Глава 8. Предел прочности
Михаил
Тишина в спальне после ухода братьев была оглушительной. Она давила на барабанные перепонки сильнее, чем рев мотора или крики на разборках. Я смотрел на Викторию, и во мне боролись два зверя: один хотел немедленно стереть эту наглую ухмылку с её лица, а другой — тот, которого я ненавидел больше всего — признавал, что она чертовски хороша в своей ярости.
Но я был паханом. И в моем мире признать силу противника, который должен тебе подчиняться — значит проиграть.
— Ты думаешь, это было смешно? — я заговорил шепотом, который был страшнее любого крика. — Ты думаешь, Марат проиграл тебе, потому что ты мастер? Он просто не привык бить женщин, Виктория. В отличие от меня.
Я сократил расстояние между нами в один рваный шаг. Она не отступила. Лишь выше подняла подбородок, выставляя свою изящную шею как мишень.
— Так ударь, — выдохнула она, и в её голосе не было ни капли раскаяния. — Это ведь единственное, что ты умеешь, Михаил. Покупать и ломать. Но меня ты не купил. Ты купил только право смотреть, как я тебя презираю.
Я не выдержал. Ярость, раскаленная добела, выплеснулась наружу. Я резко выбросил руку вперед, и мои пальцы сомкнулись на её горле. Не так, чтобы убить, но достаточно крепко, чтобы она почувствовала каждое движение моих суставов.
Я толкнул её назад, пока её спина не впечаталась в стену. Глухой удар, тихий вскрик, который застрял у неё в гортани.
— Послушай меня, дрянь, — я придвинулся вплотную, так что наши лица разделяли считанные сантиметры. Я чувствовал, как бешено бьется жилка на её шее под моей ладонью. — Ты — не боец. Ты — моя проблема, которую я скоро решу. И если ты еще раз откроешь свой рот, чтобы оскорбить мою семью или выставить меня дураком перед моими людьми, я забуду, чья ты дочь.
Я чуть сильнее сжал пальцы, наблюдая, как её зрачки расширяются. В них была ненависть, чистая, как спирт, но я видел и то, как её тело предательски вздрагивает от нехватки кислорода. Она вцепилась в мое запястье, пытаясь оторвать мою руку, но это было всё равно что пытаться сдвинуть скалу.
— Ты… всего лишь… трус, — прохрипела она, задыхаясь, но не отводя взгляда. — Сильный… только с теми… кто в цепях.
Мои зубы скрипнули. В этот момент я действительно ненавидел её. Ненавидел за то, что она не ломается. Ненавидел за то, что её кожа пахнет дорогими духами и адреналином, и этот запах сводит меня с ума, смешиваясь с жаждой насилия.
Я смотрел на её губы — разбитые, в пятнах крови — и мне хотелось раздавить их в поцелуе, который больше походил бы на укус. Но я лишь сильнее вжал её в стену, чувствуя, как её грудная клетка судорожно вздымается.
— Ты хочешь знать, что такое настоящие цепи? — я наклонился к самому её уху, обжигая кожу горячим дыханием. — Я заберу у тебя всё. Машину, телефон, право выходить из этой комнаты. Ты будешь сидеть здесь и ждать меня, как верная сука. И когда я приду, ты будешь молить меня о глотке воздуха, а не о свободе.
Я резко разжал руку. Виктория сползла по стене, хватаясь за горло и жадно ловя ртом воздух. На её белоснежной коже уже проступали отчетливые багровые следы моих пальцев — клеймо, которое не скрыть никаким гримом.
Я стоял над ней, возвышаясь черной тенью, и чувствовал, как дрожат мои собственные руки от переполнявшей меня злобы.
— С завтрашнего дня ты на домашнем аресте, — бросил я, направляясь к выходу. — Охрана получила приказ стрелять на поражение, если ты перейдешь порог дома. Учись вышивать крестиком, Виктория. На большее ты не годна.
Я вышел из комнаты, с грохотом захлопнув дверь и провернув ключ. Я слышал, как она что-то крикнула мне вслед — что-то злое, надрывное — но мне было плевать. Я должен был показать ей, кто здесь хищник.
Но в глубине души, спускаясь по лестнице, я знал: эта клетка слишком тесна для неё. И рано или поздно она либо сгорит в ней, либо перегрызет мне горло, пока я буду спать.
И, черт возьми, я не знал, какой исход пугает меня больше.