Искры под алым знаменем

Приятного чтения! 🖤👀

Коридоры величественного хогвартса тонули в мягком вечернем полумраке, сквозь который дрожащий свет факелов ложился на каменные стены золотистыми полосами. Тени от них медленно скользили по полу, вытягиваясь вслед за фигурами Фреда и Милены, идущих рядом по длинному коридору, где после уроков стало заметно тише, будто сам замок устал от дневного шума и теперь погружался в свою древнюю, почти живую задумчивость.

Фред держал её за руку так крепко, но бережно, переплетя пальцы с её  — естественно, словно это движение давно стало для него чем-то необходимым, почти привычкой, без которой день ощущался неполным. Время от времени, он слегка покачивал их сцепленные руки в такт шагам, как делал всегда, когда пытался ненавязчиво отвлечь её от тяжёлых мыслей.

— Знаешь, Милли, — начал он с той лёгкой, лениво-весёлой интонацией, которая так шла ему, — если Грюм продолжит смотреть на меня своим недоделанным глазом, так, будто я собираюсь взорвать всю школу… мне придётся оправдать его ожидания. Просто из вежливости.

Милена тихо усмехнулась, чуть повернув голову в его сторону. Её каштановые, блестящие при свете огня волосы, мягко качнулись от движения.

— Не сомневаюсь, что ты уже составил список вариантов, — ответила она спокойнее, чем чувствовала себя на самом деле.

— Вообще-то, — важно протянул Фред, — у нас с Джорджем это называется «стратегическое планирование». Звучит солиднее, знаешь ли, любимая.

Он взглянул на неё искоса, будто проверяя, станет ли её улыбка настоящей, и, заметив, как уголки её губ всё же дрогнули теплее, удовлетворённо кивнул самому себе.

Сегодня он был особенно осторожен рядом с ней — не навязчиво, не слишком заметно для других, но Милена чувствовала это в каждом его движении. В том, как он чуть мягче сжимал её ладонь. Как следил за её лицом, будто боялся пропустить малейший признак усталости или боли. Как больше не перебивал её вопросами, не пытался вытянуть из неё ответы силой, как делал раньше.

После той ночной ссоры что-то изменилось.

Не любовь, нет. Она стала, наоборот — только глубже.

Изменился сам Фред рядом с ней.

Он всё ещё оставался собой — шумным, язвительным, невыносимо обаятельным, любящим шутки даже в неподходящий момент. Но теперь в его заботе появилось больше терпения, больше осторожности, словно он наконец понял: некоторые раны нельзя трогать слишком резко, даже если очень хочется помочь.

После той ночной ссоры, после её слёз, после собственного ужаса от того, что он причинил ей боль, пусть и случайно, он словно научился держать свои эмоции иначе, глубже пряча вспыльчивость под заботой, потому что теперь слишком ясно понимал: Милена не из тех, кого можно удержать силой, надавить, заставить открыться. Рядом с ней нужно было уметь ждать.

И он учился. Ради неё.

— Ты опять слишком задумчивая, куколка, — произнёс он уже тише, слегка толкнув её плечом в плечо, — это опасно. Когда ты долго молчишь, у меня появляется ощущение, что где-то в мире происходит что-то ужасное.

— А если и происходит? — спросила она негромко, и улыбка её стала слабее.

Фред сразу уловил перемену. Его лицо чуть смягчилось.

— Тогда ты не обязана тащить это одна, — ответил он сспокойно, без привычной шутливости. И, большим пальцем медленно провёл по её коже.

Милена отвела взгляд вперёд.

Коридор тянулся длинной серой лентой. Окна отражали мутный вечерний свет. А за ними небо постепенно темнело, окрашиваясь в глубокие синие оттенки. Именно в этот момент мысли снова вернулись к нему.

К мальчику, который выжил.

К Гарри, который сейчас, наверное, снова сидел где-нибудь один, пытаясь сделать вид, будто справляется. К Поттеру, которого весь замок внезапно начал воспринимать не как мальчика, а как символ, как участника турнира, как очередную загадку, забывая, что ему всего четырнадцать лет. Что он всё ещё ребёнок, которого судьба с самого детства будто намеренно толкала в самое пекло. И чем больше Милена думала об этом, тем сильнее внутри поднималось тяжёлое, почти болезненное чувство несправедливости.

— Иногда мне кажется, что взрослые слишком любят перекладывать на детей то, с чем сами боятся сталкиваться, — произнесла Блэк вдруг тихо, но голос её дрогнул напряжением, — словно если назвать это «предназначением», то станет легче смотреть на то, как ребёнка снова бросают в опасность.

Фред внимательно посмотрел на неё, не перебивая.

Милена продолжила, и теперь слова шли быстрее, глубже, будто слишком долго копились внутри.

— Все говорят о Гарри так, будто он обязан выдержать всё это только потому, что однажды выжил, понимаешь?.. Будто сам факт того, что он остался жив тогда, автоматически сделал его сильнее остальных, взрослее, готовым к любому кошмару! — её голос стал тише, но эмоциональнее, — Никто не спрашивал, хотел ли он этого. Никто не спрашивал, хочет ли он снова оказаться в центре чужих игр, чужих страхов, чужой войны…

Фред чуть сильнее сжал её руку.

Милена говорила уже не спокойно. В её глазах появилась живая, горячая тревога.

— Ему четырнадцать, Фред, — продолжила она, и теперь в голосе звучала почти горечь, — четырнадцать… а люди смотрят на него так, будто он должен быть готов умереть ради них, если понадобится. Это… это неправильно. Это чудовищно.

Фред заметно вздрогнул от последних слов, сразу остановившись посреди коридора, и мягко потянул её к себе ближе, словно хотел успокоить не только словами, а самим присутствием рядом.

— Эй, — тихо произнёс он, глядя ей прямо в глаза, — тише… — Фред осторожно провёл ладонью по её волосам, убирая прядь за ухо. — Ты сейчас снова начинаешь брать на себя слишком много чужой боли, любовь моя. А я очень не люблю, когда ты делаешь это молча.

Милена опустила взгляд, тяжело выдыхая.

— Но я не могу иначе, Фредди, — призналась она почти шёпотом, — когда смотрю на него… мне кажется, будто он всё время стоит один против чего-то слишком большого для него. И сердце… так сжимается.

Фред несколько секунд молчал, а потом вдруг чуть улыбнулся — не весело, а тепло, спокойно, по-своему.

— Тогда хорошо, что у него есть ты, — тихо сказал он. — И хорошо, что у тебя… есть я.

И в этих словах не было пафоса — только искренность. Тихая, простая и настоящая настолько, что Милена впервые за весь день почувствовала, как напряжение внутри чуть ослабевает, хотя тревога всё ещё никуда не уходила окончательно.

***

Когда они уже почти подошли к проходу в гостиную Гриффиндора, длинный коридор замка, освещённый дрожащим светом факелов, казался особенно тихим после шумного дня. Лишь гул их шагов, отражающийся от каменных стен, сопровождал их медленную дорогу, пока прохладный вечерний воздух, тянувшийся из высоких окон, мягко колыхал полы мантии Милены и рыжие пряди Фреда, падавшие ему на лоб.

Фред всё ещё держал её за руку — крепко, привычно, почти упрямо, словно это прикосновение было единственным способом убедиться, что она действительно рядом, и время от времени он слегка покачивал их сцепленные пальцы в такт шагам, продолжая говорить что-то вполголоса, иногда шутливо, иногда серьёзнее, чем хотел казаться.

— Я всё ещё считаю, что Грюм выглядит так, будто по утрам вместо чая пьёт уксус, — пробормотал он, краем глаза наблюдая за Миленой, стараясь выловить хотя бы тень её улыбки, — причём выдержанный. Очень старый. Очень злой уксус..

Милена тихо выдохнула смешок, хотя взгляд её всё равно оставался чуть рассеянным, словно часть мыслей по-прежнему была далеко отсюда, где-то между словами Аластора Грюма, тревогой за Гарри и тем внутренним чувством опасности, которое уже невозможно было игнорировать.

Фред это видел.

И именно поэтому сегодня его веселье было другим — мягче, осторожнее, теплее.

Вдруг…

Из-за поворота впереди послышались шаги — быстрые, чуть тяжёлые от усталости, и через несколько секунд в полосу света вышел Гарри. Он был с растрёпанными чёрными волосами, чуть опущенными плечами и усталым взглядом зелёных глаз, под которыми уже начинали залегать тени, слишком взрослые для четырнадцатилетнего мальчишки.

Он заметил Фреда с Миленой почти сразу и слегка замедлил шаг, будто не был уверен, хочет ли сейчас вообще с кем-то разговаривать.

— Вы тоже идёте в гостиную, ребят? — спросил Поттер тихо. В голосе его слышалась усталость человека, которого за один день успели превратить в тему для обсуждений всего замка.

Фред тут же фыркнул.

— Нет, Поттер, мы просто романтично патрулируем коридоры в надежде поймать Пивза на нарушении общественного порядка, — лениво протянул он с привычной насмешкой, — конечно идём!

Гарри не удержался от короткой улыбки. А Милена заметила, как это маленькое движение немного смягчило выражение его лица.

Они подошли к портрету полной дамы, которая лениво зевнула, поправляя складки своего безупречного платья.

— Пароль? — сонно протянула она.

— «Фейерверочный пунш», — ответил Фред, и проход с тихим скрипом открылся перед ними.

***

Тёплая гостиная встретила их потрескиванием огня в огромном камине. Запахом старого дерева, пергамента и сладостей, забытых кем-то на столиках у кресел. А золотистый свет огня растекался по комнате мягкими пятнами, создавая уют, который обычно сразу успокаивал.

Но сегодня — нет.

Потому что стоило нескольким ученикам поднять глаза и заметить Гарри, как атмосфера изменилась почти мгновенно — не резко, а тихо, почти подло. Разговоры начали стихать один за другим, головы поворачивались в их сторону, а затем появились первые шепотки — тихие, скользкие, как змеиный шорох: «Глянь, это же Поттер…». «Думаешь, он правда сам кинул имя?». «Да конечно сам, кому ещё это нужно…». «Может, ему опять захотелось внимания…». «А я слышал, что ему кто-то помог…»

Милена уже собиралась пройти дальше, к лестнице в спальни девушек, но на последних словах остановилась так резко, что полы её мантии чуть качнулись вокруг ног.

— Говорят, Блэк что-то знает. Кажется, это её рук дело… — шёпотом, сказал один из гриффиндорцев.

Внутри Милены что-то холодно вспыхнуло. Не бурная ярость, нет, конечно же. Хуже. Тот самый ледяной гнев Блэков, который не нуждался в повышенном голосе. Он проявлялся иначе — во взгляде. В тоне. В умении заставить человека почувствовать собственную ничтожность без единого крика.

Она медленно повернула голову через плечо. Волосы качнулись в стороны, а глаза — зелёные, устремились к ним, словно вонзаясь прямо в душу, не давая им вымолвить и слова. Её очи, казались почти тёмными от вспыхнувших эмоций, пронизывающими. В них было столько холодного пламени, что несколько человек невольно отвели взгляд, а все — тут же замолчали.

Милена развернулась полностью, и, направилась к ним.

Каблуки её туфель размеренно стучали по деревянному полу гостиной, звук этот отдавался в притихшем помещении особенно отчётливо, и с каждым её шагом напряжение становилось всё ощутимее.

Фред мгновенно уловил тревогу. Его лицо стало серьёзнее, и он сразу пошёл следом, занимая место рядом с ней — не впереди, не заслоняя, а именно рядом, как человек, готовый поддержать в любую секунду, если потребуется.

А Гарри остался чуть позади них, растерянный, явно не привыкший, что кто-то вот так открыто встаёт на его сторону.

Милена остановилась напротив группы учеников у камина. Тишина в гостиной стала почти звенящей. Даже огонь потрескивал теперь как-то слишком громко.

— Я очень надеюсь… — произнесла она наконец ровным, удивительно спокойным голосом, от которого по спине почему-то проходил холод, — Что вы понимаете разницу между беспокойством за человека и мерзкими сплетнями. Потому что сейчас вы уверенно выбрали второе.

Никто не ответил.

Блэк медленно обвела взглядом каждого.

— Вам всем так нравится обсуждать Гарри, не правда ли? — продолжила Милена чуть тише, но ещё опаснее. — Делать выводы, строить догадки, перешёптываться так, будто чужая жизнь — это вечернее развлечение перед камином.

Один из мальчишек нервно отвёл взгляд.

Милена шагнула ближе…

— Но человек не становится виноватым только потому, что вам так удобно думать, — заявила она уже строже, и в её голосе появилась та самая властная твёрдость старосты, к которой привык весь факультет. — И если кто-то из вас решил, будто имеет право превращать ученика собственного факультета в объект постоянных унижений и сплетен, то вы глубоко ошиблись.

— Мы-мы не хотели… — тихо начала одна из девушек.

— Именно это обычно говорят люди, которые уже сказали слишком много, — спокойно перебила Милена.

Фред рядом тихо хмыкнул, скрестив руки на груди, явно довольный тем, насколько безупречно она ставит людей на место.

— Гарри и без того находится под огромным давлением, — продолжила Милена уже чуть мягче, но всё так же твёрдо, — и вместо поддержки вы решили добавить к этому ещё и собственные домыслы. Разочаровывающе. Особенно для Гриффиндора…

Теперь виноватый вид был уже почти у всех.

— Простите… — пробормотал кто-то. — Мы правда не подумали…

— Так начните правильно использовать свой ум. Вам же толк от этого будет. — ответила она спокойно. — И быстро отправляйтесь в свои комнаты! Я не хочу больше слышать подобные разговоры. Ни сегодня. Ни потом.

Ученики начали торопливо подниматься, собирая книги и переглядываясь между собой. Гостиная постепенно снова наполнилась более тихими, осторожными разговорами.

Милена медленно выдохнула, словно сдерживала всё это время слишком много эмоций. А затем повернулась к Гарри. Он смотрел на неё с растерянной благодарностью, не зная, что сказать. И от этого у неё внутри только сильнее сжалось сердце. Потому что он действительно был ещё слишком юным для всего этого.

Милена подошла ближе и мягко потрепала его по волосам.

— Не слушай идиотов, ладно? — тихо сказала она, чуть улыбнувшись. — Это вредно для психики.

Гарри коротко рассмеялся.

Фред довольно усмехнулся.

А Милена уже повернулась к нему, и прежде чем он успел отпустить какую-нибудь свою привычную колкость, быстро потянулась вперёд и легко поцеловала его в губы — коротко, тепло, почти невесомо, оставляя после себя запах мяты, прохладного воздуха и чего-то необъяснимо родного.

— Спокойной ночи, Уизли, — тихо произнесла она.

И, не дожидаясь ответа, направилась к лестнице в спальни девушек, тогда как Фред ещё несколько секунд стоял на месте, провожая её взглядом с той мягкой, совершенно влюблённой улыбкой, которую обычно так старательно скрывал от всех вокруг.

***

Спальня девушек встретила Милену привычной ночной тишиной, той особенной, почти хрупкой тишиной, которая бывает только глубокой ночью в хогвартс, когда даже древние стены замка будто начинают дышать медленнее, а весь мир за окнами растворяется в холодной синеве осенней темноты.

Дверь за её спиной закрылась тихо, едва слышно. На мгновение она просто остановилась посреди комнаты, позволяя себе этот короткий миг неподвижности, пока взгляд скользил по знакомому полуумраку спальни. Несколько кроватей с тяжёлыми бордовыми балдахинами тонули в мягких тенях, занавески на них были чуть приоткрыты, и из-за некоторых слышалось ровное, спокойное дыхание уже спящих девушек, а где-то тихо поскрипывали деревянные балки от ветра за окнами. Лунный свет, пробивающийся сквозь высокие стёкла башни, серебристыми полосами ложился на пол, на старые ковры, на раскрытые книги и брошенные мантии, оставленные в спешке после долгого дня.

Кровать Милены — вторая от входа — выглядела почти нетронутой, лишь тёмное покрывало слегка смялось у края, а возле тумбочки всё ещё лежала закрытая книга, которую она так и не дочитала несколько дней назад.

Она медленно подошла к шкафу, чувствуя странную тяжесть в теле, будто весь этот день постепенно оседал на плечах каменной пылью. Открыв дверцу, быстро достала чёрную пижаму — мягкую, свободную, удобную, ту самую, в которой хотя бы немного легче становилось дышать после особенно тяжёлых вечеров. Переодевалась она молча, почти механически, стягивая с себя школьную форму, пропахшую прохладой коридоров и дымом факелов.

На секунду её взгляд случайно скользнул по предплечью, скрытому бинтами под тканью рубашки, и внутри неприятно кольнуло воспоминанием о той ночной ссоре с Фредом, о его испуганных глазах, о собственных слезах, о том, как крепко он потом обнимал её, словно боялся потерять.

Она быстро отвела взгляд. Не сейчас. Слишком много всего сразу.

Подхватив полотенце, Милена тихо вышла в ванную комнату, где было ещё холоднее — каменный пол неприятно отдавал прохладой босым ногам, а большое зеркало над умывальниками отражало тусклый свет единственной лампы у стены.

Она открыла воду. Тонкая струя с тихим шумом ударилась о белую поверхность раковины. Милена наклонилась вперёд и несколько раз умыла лицо холодной водой, позволяя ей стекать по коже, по шее, по пальцам, будто надеялась смыть не усталость — тревогу.

Но когда она подняла голову и посмотрела в зеркало…

Мир словно резко качнулся.

Перед глазами вспыхнуло кладбище — тёмное, мёртвое, то самое из сна. Почти живое в своей жуткой неподвижности. Белоснежное платье, липнущее к ногам от сырой травы. Каменные ряды могил. И статуя… огромная статуя Жнеца с поднятой косой, с пустыми глазницами, провалами вместо лица, и от одного взгляда на неё внутри поднимался древний, животный страх, будто сама смерть смотрела прямо в душу. А затем — имя. Том Реддл. Словно вырезанное не на камне — прямо у неё в сознании.

Милена резко вдохнула, дёрнувшись назад, и только через несколько секунд поняла, что всё ещё стоит в ванной комнате, а вода продолжает течь, ударяясь о раковину. Она затрясла головой, пытаясь вырваться из этого наваждения, но руки уже дрожали, пальцы стали ледяными, а ноги на мгновение подкосились так резко, что ей пришлось схватиться за край умывальника, чтобы не упасть.

Дыхание стало рваным, тяжёлым.

Она быстро закрыла кран дрожащими пальцами, и внезапная тишина ударила по ушам почти оглушающе. А потом медленно опустилась на холодный пол возле раковины, продолжая одной рукой держаться за её край, будто это была единственная устойчивая вещь в мире.

Но Милена не плакала. Даже сейчас. Она сидела молча, чувствуя, как сердце тяжело стучит где-то в горле, и смотрела в пустоту перед собой, пытаясь понять, к чему ведёт этот сон, почему он повторяется в голове так навязчиво, почему имя Реддла словно начинает преследовать её всё сильнее. Это не было обычным кошмаром. Она чувствовала это.  Слишком отчётливо.

Сны редко оставляют после себя такое ощущение — будто ты не просто увидел что-то, а прикоснулся к чему-то настоящему. К чему-то, что уже существует. И именно это пугало сильнее всего.

Потому что Милена привыкла доверять собственному чутью. А оно сейчас кричало об опасности. О чём-то надвигающемся. О чём-то, что уже начало двигаться, пока остальные ещё делают вид, будто всё находится под контролем.

Она медленно закрыла глаза, прижимаясь затылком к холодной стенке раковины, и неожиданно вспомнила об отце. О письме. О том, что так и не ответила ему. Пару дней назад, ещё до всей этой истории с Гарри, во время обхода, Юная Блэк прочитала письмо Сириуса, написанное им — на удивление длинное, но в его словах было то редкое, почти незаметное тепло, которое он позволял себе лишь иногда. Только с ней.

И Милена внезапно почувствовала укол вины. Потому что всё это время была слишком поглощена собственными тревогами, страхами, странными снами и попытками удержать всё вокруг от разрушения.

Она медленно открыла глаза. Сделала глубокий вдох. И заставила себя подняться.

Ноги всё ещё были чуть ватными, но дрожь постепенно начала уходить.

Милена взяла полотенце, вытерла лицо, а затем вышла обратно в спальню, где лунный свет всё так же лежал серебром на полу, и направилась к своей тумбочке, уже заранее зная, что сегодня ночью уснуть ей всё равно не удастся.

Поэтому лучше написать письмо, пока мысли окончательно не начали пожирать её изнутри.

***

Милена медленно опустилась на край своей кровати, чувствуя, как усталость тяжёлым, вязким грузом разливается по всему телу. Несколько секунд она просто сидела неподвижно, глядя в темноту спальни, где за полупрозрачными занавесками других кроватей всё ещё слышалось тихое, ровное дыхание спящих, не подозревающих о том, как сильно сейчас гудят её мысли, как тяжело сдавливает грудную клетку тревога, которую она уже не могла вытеснить ни разговорами, ни улыбками, ни даже присутствием Фреда рядом.

Лунный свет серебрился на её тумбочке, освещая чернильницу, несколько перьев и аккуратно сложенные листы пергамента. Милена медленно протянула руку, вытаскивая один из них, после чего придвинула ближе лампу. Тёплый золотистый свет дрогнул. Она взяла перо.

Но писать начала не сразу.

Пальцы всё ещё едва заметно дрожали после того видения в ванной, а мысли путались, сталкивались между собой, словно она сама не понимала, что именно хочет сказать отцу и что должна оставить при себе.

Потому что рассказывать всё — было рано. Слишком.

И всё же сейчас, среди этой ночной тишины, ей вдруг отчаянно захотелось услышать его голос, даже если только мысленно, между строк письма. Хотелось знать, что он рядом. Что он жив. Что с ним всё в порядке.

Милена глубоко вдохнула, поднесла перо к пергаменту и наконец начала писать.

« Папа.

Мой любимый. Самый сокровенный, как яркая звезда в небе.

Я, кажется, снова задержала ответ дольше, чем следовало. Ты наверняка сейчас закатил бы глаза, сказав, что упрямство — единственное, что я действительно идеально унаследовала от нашего злощастного рода. Но, если честно, последние дни в Хогвартсе ощущаются так, будто замок медленно затягивает в себя что-то тяжёлое, странное и совершенно неправильное. И, я никак не могу отделаться от этого чувства.

Турнир Трёх Волшебников окончательно превратил школу в шумный улей, где каждый только и делает, что обсуждает чемпионов, испытания, слухи и собственные догадки. Но всё стало намного хуже после того, как чёртов кубок выбрал Гарри.

Даже сейчас, пока я пишу тебе это письмо, мне трудно до конца осознать произошедшее.

Он не бросал своё имя в кубок. Я знаю это настолько же точно, насколько знаю собственное имя. Меня приводит в ярость то, как быстро люди начинают сомневаться в нём только потому, что им так проще. Иногда мне кажется, что взрослые вокруг слишком привыкли видеть в Гарри символ, легенду,«мальчика-который-выжил».

При этом, совершенно забывают, что под всем этим всё ещё находится обычный ребёнок, которому четырнадцать лет. Который не должен нести на себе столько чужих ожиданий и страхов.
Я смотрю на него и всё чаще думаю о том, насколько несправедливой может быть судьба. Будто кто-то с самого детства решил проверять его на прочность снова и снова, не оставляя времени просто побыть ребёнком. Он старается держаться спокойно, правда старается, но я вижу, как сильно всё это давит на него, даже когда он молчит.

И, наверное, именно это пугает меня больше всего — то, как быстро люди привыкают к чужой боли, если человек достаточно долго делает вид, будто справляется.

Не переживай, я рядом с ним. Столько, сколько смогу сама. Хотя иногда мне начинает казаться, будто вокруг происходит что-то, чего мы пока ещё не понимаем до конца.
В Хогвартсе стало слишком много напряжения. Слишком много странных совпадений, и ощущений, которые невозможно объяснить обычной тревогой.

Возможно, я просто устала, но интуиция у меня, к сожалению, всегда была слишком похожа на проклятие. И сейчас она почти не даёт мне покоя. Ты бы наверняка сказал, что я слишком много думаю.

И, возможно, был бы прав.

Фред, кстати, тоже так считает.

Да, можешь не улыбаться так довольно, я буквально чувствую это даже через пергамент.

Он всё такой же невозможный, шумный и совершенно невыносимый в своей привычке превращать любой серьёзный разговор в шутку, но… в последнее время он стал внимательнее. Спокойнее рядом со мной. И я впервые за долгое время чувствую, что кто-то действительно пытается понять меня, а не просто вытащить ответы силой. Иногда это пугает даже больше.

А как ты сам?..

Ты почти ничего не написал о себе в последнем письме, и мне это совершенно не нравится. Ты хоть ешь нормально? Хоть иногда спишь? Или снова живёшь на кофе, упрямстве и желании довести всех вокруг до нервного срыва?(я не забыла твоё позапрошлое письмо!)

Пожалуйста, будь осторожен. И, я говорю это серьёзно.

И напиши мне, как только сможешь. Даже если письмо будет коротким. Мне просто нужно знать, что с тобой всё в порядке.

Хочу увидеться поскорее. После нашей «первой» встречи, я успела соскучиться до безумия. Передавай крёстному привет.

Люблю тебя, папочка.

Твоя Милена.

М. С. Б.»

Закончив писать, Милена ещё несколько секунд неподвижно смотрела на строчки, в которых оказалось намного больше чувств, чем она собиралась показать сначала. А затем медленно отложила перо и устало прикрыла глаза, слушая, как где-то за окнами башни завывает ночной ветер.

И почему-то именно сейчас, после письма, одиночество стало ощущаться немного слабее.

***

Спальня мальчиков встретила Фреда привычным ночным беспорядком, запахом старого дерева, дыма от камина, сладостей из тайников и слегка влажной ткани школьных мантий, небрежно брошенных на спинки кроватей. За окнами высокой башни ветер время от времени тихо бился в стекло, будто напоминая, что ночь за стенами школы становилась всё холоднее и глубже.

Несколько парней здесь ещё не спали.

Кто-то вполголоса переговаривался у дальней кровати. Кто-то листал учебник, делая вид, что действительно читает. А один из младших гриффиндорцев уже начинал сонно клевать носом прямо сидя, прижимая к груди подушку.
Но большая часть комнаты всё же спала. Из-за пологов кроватей доносилось ровное дыхание, иногда чей-то особенно громкий храп, и вся эта знакомая ночная атмосфера почему-то впервые за долгое время не казалась Фреду уютной.

Потому что мысли его всё ещё были там.

Рядом с Миленой. С её тревожным взглядом. С теми вещами, о которых она упорно молчала.

Он устало провёл рукой по волосам и, наконец заметив брата, чуть выдохнул свободнее.

Джордж сидел на краю своей кровати, широко расставив ноги и оперев локти о колени. В пальцах лениво вертел одну из маленьких вредилок — крошечную коробочку с «экспериментальной навозной бомбой», которую они так и не успели никому сегодня подбросить — недовольный взгляд Милены рядом не позволил. Свет от лампы падал на его лицо сбоку, подчёркивая внимательный, чуть задумчивый взгляд, который у Джорджа появлялся редко, но всегда означал одно и то же: он наблюдает гораздо больше, чем показывает.

Когда Фред вошёл, а Джордж медленно поднял глаза.

— Ну? — тихо спросил он, чуть приподняв бровь. — Она живой хоть осталась, после этого одноглазого?

— Жива, слава Мерлину, — Фред произнёс себе под нос, подходя к своей кровати напротив.

Он начал переодеваться, стаскивая через голову тёмный школьный свитер и небрежно бросая его куда-то на кровать. После чего устало расстегнул ворот рубашки, оголяя торс, всё ещё отвечая брату коротко, чуть хрипловато от накопившегося за день напряжения.

— Вы поговорили? — изогнул бровь, Джордж.

— Ага, — кивнул Фред.

— Не убила тебя?

— Ну… почти…

— Тогда, — Джордж усмехнулся уголком губ, — всё нормально.

Фред качнул головой, снимая ремень и на секунду замирая, будто собираясь с мыслями. Затем всё же натянул футболку и тяжело сел напротив брата, упираясь локтями в колени почти так же, как и он.

Несколько секунд между ними стояла тишина — та самая, братская. Без неловкости. Без необходимости срочно что-то говорить.

Джордж первым нарушил её.

— Ты выглядишь так, будто тебе лет сорок и ты только что выплатил ипотеку за дом с шестью детьми, и, получил нагоняи от женушки, — спокойно заметил он, продолжая крутить вредилку между пальцами.

Фред коротко усмехнулся, но быстро потёр лицо ладонями.

И тогда Джордж окончательно посерьёзнел.

— Что случилось то? Рассказывай.

Фред поднял взгляд на него. И впервые за весь вечер улыбка окончательно исчезла с его лица.

— Я не знаю, Джордж, — тихо проговорил он спустя пару секунд, и голос его прозвучал неожиданно устало. — Вот что хуже всего. Я просто… не знаю, что с ней происходит.

Джордж ничего не перебивал. Только слушал. Как всегда.

Фред медленно выдохнул, опуская взгляд в пол.

— Она улыбается, разговаривает, шутит иногда… но это всё будто через силу, понимаешь? Словно часть неё постоянно находится где-то в другом месте. И чем дальше, тем сильнее это заметно. — Уизли нервно провёл рукой по волосам. — А ещё этот чёртов шёпот…

Джордж чуть нахмурился.

— Она никогда не говорит о нём прямо. — продолжил Фред,  — Думает, я не замечаю. Думает, если промолчит, я не начну волноваться. Но я же вижу её, Джордж. Вижу, когда она резко уходит в себя, когда начинает смотреть куда-то мимо людей, когда у неё руки становятся ледяными, а взгляд — такой… будто она слышит что-то, чего остальные не слышат.

В комнате на секунду особенно громко всхрапнул кто-то из спящих парней, и Фред раздражённо выдохнул сквозь нос, даже не оборачиваясь.

— И самое ужасное, — сказал он уже тише, — я понятия не имею, как ей помочь!

Джордж внимательно смотрел на брата. А потом спокойно спросил:

— Ты пытался заставить её рассказать?

Фред болезненно усмехнулся.

— Уже попытался однажды. Ю Закончилось прекрасно, знаешь ли.

Перед глазами тут же вспыхнул та ночь. Тот же ночной коридор, в котором произошла их ссора. Её вскрик болезненный вскрик, из-за не полностью вылеченной руки. Её дрожащие руки в тот момент. Горькие, предательские слёзы на щеках, и всхлип, что разрывал ему сердце. И внутри неприятно сжалось.

Он резко отвёл взгляд.

— Я сделал ей больно, Джордж. Не специально, но… сделал. И с тех пор не могу перестать об этом думать.

— Ты идиот… — медленно кивнул Джордж.

— Спасибо, братец, очень поддержал.

— Зато честно, — невозмутимо ответил тот. — Ты слишком давишь, когда пугаешься. Всегда так было.

Фред устало хмыкнул.

Потому что знал — он прав.

— Но знаешь, что я тебе скажу? — Джордж поддался вперёд.

Фред поднял глаза.

— Если Милена всё ещё рядом с тобой после всего этого — значит, она тебе доверяет намного больше, чем показывает.

На несколько секунд Фред ничего не ответил. Лишь сжал пальцы между собой, опуская голову. А затем тихо проговорил:

— Я просто боюсь однажды не успеть, понимаешь? — голос его впервые за вечер дрогнул едва заметно. — У неё постоянно такое лицо, будто она несёт на себе что-то слишком тяжёлое, но никому не позволяет помочь. И я иногда смотрю на неё и думаю… а вдруг однажды она просто сломается раньше, чем кто-то это заметит?

Джордж долго молчал…

А потом неожиданно пихнул брата ногой в колено. Но не слишком сильно, как обычно бывает.

— Тогда будь рядом раньше, чем это случится, — спокойно сказал он. — Не как герой из дешёвого романа, который всех спасает в последний момент, а нормально. Постоянно.

Фред тихо усмехнулся.

— Ты сейчас звучишь подозрительно мудро. Мне не нравится, — прищурился старший близнец.

— Это потому что кто-то из нас должен думать головой, пока второй драматично страдает по девушке, — подколол Джордж.

Фред фыркнул и наконец чуть улыбнулся — устало, но уже теплее.

А Джордж, наблюдая за братом, только качнул головой с едва заметной мягкостью во взгляде, потому что слишком хорошо видел одну простую вещь:

Фред действительно любил её — по-настоящему, искренне, до конца.

❤