Папина Малышка

Света:
Я проснулась от того, что колени жгло огнём. Сначала это было просто неприятное покалывание, но когда я попыталась согнуть ноги, боль взорвалась снизу вверх, как будто под кожу засунули раскалённые угли. Я открыла рот, чтобы вдохнуть, и вместо воздуха из горла вырвался крик — резкий, высокий, чужой для меня самой. Я замерла, боясь пошевелиться, а боль всё нарастала, пульсировала в такт сердцу.

Дима вбежал в комнату через секунду — я даже не слышала шагов, только хлопок двери и его дыхание. Он был босиком, в одних домашних штанах, без футболки, волосы растрепаны — видимо, только что встал. Его глаза расширились от испуга, он оглядел меня, пытаясь понять, что случилось.

— Что случилось?! — голос был хриплым со сна, но уже собранным, командирским.
— Колени… — прошептала я, сжимаясь от боли. Каждое слово давалось с трудом, потому что даже движение челюсти отзывалось где-то в спине.

Он опустился на колени перед кроватью — я услышала, как его кости стукнули о пол, — и осторожно, почти невесомо, поднял подол моей ночной рубашки. Его пальцы были тёплыми, но когда они коснулись края коленной чашечки, я вздрогнула и зашипела. Колени были красные, опухшие, с тёмными, почти фиолетовыми мозолями — вчера я много ползала по ковру, не подкладывая ничего мягкого, а потом ещё стояла на них в углу. Ковролин оказался жёстче, чем я думала.

— Боже, Света, — он покачал головой, и я увидела, как его лицо исказилось — там была и жалость, и вина, и лёгкая злость на самого себя. — Почему ты не сказала, что больно?
— Не думала, что так сильно… — я отвела глаза. Мне было стыдно, что я довела себя до такого состояния. Он же предупреждал: «Если больно — скажи». А я промолчала, потому что не хотела выглядеть слабой.

Он выдохнул — долго, шумно, как будто сбрасывал напряжение. Потом взял мою руку и сжал.

— Сиди. Не двигайся.

Я кивнула, не поднимая глаз. Он вышел из комнаты быстрым шагом, и я слышала, как он гремит аптечкой в ванной, что-то бормочет себе под нос — ругается, наверное. Вернулся через минуту с белым пластиковым ящиком, в котором было всё: бинты, мази, таблетки, шприцы. Я сглотнула, когда увидела мазь с красной полоской — она сильно щипала.

Он сел на край кровати, открыл тюбик. Выдавил на пальцы прозрачный гель, пахнущий ментолом и чем-то химическим. Я зажмурилась, когда его пальцы коснулись моего колена.

— Терпи, зайка, — сказал он тихо.

Мазь жгла не хуже огня, но через несколько секунд пришло облегчение — холод, который перекрыл боль. Я шипела, кусала губу, но терпела. Он смазывал каждую ранку, каждую трещинку, потом взял бинты — эластичные, бежевые — и аккуратно, виток за витком, замотал колени. Не туго, чтобы не пережать, но достаточно плотно, чтобы зафиксировать.

— Теперь лежи. Никакого ползания. Никакого стояния. Только лежать, — он говорил спокойно, но я чувствовала в его голосе железо.
— А как же в туалет? — спросила я, чувствуя, как страх сжимает горло.
— Я посажу тебя на горшок. Но не вставай. Позовёшь меня, я принесу.
— Папочка, я хочу пить, — прошептала я, потому что горло пересохло от крика.
— Принесу.

Он вышел и через несколько секунд вернулся с бутылочкой, наполненной тёплым чаем. Я слышала, как он заваривал свежий — пахло ромашкой и мятой. Он сел рядом, приподнял мне голову свободной рукой и поднёс соску бутылочки к губам. Я пила маленькими глотками, чувствуя, как тепло растекается по пищеводу, согревает изнутри. Он держал бутылочку сам, не давая мне — потому что я всё равно не могла бы поднять руки, они дрожали от слабости.

Потом он измерил температуру — сунул электронный термометр мне под мышку, и мы ждали минуту в тишине. Термометр пикнул.

— Тридцать семь и восемь. Воспаление. Будешь пить лекарство, — он уже доставал из аптечки блистер с белыми таблетками.
— Ненавижу таблетки, — я сморщила нос. Они всегда застревали в горле, даже если запивать.
— Придётся.

Он вынул одну таблетку, поднёс к моим губам. Я взяла её языком, чувствуя горький привкус уже на кончике. Он снова поднёс бутылочку, и я запила чаем, сглатывая с отвращением. Таблетка всё равно застряла — я кашлянула, запила ещё, и наконец она проскочила.

— Сегодня никаких уроков. Только лежать, — сказал он, убирая аптечку.
— А если мне скучно?
— Буду читать тебе книжку. Рядом лежат же планшет, телефон, раскраски. Захочешь мультики в зале посмотришь. Игрушки рядом. Найдем чем заняться. Я всё равно буду работать удалённо, так что я рядом.
— А если я захочу на ручки? — спросила я, чувствуя, как внутри просыпается маленькая капризная девочка.
— Возьму, но осторожно, — он посмотрел на меня с лёгкой улыбкой.

Он поднял меня — одну руку под спину, другую под колени, стараясь не задеть бинты. Я обхватила его за шею, прижалась щекой к его плечу. Он посадил меня к себе на колени, как маленького ребёнка, и я чувствовала, как его тело согревает меня.

— Так лучше? — спросил он, заглядывая мне в глаза.
— Лучше, — выдохнула я.

Голова кружилась, колени болели тупой, ноющей болью, но на руках у папочки было спокойно. Я чувствовала биение его сердца — ровное, сильное — и постепенно моё собственное успокаивалось. Я закрыла глаза и просто дышала в такт с ним.

Дима:
Я держал её и чувствовал, как она дрожит от боли и слабости. Её тело было горячим — температура ещё не спала — и она казалась такой хрупкой, почти невесомой. Мне было жаль, что я не заметил раньше. Она ползала весь день, а я не подумал подложить ей мягкий коврик или наколенники. Это моя вина. Я должен был предусмотреть. Но сейчас важно было её успокоить и вылечить, а не корить себя. Я погладил её по спине, чувствуя, как постепенно расслабляются её мышцы. Она затихала, и это было главным.

Света:
Дима накормил меня завтраком — кашей, как всегда, с рук. Я сидела у него на коленях, а он ложкой за ложкой подносил мне овсянку. Я ела без аппетита, потому что во рту было горько после таблетки, но он уговаривал.

— Ещё ложечку, маленькая, — говорил он, и в его голосе слышалась такая нежность, что я не могла отказать.
— Не хочу… — капризничала я, отворачиваясь, но он терпеливо ждал, пока я снова повернусь.
— Надо. Ты болеешь. Нужны силы. Без сил ты не выздоровеешь.

Я съела половину тарелки — это был предел. Он не заставлял доедать, просто вытер мне подбородок салфеткой.

— Молодец. Теперь бутылочка.

Он дал бутылочку с тёплым молоком, и я припала к соске, сжимая пластик обеими руками. Молоко было сладковатым — он добавил мёд, чтобы перебить вкус таблетки. Я пила, чувствуя, как тепло разливается по животу, по рукам, по ногам. Хорошо.

— Папочка, — прошептала я, отрываясь от бутылочки.
— Что?
— Мне страшно.
— Чего? — он нахмурился, и я увидела, как в его глазах мелькнула тревога.
— Что я никогда не смогу ходить. Что колени навсегда останутся такими, — я чувствовала, как слёзы подступают к горлу, хотя знала, что это глупо.
— Сможешь. Через пару дней всё пройдёт. Это просто ссадины и отёк, ничего серьёзного. — Он говорил уверенно, как врач.
— А если нет? — я смотрела на него снизу вверх, ища утешения.
— Тогда я буду носить тебя вечно. — Он улыбнулся, и эта улыбка была такой тёплой, что я поверила.

Я улыбнулась сквозь слёзы и снова припала к бутылочке. Молоко кончилось быстро, я отдала её Диме, и он поставил пустую бутылочку на столик.

Дима:
Я знал, что она преувеличивает от страха. Это нормально — когда болеешь, все страхи становятся больше. Но я сказал правду: если бы ей действительно стало плохо, если бы колени не зажили, я бы носил её всегда. Это не было бы подвигом. Это была бы любовь. Простая, будничная, каждодневная любовь. Я поцеловал её в лоб и почувствовал, что температура чуть спала — губы не обожгло.

Света:
Дима работал в кабинете, но каждые полчаса заходил проверять температуру. Я лежала на диване, укрытая пледом, смотрела мультики про забавных зверушек, пила чай из бутылочки, которую он оставил рядом. Колени болели, но уже не так сильно — мазь сделала своё дело, боль стала тупой, почти неощутимой, если не двигаться.

— Тридцать семь и два, — сказал он, вынимая термометр. — Спадает.
— А можно я сяду? — спросила я, потому что лежать уже надоело.
— Можно. Но не вставай.

Я села, опираясь на подушки, которые он подложил мне за спину. В комнате было тихо, тепло, пахло чаем и мазью. Дима принёс книжку — толстый томик с закладкой на середине.

— Буду читать.
— А работу? — удивилась я.
— Работа подождёт. Ты важнее.

Он сел рядом, положил книгу на колени и начал читать вслух. Голос у него был низкий, спокойный, слова текли ровно, как река. Я слушала, положив голову ему на плечо, и постепенно сон начал затягивать меня. Иногда я засыпала — на несколько минут, на полчаса — потом просыпалась, и он всё ещё читал, терпеливо, не останавливаясь.

— Папочка, — сказала я, когда очнулась в очередной раз.
— М? — он поднял голову от книги.
— Ты не устал?
— Нет. От тебя я не устаю.
— А если я заболею надолго? — спросила я, проверяя границы его любви.
— Буду ухаживать. Сколько понадобится.
— А если я всегда буду болеть?
— Тогда я всегда буду ухаживать. — Он сказал это так просто, будто речь шла о том, чтобы вынести мусор.
— Ты слишком хороший, — прошептала я, чувствуя, как внутри разливается тепло, не связанное с температурой.
— Нет. Я просто люблю тебя.

Он поцеловал меня в лоб — нежно, почти благоговейно — и продолжил читать. Я закрыла глаза и слушала, чувствуя себя в полной безопасности.

Дима:
Я читал ей вслух и думал о том, как хрупка её вера в себя. Она боится, что её бросят, если она станет обузой. Но для меня она никогда не будет обузой. Она — моя жизнь. Я видел, как она засыпает и просыпается, как её дыхание становится ровным, а потом снова сбивается. Я чувствовал её тепло через ткань рубашки. И мне было хорошо.

Света:
К вечеру температура спала почти до нормы — тридцать шесть и девять. Колени всё ещё болели, но я чувствовала, что могу встать. Боль стала привычной, почти родной. Дима ушёл на кухню готовить ужин — я слышала, как он гремит кастрюлями, шипит масло на сковороде.

Я осторожно спустила ноги с дивана. Бинты немного стягивали кожу, но терпимо. Я поставила ступни на пол — пол был холодным, и это ощущение отрезвило. Встала. Колени протестовали, но я устояла.

Я сделала шаг. Потом другой. Пошла к кухне, держась за стены. Мои пальцы скользили по обоям, я цеплялась за косяки, но шла. Мне хотелось доказать себе, что я могу. Что я не беспомощная.

Дима увидел меня, когда я уже почти дошла до двери кухни. Он стоял у плиты, повернувшись ко мне спиной, и обернулся на звук. Его лицо застыло.

— Света! Ты что делаешь?! — голос был резким, почти криком.
— Я иду, — сказала я, стараясь говорить твёрдо, хотя ноги дрожали.
— Ты не должна ходить! Твои колени… — он выключил плиту одним движением и шагнул ко мне.
— Уже почти не болят, — соврала я, потому что они болели, но я не хотела сдаваться.
— Я запрещаю! Садись! — он указал на стул, стоящий рядом.

Я не села. Я сделала ещё шаг, почти войдя в кухню. Во мне проснулось упрямство — то самое, за которое он меня часто наказывал.

— Света, я сейчас разозлюсь! — его голос стал ниже, опаснее.
— А я хочу ходить! Я хочу быть как все! — выкрикнула я, чувствуя, как слёзы подступают к глазам.

Он подошёл, схватил меня за руку выше локтя — не больно, но крепко, так, что я не могла вырваться.

— Ты нарушаешь правило. Ходить без меня нельзя. Ты должна была позвать меня и попросить взять на руки.
— Я хочу сама, — упрямо повторила я, глядя ему в глаза.
— Тогда ты получишь наказание, — сказал он спокойно, но я чувствовала, что он не шутит.
— Какое? — спросила я, и голос мой дрогнул.
— Лишение сладостей на три дня. И вечером ремень.
— НЕТ! НЕ НАДО! — я вырвала руку и села прямо на пол, потому что ноги подкосились от страха.
— Тогда садись и больше не вставай без меня, — он наклонился, подхватил меня под мышки и поднял, как котёнка.

Я села на диван, всхлипывая. Он опустился рядом, обнял меня.

— Почему ты не слушаешься? — спросил он уже мягче.
— Я хочу быть взрослой… Хотя бы иногда… — я уткнулась ему в плечо.
— Ты взрослая, когда надо. Но сейчас ты болеешь. И я отвечаю за твоё здоровье. Ты можешь повредить колени ещё сильнее. И тогда действительно долго не встанешь.
— Прости, папочка… — прошептала я, чувствуя, что он прав.
— В этот раз прощаю. Но если ещё раз встанешь без меня — накажу, как и обещал. Поняла?
— Поняла, — кивнула я, вытирая слёзы тыльной стороной ладони.

Он обнял меня и поцеловал в макушку.

— А теперь ужинать.

Он взял меня на руки — легко, будто я ничего не весила — и понёс на кухню. Я прижалась к нему и чувствовала, как его шаги убаюкивают меня.

Дима:
Я разозлился, когда увидел, что она встала. Не потому, что она нарушила правило — правила созданы для её безопасности. А потому, что она могла повредить колени ещё сильнее. Разодрать бинты, увеличить отёк, заработать инфекцию. Но я сдержался. Я увидел в её глазах страх и упрямство одновременно — смесь, которую я знал слишком хорошо. Она поняла, что была неправа. И я простил. Но в следующий раз накажу, и она это знает.

Света:
Я ела ужин без аппетита. Дима поставил передо мной тарелку с куриным супом — золотистым, с лапшой и зеленью. Обычно я любила такой, но сегодня каждый глоток давался с трудом. Дима заметил это сразу.

— Ты мало ешь. Что случилось? — спросил он, откладывая свою ложку.
— Не знаю… Живот болит, — призналась я, потирая низ живота.
— Сильно? — он нахмурился, и я увидела, как в его глазах снова зажглась тревога.
— Нет. Просто… тяжело. Как будто камень положили.

Он нахмурился сильнее, и я поняла, что он о чём-то догадывается.

— Давно ты не ходила в туалет по-большому? — спросил он прямо.
— Два дня, — прошептала я, опуская глаза.
— Света! — он не закричал, но в его голосе было столько разочарования, что мне стало больно.
— Я не специально! Честно! — я замахала руками, чувствуя, как паника поднимается изнутри. — Я хочу, но не могу. И я боялась тебе сказать, чтобы ты не подумал, что я нарушаю правила. Ты же говорил, что за это наказывают…
— Глупая, — он вздохнул, и его лицо смягчилось. Он погладил меня по голове, и я почувствовала, как напряжение начинает уходить. — Я никогда не подумаю, что ты делаешь это специально. Запор — это не нарушение. Это проблема, которую мы решаем вместе. Ты должна мне говорить.
— Я говорю, — всхлипнула я.
— Спасибо. Тогда будет клизма, — сказал он спокойно, будто предлагал выпить чаю.
— НЕТ! НЕ НАДО! Я САМА ПОЙДУ! — я закричала, отодвигаясь от него.
— Ты не можешь. У тебя запор. Нужна помощь, — он говорил ровно, не повышая голоса.
— Я боюсь… — прошептала я, чувствуя, как слёзы текут по щекам.
— Не бойся. Я рядом. Всё будет хорошо. Обещаю.

Он взял меня на руки, и я обхватила его за шею, уткнувшись лицом в плечо. Он понёс меня в ванную, и я слышала, как колотится моё сердце — громко, неровно, как барабанная дробь перед казнью.

Дима:
Я почувствовал вину, когда она сказала, что боялась сказать. Надо было спрашивать её про туалет каждый день, особенно когда она болеет и мало двигается. Она стесняется, боится, что я подумаю плохо. Но я никогда не подумаю плохо. Я должен был объяснить это раньше, чётче. Теперь я исправлю это. Но сначала — клизма.

Света:
Дима поставил меня на ноги, но я сразу села на край ванны — холодный, скользкий фарфор неприятно коснулся кожи. Мои руки дрожали, когда я опиралась на бортик.

— Наклонись, — сказал он, доставая кружку Эсмарха. Резиновая груша была наполнена тёплой водой — я видела парок.
— Папочка, пожалуйста, не надо… — я умоляюще сложила ладони.
— Надо, маленькая. Потерпи немного, и всё пройдёт. Обещаю.

Он сделал клизму. Я терпела, сжимая зубы, чувствуя, как вода заполняет кишечник, распирает изнутри. Я плакала — не от боли, от унижения. Он стоял рядом, одной рукой придерживая меня за спину, другой — сжимая грушу. Когда всё кончилось, он велел держать пять минут.

Я стояла, сжимая кулаки, прикусив губу до крови. Внутри бурлило, клокотало, я чувствовала, как стенки растягиваются, как давление нарастает с каждой секундой.

Через десять минут — или вечность? — я почувствовала, что не успеваю.

— Папочка! Я сейчас! — закричала я, пытаясь выпрямиться.

Я вскочила, побежала к унитазу — но ноги не слушались, я споткнулась о край коврика и упала на колени. И прямо на пол, на белый кафель, выпали какашки. Я замерла, глядя на эту коричневую кучку, потом перевела взгляд на свои руки — они были в том же самом. И меня накрыло.

— Прости! Прости! Я не хотела! Я не успела! Я уберу! — я закричала, и слёзы хлынули потоком.

Я начала собирать руками, рыдая, трясясь, пачкая себя ещё больше. Пол был холодным, какашки — тёплыми, и это сочетание сводило с ума. Я не могла остановиться, я хотела всё убрать, спрятать, сделать так, чтобы этого никогда не было.

Дима подошёл, взял меня за руки — за грязные, вонючие руки — и сжал их.

— Света, стой, — сказал он твёрдо.
— Я уберу! Честно! Я всё уберу! Только не смотри на меня! — я вырывалась, но он держал крепко.
— Не надо. Я сам уберу.
— НЕТ! Я должна! Это я виновата! Я гавна! Я испортила всё! — я забилась в истерике, колотила руками по полу, по своим ногам, по его рукам.

Он поднял меня — резко, рывком, прижал к себе, не обращая внимания на грязь. Я чувствовала, как его футболка впитывает то, что было на мне, но он не отстранился.

— Света, посмотри на меня, — сказал он, и его голос был спокойным, как гладь озера.
— НЕТ! Я не могу! Я противная! Я грязная!
— Посмотри на меня. Сейчас же.

Я подняла глаза. Он был серьёзен, но не зол. В его глазах не было отвращения, не было брезгливости. Только боль — за меня.

— Ты ничего не испортила. Это просто несчастный случай. Со всеми бывает.
— Не со всеми… — всхлипнула я.
— Со всеми, кто носит подгузники. Со всеми, у кого бывает запор. И даже со взрослыми, здоровыми людьми иногда случается. Ты не гавна. Ты моя маленькая девочка, которая сейчас очень стесняется и плачет. И это нормально.
— Я ненавижу себя… — прошептала я, чувствуя, как истерика отступает, оставляя после себя пустоту.
— А я люблю тебя. Даже когда такое случается. Особенно когда такое случается, потому что тогда ты позволяешь мне быть рядом.
— Правда? — я посмотрела на него, не веря.
— Правда. А теперь иди в душ. Я уберу.
— Нет, я хочу помочь… — я попыталась вырваться.
— Поможешь, когда успокоишься. Сейчас иди.

Он повёл меня в душ, смыл с меня всё сам — тёплой водой, мягкой мочалкой, с гелем, который пах яблоками. Я стояла, плакала, но внутри уже не было той паники. Он был рядом. Он не ругался. Он не отвернулся. Он мыл меня, как маленькую, и говорил: «Всё хорошо, маленькая, всё прошло».

Дима:
Я убирал за ней и чувствовал, как сжимается сердце. Она так стыдилась, так боялась, что я отвернусь. Но я не мог отвернуться. Я люблю её. Всю. Даже такую — грязную, плачущую, кричащую, что она «гавна». Я вымыл пол хлоркой, вымыл её всю, от макушки до пяток, и понял: это и есть настоящая близость. Когда ты видишь человека в самом страшном его стыде и остаёшься рядом. Когда ты не убегаешь, не брезгуешь, не отворачиваешься. А просто берёшь за руку и говоришь: «Я здесь. Я с тобой».

Света:
Дима вытер меня — мягким махровым полотенцем, осторожно, промокая каждую складочку. Потом надел свежий подгузник — липучки щёлкнули привычно, уютно. Потом пижаму — мягкую, розовую, с зайчиками.

— Всё, маленькая. Всё прошло, — сказал он, прижимая меня к себе.
— Папочка, прости… — прошептала я, чувствуя, как слёзы снова наворачиваются на глаза, но уже не от стыда — от благодарности.
— Не за что извиняться. Ты не виновата.
— Но я…
— Ты сказала мне, что у тебя запор. Ты не терпела. Ты не молчала. Ты сделала всё, что могла. А то, что случилось — это случайность. Стечение обстоятельств. Не более.
— Ты не злишься?
— Нет. — Он покачал головой и улыбнулся.
— И не накажешь?
— За что? За то, что твой организм не справился? Нет, маленькая. Я не наказываю за болезнь. И никогда не буду.

Он обнял меня, и я прижалась к его груди, чувствуя, как его сердце бьётся ровно и спокойно.

— Я люблю тебя, Света. Любую. Даже когда стыдно. Даже когда страшно. Даже когда кажется, что мир рушится. Ты — моя девочка. И ничто не изменит этого.

Я прижалась к нему ещё сильнее.

— Я тебя тоже люблю, папочка. Очень-очень.
— А теперь давай есть. Ты голодная?
— Немного, — призналась я, потому что живот урчал, несмотря на всё, что случилось.
— Пойдём.

Он взял меня на руки и понёс на кухню.

Дима:
Я понёс её на кухню и понял, что сегодня мы стали ещё ближе. Она увидела, что я не убегаю от её стыда. Я увидел, что она доверяет мне даже свой самый глубокий, самый тёмный страх. Это дорогого стоит. Это стоит больше, чем любое наказание или награда.

Света:
Дима разогрел суп — тот самый, куриный, который я не доела. Покормил меня с ложки, и я ела уже с аппетитом. Потом он дал бутылочку с тёплым молоком.

— Пей.

Я пила, сжимая бутылочку обеими руками, и смотрела на него. Он сидел напротив, подперев голову рукой, и улыбался.

— Папочка, — сказала я, отрываясь.
— Что?
— Ты правда не будешь меня за это ругать? Никогда? — мне нужно было услышать это ещё раз.
— Правда. Никогда. Если ты говоришь мне правду, я не ругаюсь. Даже если случилось что-то неприятное. Даже если тебе стыдно. Даже если ты плачешь. Я всегда выслушаю и помогу.
— А если я совру?
— Тогда накажу. Но ты не врёшь. Ты честная девочка.
— Не вру, — подтвердила я, чувствуя гордость.
— Вот и умница.

Я допила молоко, отдала бутылочку. Он поставил её в мойку и вернулся ко мне.

— А теперь спать, — сказал он, поднимая меня на руки.
— А соску?
— Попроси.
— Можно мне соску, папочка? — спросила я, уже зная ответ.
— Можно, — он достал соску из кармана и протянул мне.

Я сунула соску в рот, легла на кровать. Он лёг рядом, обнял меня, укрыл одеялом.

— Спокойной ночи, маленькая.
— Спокойной ночи, папочка.

Он выключил свет. Я сосала соску и улыбалась в темноте. Сегодня я научилась тому, что даже самый страшный стыд можно пережить, если рядом есть тот, кто не отвернётся.

Света:
Я не спала еще долго. Я лежала, чувствуя его руку на своей спине, и думала о сегодняшнем дне. О том, как я натёрла колени. Как он ухаживал за мной, как читал книжку, как злился, когда я встала. Как я сказала про запор. Как не успела. Как убралось. Как он меня успокаивал, мыл, говорил, что я не гавна.

Он не отвернулся. Он не ругался. Он не брезговал. Он сказал: «Я люблю тебя, даже когда стыдно».

Я больше не боюсь. Я могу быть любой — грязной, больной, плачущей, кричащей. Он примет. Он останется.

Я закрыла глаза и заснула с этой мыслью, чувствуя, как его дыхание согревает мою щёку.

Дима:
Я лежал, смотрел на Свету. Она спала, прижимаясь ко мне, с соской во рту. Волосы растрепались, пижама задралась — я поправил, укрыл одеялом.

Сегодня она встала без спроса. Я разозлился. Но потом она призналась, что у неё запор. И случилось то, чего она боялась больше всего на свете. Она плакала, кричала, называла себя гавной, пыталась убирать руками. Я держал её, успокаивал, мыл, убирал. И я понял: это и есть доверие. Настоящее, полное, безграничное доверие. Когда человек позволяет себе быть уязвимым при тебе. Когда не боится, что ты отвернёшься, даже когда он в самом страшном своём виде.

Я не отвернулся. Я никогда не отвернусь.

Я поцеловал её в лоб, чувствуя, как её ресницы дрожат во сне.

— Спи, моя маленькая. Я всегда буду рядом. Что бы ни случилось. Всегда.