение лица у него было таким, будто он и без того не спал, а теперь ещё и лично оскорбился существованию спринтов.
— Скажи мне что-нибудь не мерзкое, — сказала Иззи, подходя ближе.
Эдриан не сразу поднял на неё глаза. Сначала только пролистнул график, как будто искал там хоть одну строчку, которую можно было бы назвать доброй.
— У нас быстрая машина, — сказал он наконец.
— Это я знаю.
— Тогда, боюсь, хорошие новости закончились.
Иззи поставила кружку рядом с ноутбуком, наклонилась к экрану и быстро пробежалась глазами по сравнению с Мельбурном. Погода. Температура. Поведение на торможении. Чувствительность к энергии. Ferrari. McLaren. Всё это уже сидело у неё в голове со среды, но утренние цифры делали картину неприятно осязаемой.
— Ferrari? — спросила она, не отрывая взгляда от экрана.
Эдриан коротко выдохнул через нос, как делал всегда, когда ответ ему самому не нравился.
— Ближе, чем в Мельбурне. По крайней мере, если верить бумаге.
Иззи откинулась на спинку кресла и на секунду закрыла глаза.
— Бумага в этом году уже врала нам слишком уверенно.
Уголок его рта дрогнул.
— Согласен. Но, к сожалению, мы всё ещё не выработали полезную привычку её игнорировать.
Она открыла глаза и снова посмотрела в цифры.
Вот это ей в нём и нравилось — даже если он раздражал её в каждой второй рабочей сцене. Эдриан никогда не делал вид, что знает больше, чем знает. И никогда не утешал, если утешение могло стать опаснее правды.
— Что тебе не нравится больше всего? — спросила Иззи.
Он ткнул пальцем в один из участков трассы.
— Вот это торможение после длинной прямой. И вот это. И всё, что начинается потом, если пилот слишком рано решает, что он уже понял машину.
Иззи проследила за его жестом.
— То есть почти весь день.
— Именно.
Он наконец посмотрел на неё. — Шанхай не кажется мне местом, где хочется учиться на ходу в формате спринта.
— У нас нет выбора.
— Знаю. Потому и злюсь.
Она усмехнулась едва заметно.
— Это уже звучит как привязанность.
— Не льсти болиду раньше времени.
Кими появился чуть позже — не рано и не поздно, а в тот самый момент, когда день уже чувствовался достаточно реальным, чтобы всё, сказанное после, начинало иметь вес. За ним, с неизменной внутренней собранностью, шёл Джордж. Разница между ними иногда казалась Иззи почти математической: Джордж всегда выглядел как человек, который проживает уик-энд с запасом воздуха, а Кими — как человек, который дышит глубже просто потому, что живёт ближе к краю.
— По вашим лицам, — сказал Кими, останавливаясь у стола, — я понимаю, что всё либо очень плохо, либо очень интересно.
— И то и другое, — ответил Эдриан.
— Прекрасно.
Кими перевёл взгляд на Иззи.
— Ты сейчас скажешь мне что-нибудь бодрящее?
Она посмотрела на него поверх открытого планшета.
— Да.
Пауза.
— У тебя одна практика.
Он моргнул.
— Это не бодрит.
— Это должно пугать.
— Вот теперь звучишь честно.
Иззи чуть склонила голову, рассматривая его лицо. После Австралии в нём было что-то новое — не зрелость в лоб, не какая-то резкая перемена, а едва заметная прибавка внутренней уверенности. Победа команды и подиум не сделали его другим человеком. Но сделали тем человеком, которого теперь уже нельзя было воспринимать как шумный проект на будущее.
Она подвинула к нему один из экранов.
— Если машина что-то скажет — ты говоришь сразу. Не через круг. Не после сегмента. Не когда уже поздно что-то менять.
Кими опёрся ладонью о край стола и наклонился ближе.
— Что именно я должен услышать раньше вас?
— Что угодно, что не нравится твоему телу раньше, чем это увидят цифры.
Он поднял глаза.
— Это почти красиво.
— Это почти работа.
Рядом Джордж тихо усмехнулся, делая вид, что слишком занят своим планшетом, чтобы по-настоящему слушать.
Эдриан вмешался уже суше:
— Первый сектор. Торможение. Сцепление утром будет хуже, чем вам хочется. Если начнёте геройствовать — мы потеряем день до того, как он успеет начаться.
Кими кивнул, не споря.
— Принял.
И вот это Иззи заметила сразу — не только сам кивок, а то, как легко он его дал. После Австралии у него стало меньше необходимости ломаться об каждую реплику, чтобы доказать, что он и так всё знает. Это не делало его мягче. Просто делало работу между ними чище.
— И ещё, — добавила она, уже тише, но от этого жёстче. — Не пытайся выиграть пятницу в первой практике.
На секунду в его лице мелькнуло то выражение, которое она уже начинала узнавать: он почти готов был перевести всё в шутку, но понял, что ей это действительно важно.
— Ладно, — сказал он просто.
Этого почему-то хватило, чтобы внутри неё что-то встало на место.
Как только началась FP1, весь мир снова сузился до той формы, в которой Иззи жила лучше всего: цифры, голоса, тайминг, секторные дельты, маленькие решения, от которых потом почему-то зависит слишком многое.
Практика прошла быстрее, чем ей хотелось бы даже при всём понимании формата. Спринт не оставляет права привыкнуть к дню — он сразу бросает тебя в него, как в холодную воду.
Mercedes поехали сильно почти с первых серьёзных попыток.
Не так, чтобы у всей команды одновременно вырвался восторг — в этом виде спорта люди давно разучились верить хорошему моментально, — но достаточно ясно, чтобы в гараже изменился ритм дыхания. Джордж собирал трассу очень чисто. Кими был чуть более острым, чуть менее гладким, зато в его круге всегда чувствовалась жизнь. Не безупречность. Именно жизнь. А иногда это опаснее для соперников.
— Джордж хорошо проходит конец второго сектора, — сказал кто-то из инженеров справа.
— А Кими лучше живёт на выходе из поворота, — отозвался Эдриан.
Иззи ничего не сказала. Она и так видела это.
На экране сектора ложились почти успокаивающе. McLaren были рядом. Ferrari — тоже, но не так близко, как хотелось бы красному гаражу. А по мере того как трасса набирала сцепление, Mercedes не проваливались — наоборот, выглядели всё более на своём месте.
На одном из отрезков Кими отозвался первым:
— На входе задняя часть живая, но если перебираю с торможением, начинает дёргаться раньше, чем в Австралии.
Иззи уже вела пальцем по графику.
— Приняла. Чуть мягче первый вход и не открывай всё слишком рано на прямую. Нам сейчас важнее чистый выход, чем красивый разгон в одном месте.
— Хорошо.
Голос у него был ровным. Без раздражения. Без спора. В нём всё отчётливее появлялась та взрослая часть, которую камера не всегда ловит — когда пилот не защищает себя от команды, а действительно работает с ней.
Эдриан, не отрываясь от экрана, сказал тише:
— Он уже лучше слушает машину.
Иззи кивнула.
— И себя тоже.
К концу часа картина уже не требовала украшений. Джордж был первым, Кими вторым. Норрис — третьим, Пиастри четвёртым, Леклер пятым, Хэмилтон шестым. А Олли, что особенно приятно резануло Иззи взглядом по таймингу, держался седьмым на Haas. Это был сильный, чистый, очень убедительный старт пятницы. И он был слишком хорош, чтобы не начать внутренне настораживать.
Когда флаг упал, Иззи не почувствовала радости. Слишком рано. Но зато почувствовала нечто другое — знакомое, трезвое удовлетворение от того, что машина не рассыпалась в чужой конфигурации трассы, не стала капризнее, не растворила Австралию в красивом воспоминании.
Кими вылез из кокпита, снял шлем и ещё с лестницы, как будто не выдержав, спросил:
— Ну?
Иззи смотрела на него секунду дольше, чем требовалось.
— Теперь можно признать, что день существует, — сказала она.
Он фыркнул.
— Ты сегодня удивительно щедрая.
— Не увлекайся.
Он улыбнулся и, спрыгнув на пол, прошёл мимо так близко, что она снова поймала себя на этой странной новой вещи: ей уже не нужно было усилием воли напоминать себе, что он — не просто второй пилот Mercedes, а живой человек с конкретным тембром голоса, конкретным шагом, конкретным способом улыбаться именно тогда, когда ему действительно легче.
И это раздражало её почти так же сильно, как нравилось.
Между практикой и спринт-квалификацией у паддока был свой собственный тип безумия.
Организованного, очень дорогого, одетого в форму и гарнитуры, но всё равно — безумия. Все куда-то шли, говорили на ходу, пили слишком горячий кофе, ловили друг друга за локоть, спорили у экранов, уже прикидывали, что покажут Ferrari, как поведёт себя McLaren, и достаточно ли у Mercedes скорости, чтобы не просто выглядеть хорошо, а забрать день себе.
После такой практики паддок становился ещё громче. Не потому, что все внезапно начинали что-то понимать. Наоборот — потому что после одного хорошего часа каждый считал своим долгом заговорить ещё увереннее.
Иззи стояла у одного из экранов, просматривая быстрые сравнения по секторам, когда Софи снова появилась рядом с телефоном в руке и с тем выражением лица, которое уже само по себе обещало что-то бесполезное и смешное.
— Только не говори, что интернет за ночь стал ещё хуже, — сказала Иззи, не отрываясь от таблиц.
— За ночь? — Софи фыркнула. — За последний час.
Она протянула ей телефон.
На экране был новый пост: Ferrari, крупный план переднего крыла, красная стрелка, три огненных эмодзи и подпись:
Макарено-крыло готово к бою.
Иззи закрыла глаза на секунду.
— Нет, — сказала она, уже смеясь. — Нет, пожалуйста. Они сделали только хуже.
— Я же говорила, — ответила Софи. — Интернет никогда не останавливается на одном унижении.
— Покажи, — раздался голос Кими ещё до того, как она успела убрать телефон.
Он подошёл ближе, заглянул через её плечо, прочитал подпись и сразу тихо выругался себе под нос — не зло, а с тем усталым смехом, который появляется, когда шутка уже слишком прилипла к реальности.
— Всё, — сказал он. — Теперь, если Ferrari поедут быстро, я не смогу воспринимать это как серьёзную техническую угрозу. Только как личное оскорбление от макароны.
— Не макароны, — поправила Иззи. — Макарены. Уважай жанр.
— Это ещё хуже.
И именно в этот момент рядом оказался Олли, как будто в паддоке существовал отдельный закон, по которому он всегда появлялся в самые неудобно удачные секунды.
— Мне уже страшно спрашивать, что у вас, — сказал он, но по лицу было видно: спрашивать он всё равно будет.
Софи молча развернула к нему экран.
Олли прочитал, уставился на подпись и почти сразу рассмеялся — коротко, с наклоном головы, будто всё ещё надеялся, что мозг в последний момент найдёт в этом что-то менее абсурдное.
— Нет, всё, — сказал он. — Я официально снимаю с себя ответственность за любое серьёзное выражение лица в присутствии Ferrari до конца уик-энда.
— Поздно, — сказал Кими. — Ты уже проиграл.
— Неправда. Я ещё держусь.
— Нет, — вмешалась Иззи. — Ты сломался на слове "готово к бою".
Олли провёл ладонью по лицу, всё ещё улыбаясь.
— Потому что это звучит так, будто они везут не аэродинамическую новинку, а какую-то танцевальную группу из ада.
Этого хватило.
Кими рассмеялся первым — уже открыто, без попытки держать лицо. Иззи уткнулась лбом почти в край экрана, потому что в смеющемся состоянии читать слово макарено-крыло становилось невозможно. Даже Софи, при всей её профессиональной стойкости, отвернулась с тем видом, будто на секунду проиграла человечеству.
— Я вас ненавижу, — выдохнула Иззи сквозь смех.
— Нет, — сказал Кими, качая головой. — Самое ужасное будет, если после всего этого на брифинге нам придётся сидеть с серьёзными лицами и говорить что-то вроде: "похоже, макарено-крыло работает в быстром первом секторе".
Олли согнулся пополам.
— Всё. Всё. Я не выживу.
— А ты представь, — продолжил Кими уже почти с наслаждением, — что Эдриан будет объяснять это Тото.
— Нет, — сказала Иззи, уже едва дыша от смеха. — Нет, не трогай Эдриана, он нам нужен живым.
— Поздно, — сказала Софи. — Я уже мысленно вижу его лицо.
Как назло, именно в этот момент мимо них действительно прошёл Эдриан. Он посмотрел сначала на всех четверых, потом на телефон в руке Софи, потом на совершенно непрофессиональные лица команды Mercedes и остановился с тем медленным подозрением, которое в нём всегда выглядело особенно выразительно.
— Я даже не хочу знать, — сказал он.
— Уже хочешь, — ответила Иззи и протянула ему телефон.
Эдриан прочитал подпись. Молча. Без улыбки. Без реакции.
Потом очень медленно поднял взгляд.
— Если эта штука завтра окажется быстрой, — сказал он, — я увольняюсь из спорта.
— Лжец, — сказала Иззи.
— Согласен, — сухо ответил он. — Но мне нужно было что-то драматичное.
Это было уже слишком.
Смех снова прошёл по ним волной — не громкий, не детский, но тот самый, редкий, когда усталость, недосып, хорошие результаты и слишком абсурдная деталь вдруг на минуту делают людей просто людьми.
Именно такие минуты потом почему-то помнились лучше, чем должны были.
Потому что они всегда длились недолго.
Софи первая вернулась в рабочий режим. Она убрала телефон и с наигранной суровостью посмотрела на всех сразу.
— Всё. Хватит. Ещё пять минут — и вам обратно быть серьёзными, собранными и недоступными для шуток про макарены.
— Это невозможно, — сказал Олли.
— Для тебя — вероятно, — ответила она.
Кими всё ещё улыбался, чуть опустив голову, будто пытался собрать лицо обратно.
— Если мы сегодня возьмём первый ряд, — сказал он, глядя куда-то между Иззи и экраном, — я всё равно буду думать, что Ferrari проиграли макароне.
— Нет, — сказала Иззи, уже приходя в себя. — Если мы сегодня возьмём первый ряд, то завтра это будет самая опасная макарона в паддоке.
Он посмотрел на неё и усмехнулся — быстро, живо, почти слишком довольно.
— Вот. Это уже звучит как правильный настрой.
Олли покачал головой.
— Я вас оставлю. Мне ещё нужно дожить до своей сессии, не умерев от второго приступа смеха.
— Удачи, — сказала Иззи.
— Она мне понадобится, если Ferrari правда поедут.
Он ушёл, всё ещё улыбаясь, и лёгкость, которую оставил после себя этот короткий разговор, ещё секунду держалась в воздухе, прежде чем паддок снова затянул её в привычный ритм.
Иззи посмотрела на экран, потом на Кими, потом на уже собравшегося обратно в строгость Эдриана и вдруг почувствовала, как странно хорошо ей от этой минуты.
Не потому, что мир стал проще.
А потому, что даже здесь, в этом шуме, спешке, цифрах и ожидании, у них ещё оставалось место на смех.
И именно это, как назло, делало всё остальное чуть опаснее.
Спринт-квалификация началась с того особенного вида тишины, который возможен только в гараже за несколько минут до выезда.
Снаружи шум.
Внутри — почти хирургическая собранность.
Иззи сидела на стенке, перед ней снова были тайминг, сектора, энергия, трафик и огромная, очень хрупкая пятница, которая могла стать почти идеальной — а могла испортиться о какой-нибудь глупый миллиметр.
Mercedes выглядели сильно сразу. Не только по протоколу — по тому, как ехала машина, как не сопротивлялась, как позволяла Джорджу быть максимально чистым, а Кими — максимально живым. Ferrari держались в игре. McLaren тоже. Олли на Haas снова выглядел лучше, чем ждали те, кто всё ещё считал его просто приятной историей молодого британца.
— Энергия чистая, — сказал Эдриан. — Если не влипнет в трафик, у него будет хороший конец круга.
— Не давай ему открываться слишком рано на прямой, — ответила Иззи. — Пусть забирает это ближе к концу.
Эдриан кивнул и уже передал нужное.
SQ1, потом SQ2 — день всё глубже стягивался в тугой, почти болезненный узел. Расселл был очень силён. Кими — рядом. Вопрос уже звучал не "будут ли Mercedes в борьбе", а "насколько далеко они уедут впереди остальных".
Потом случился Норрис.
Это не было громкой катастрофой. Даже не тем эпизодом, который зрители сразу понимают как угрозу целому дню. Но в паддоке некоторые вещи слышны прежде, чем становятся видны. По чужой интонации. По тому, как меняется лицо инженера. По тому, как у кого-то за спиной резко затихает голос.
— Что? — спросила Иззи, ещё не видя повтора.
Эдриан уже всматривался в экран.
— Выпуск под Норриса.
Вот и всё.
Всего три слова. И весь почти идеальный день на секунду стал хрупким.
Когда Кими вернулся в гараж, снял шлем и поймал первое же выражение лица Эдриана, он понял достаточно.
— Насколько плохо? — спросил он сразу.
Не раздражённо. Не оправдываясь. Просто слишком прямо для человека, который уже чувствует, что день может дать трещину.
Эдриан не ответил сразу. Повтор как раз шёл по кругу снова.
— Судьи смотрят.
Кими провёл рукой по волосам, оставив их ещё более растрёпанными, и отвёл взгляд на экран. На секунду Иззи увидела в нём то, что не видели бы камеры: не страх, нет — почти физическое раздражение на себя за сам факт, что после такого темпа ему теперь приходится стоять и ждать чужого решения.
— Я не видел его так близко, — сказал он после короткой паузы.
Это было сказано не как защита. Как факт.
Иззи в этот момент ненавидела Формулу-1 особенно сильно. Не за скорость, не за нервы — к этому она давно привыкла. А за то, как быстро этот спорт умеет отравить почти идеальный день. Всего одной секундой. Одним выпуском. Одним чужим взглядом в нужный момент.
— СМИ уже начали это поднимать, — сказала Софи, появляясь у края их маленького рабочего пространства с телефоном в руке. В голосе у неё не было паники, но и обычной иронии не было тоже. — Пишут про возможный штраф.
— Конечно пишут, — сухо сказал Эдриан.
Кими коротко выдохнул и опустил голову. Не капитуляция. Просто тот редкий момент, когда даже у очень молодого, очень живого пилота не остаётся мгновенной шутки, чтобы прикрыться от происходящего.
Иззи смотрела на повтор и чувствовала, как внутри растёт тупое, злое ожидание. Она не любила такие минуты. Их нельзя ускорить. Нельзя передумать. Нельзя красиво разложить на причины и последствия. Можно только стоять рядом с человеком и надеяться, что чужое решение не сожрёт весь день раньше времени.
Джордж, уже выбравшийся из своей машины, подошёл ближе, быстро оценил лица и спросил только:
— Смотрят?
— Да, — сказала Иззи.
Он коротко кивнул, хлопнул Кими по плечу и бросил:
— Спокойно.
Потом, уже отходя, добавил: — Не дам тебе испортить мой поул чужой глупостью.
Это было грубо ровно настолько, чтобы сработать. Уголок рта Кими дрогнул, и Иззи почти физически почувствовала, как напряжение чуть сдвинулось.
Но отпускать всё равно было рано.
Когда решение наконец пришло, она сначала не поняла, что именно читает. Так всегда бывает с очень ожидаемыми вещами — мозг сначала видит буквы, а уже потом смысл.
Дальнейших мер не последует.
Штрафа не будет.
На долю секунды в гараже всё стало тише.
А потом все одновременно выдохнули.
Не счастливо. Именно с облегчением.
Кими опёрся ладонями о край стола и наклонил голову, будто только теперь позволил себе отпустить это из тела.
Софи закрыла глаза на секунду.
Эдриан только кивнул, но в голосе его впервые за последние двадцать минут появилась нормальная температура:
— Всё. Забрали день назад.
Кими поднял взгляд на Иззи. Усталый, чуть темнее, чем утром, но снова живой.
— Ты сейчас будешь делать вид, что вообще не волновалась? — спросил он.
Иззи посмотрела на него и даже не попыталась спрятаться за сухость.
— Нет, — сказала она. — Сегодня не буду.
Он усмехнулся. Медленно. Почти благодарно.
— Это приятно слышать.
— Не привыкай.
— Поздно, — ответил он, и в этом "поздно" снова было слишком много его самого — живого, молодого, не до конца умеющего скрывать, насколько сильно на него всё это действует.
SQ3 дальше пошла уже как надо. Расселл собрал круг великолепно и взял поул спринта. Кими остался вторым. Норрис — третьим. Олли — девятым. С точки зрения протокола день был почти безупречным для Mercedes и очень хорошим для Haas. С точки зрения прожитого внутри — куда сложнее, а значит и значимее.
Когда всё закончилось, Иззи почувствовала не триумф, а ту сложную смесь усталости и тихого удовлетворения, которая всегда приходит после избегнутой беды. Не только потому, что машина быстрая. А потому что день пытался сломаться — и всё же не сломался.
К вечеру паддок стал мягче по свету, но не по сути.
Пятница в спринтерский уик-энд не отпускает по-настоящему, даже если результаты у тебя хорошие. Просто меняет тон. Громкий нерв уходит, остаётся усталость, в которой всё важное становится чуть ближе к поверхности.
Когда Софи сказала, что команда хочет снять короткий вечерний контент на трассе, первой реакцией Иззи было очень искреннее:
— Нет.
Софи скрестила руки на груди и посмотрела на неё как человек, который не воспринимает слово "нет" как часть языка.
— Да.
— Я устала.
— Именно поэтому это будет смешно.
— Это ужасная логика.
— Это корпоративная логика, — сказала Софи. — Она хуже.
И вот так, почти без права на сопротивление, Иззи оказалась на трассе с GoPro в руке, рядом с двумя самокатами, Кими и Эдрианом, который стоял с таким лицом, будто всё ещё надеялся, что это коллективная галлюцинация и он вот-вот проснётся в нормальной пятнице.
— Напомните мне, почему я здесь, — сказала Иззи.
— Потому что ты умеешь бегать, — ответил Эдриан.
— А ты?
— Потому что я слишком давно работаю в Формуле-1, чтобы суметь отказаться, когда люди хотят странного.
Кими уже стоял одной ногой на самокате и выглядел до смешного довольным человеком, у которого внезапно отняли взрослость на ближайшие десять минут.
— А я здесь, — сказал он, — потому что наконец дождался дня, когда мне официально разрешили вести себя на трассе как идиоту.
— Тебе никогда не нужно официальное разрешение, — отозвалась Иззи.
— Вот это сейчас было обидно.
— И заслуженно, — добавил Эдриан.
Они стартовали с лёгким хаосом.
Сначала Иззи бежала рядом и снимала, как Кими и Эдриан, оба на самокатах, несутся по трассе с тем типом энергии, который бывает у людей только после очень длинного дня, когда усталость уже перестаёт делать тебя серьёзным и, наоборот, делает смех легче и громче.
— Если я упаду, — крикнул Эдриан через плечо, — ты не имеешь права использовать это в монтаже!
— Это будет главный кадр! — крикнула Иззи, стараясь не сбить дыхание.
— Предательница!
Кими, ехавший чуть впереди, обернулся настолько, насколько вообще можно оборачиваться на самокате, и засмеялся.
— Я знал, что ей нельзя доверять камеру!
— Поздно! — отозвалась Иззи. — Я уже контролирую историю!
Но через несколько сотен метров история начала мстить ей физически.
Бежать по трассе с камерой в руке после такого дня оказалось куда менее романтично, чем это представляла себе Софи, сидя где-нибудь в сухом и кондиционированном помещении.
— Я вас обоих ненавижу, — выдохнула Иззи, сбавляя шаг.
Кими сразу заметил. Не через минуту. Не когда она окончательно остановилась. Почти мгновенно. Он затормозил, развернул самокат и подъехал обратно.
— Всё, хватит, — сказал он. — Вставай сзади.
Иззи уставилась на него.
— Я с камерой.
— Вот и снимешь лучше.
— Это ужасная идея.
— Это лучшая идея за весь вечер, — сухо сказал Эдриан, подъезжая ближе. — Потому что если ты ещё минуту побежишь так, мы потеряем оператора раньше финального кадра.
Иззи перевела взгляд с одного на другого.
— Вы оба невозможные.
— Но я хотя бы предлагаю решение, — сказал Кими.
И, что было хуже всего, он был прав.
Через минуту она уже стояла на самокате за ним. Одной рукой держала GoPro, другой — очень неловко, очень неуверенно — за край его толстовки у талии. Потом самокат дёрнулся, трасса поехала под ногами быстрее, чем ей хотелось, и "неуверенно" сразу перестало быть возможным.
— Если я сейчас упаду, — сказала Иззи ему почти в плечо, — я превращу остаток твоего сезона в юридическую проблему.
Кими рассмеялся, не оборачиваясь.
— Тогда держись крепче.
— Это звучит как ужасный совет.
— Это звучит как единственный.
Она всё-таки вцепилась сильнее. Другой рукой подняла GoPro, стараясь удержать кадр ровно, хотя сердце билось уже не только от скорости. Ветер оказался холоднее, чем думалось с места. Асфальт, который днём выглядел только набором тормозных зон и точек входа, вечером вдруг стал просто длинной тёмной лентой света, почти мирной, если не помнить, с какой скоростью по ней едут днём.
Эдриан держался рядом ещё какое-то время, отпуская одну сухую реплику за другой:
— Только не говорите потом Софи, что это я придумал.
— Она всё равно решит, что ты, — ответила Иззи.
— Это клевета.
— Это репутация, — сказал Кими.
Через пару минут у Эдриана завибрировал телефон. Он глянул на экран, поморщился и с тяжёлым достоинством человека, которого снова вернули к взрослой жизни, притормозил.
— Всё. Я обратно. Меня хотят в гараже.
— Какая трагедия, — сказала Иззи.
— Сними мой профиль на память, — отозвался он. — Пусть люди знают, что я хотя бы попытался быть молодым.
— Никто не поверит.
Эдриан посмотрел сначала на неё, потом на Кими.
— Если ты уронишь её, я внесу это в технический отчёт.
— Принял, — сказал Кими.
Эдриан развернулся и поехал обратно к гаражам, очень быстро превращаясь в тёмную фигуру на освещённой трассе.
И тут всё действительно изменилось.
Не резко. Просто стало тише.
Без Эдриана воздух вокруг них как будто освободился от постоянной рабочей иронии, и трасса вдруг осталась только им двоим, ветру, свету и длинному асфальту под колёсами.
— Снимаешь? — спросил Кими через плечо.
— Да.
— И что там видно?
Иззи подняла GoPro чуть выше.
— Пока только твою спину и очень сомнительную траекторию.
— Это не сомнительная траектория. Это стиль.
— Это жалоба.
Он рассмеялся. По-настоящему. Легко. Не как пилот под камерами, не как человек, уже научившийся красиво отвечать после подиума. Просто как Кими, которому двадцать и который едет по вечерней трассе с Иззи за спиной, а весь день наконец отпустил его настолько, чтобы можно было дышать не только работой.
Они ехали дальше, и чем дольше ехали, тем страннее это ощущалось.
Не неловко. Не слишком близко. Не как что-то, чему срочно нужно дать имя. Просто странно. Потому что некоторые вещи начинают значить больше не в кульминациях, а в самых тихих, самых нелепых моментах — когда ты держишься за человека одной рукой, другой снимаешь трассу на камеру, и весь мир на минуту перестаёт быть только набором сессий, задач и ожиданий.
На одном из поворотов Кими чуть сбросил скорость.
— Знаешь, — сказал он, — если завтра всё пойдёт плохо, я всё равно оставлю себе эту пятницу.
Иззи опустила камеру чуть ниже.
— Даже с Норрисом?
— Даже с Норрисом.
Он на секунду замолчал. — После этого вечер почему-то стал ещё лучше.
Она не ответила сразу.
Ветер бил в лицо, трасса мягко изгибалась впереди, свет ложился на асфальт длинными полосами.
— Это очень странная логика, — сказала она наконец.
— Это очень уставшая логика.
— Тогда она имеет право существовать.
Они проехали ещё немного в молчании. И это молчание не требовало срочно быть заполненным. Оно не было пустым — наоборот, слишком насыщенным, просто не словами.
Потом Кими сказал тише:
— Ты правда испугалась из-за штрафа?
Иззи чуть сильнее сжала ткань его толстовки в пальцах.
Не потому, что боялась снова упасть. Просто вопрос попал куда-то глубже, чем был должен.
— Да, — сказала она после паузы. — Испугалась.
Он кивнул почти незаметно, но она почувствовала это спиной.
— Я тоже, — признался он.
И именно эта простота, с которой он это сказал, оказалась самой опасной частью всего разговора.
Не драматичность. Не скрытый смысл. Не флирт.
Простота.
— Но, — добавил он через секунду, — никому не скажу.
Уголок рта у Иззи дрогнул.
— Поздно.
— Тебе не считается.
Она опустила взгляд на свою руку, всё ещё лежавшую у него на боку, и на мгновение мир стал слишком отчётливым.
Шум ветра.
Шероховатость ткани под пальцами.
Пустая трасса.
И эта странная, тихая правда между ними, которой пока ещё не нужно было быть ничем большим.
— Смотри на дорогу, — сказала она.
Кими тихо рассмеялся.
— Это было очень изящное уклонение от темы.
— Это была очень разумная инструкция.
— Ты невозможная.
— Да. И всё равно ты весь день со мной работаешь.
— Видимо, у меня плохой вкус.
Она всё-таки рассмеялась — не сдержанно, а легко, откинув голову чуть назад, так что ветер ударил сильнее. И в этот момент подумала, что, возможно, именно такие вещи потом и остаются в памяти дольше, чем победы, штрафы и заголовки. Не потому, что они больше значат. А потому, что они живее.
Когда гаражи снова появились впереди, свет от них показался слишком ярким.
Кими затормозил у самой кромки служебной зоны. Иззи сошла осторожно, чувствуя лёгкую дрожь в ногах — то ли от усталости, то ли от ветра, то ли от того, что вечер оказался больше, чем планировалось.
— Ну? — спросил он, поворачиваясь к ней. — Получился контент?
Она посмотрела сначала на GoPro, потом на него.
— Если не получится, я скажу, что виноват пилот.
— Это ужасно несправедливо.
— Это очень профессионально.
Он улыбнулся — уже тише, уже почти устало.
— Тогда увидимся завтра.
— Увидимся.
Кими развернул самокат и поехал к свету гаражей, а Иззи осталась стоять на секунду дольше, чем надо было. В руке — камера. В волосах — ветер трассы. Внутри — пятница, которая оказалась слишком хорошей, чтобы безоговорочно ей доверять.
Mercedes были сильны.
Штрафа удалось избежать.
Олли снова выглядел хорошо.
Ferrari с их макареной всё ещё оставались угрозой.
А вечер, который должен был быть просто дурацкой съёмкой для команды, почему-то остался под кожей.
Иззи медленно выдохнула и пошла обратно к гаражам.
Завтра всё снова придётся подтверждать.