2.
тгк в шапке профиля
***
Это было очередное утро, похожее на сто таких же предыдущих. Крошки от чипсов неприятно колют спину, подушка нагрелась от палящих лучей солнца, а рядом с кроватью валяются бутылки от колы без сахара.
Вику изо сна звонок в дверь выдергивает, она с кровати неумело встает, оглядывая погром от идеально проведенного вечера. Смотрит на часы настенные, делая вывод, что проспала до самого обеда. По теплому полу на носочках в сторону прихожей бежит, не забывая по пути проверить футболку на наличие грязных пятен от чипсов.
Она в глазок не смотрит, потому что не привыкла. Дверь приоткрывает слегка, видя перед собой соседку новую. С сооружением в виде комелька на голове, волосами растрепанными, в футболке застиранной и в штанах спортивных серых.
Удивленно девушку рассматривает, тут же решая, что успела что-то натворить. Возможно, пробки вышибло. А возможно, та снова домой попасть не может.
— Есть соль, соседка?
Николаева продолжает удивленно напротив себя смотреть, ощущая себя героиней ситкома. Кивает в полубреду, бездумно в сторону кухни идет и хватает белую упаковку с синими буквами на картоне.
Она пачку соли Адель в руки протягивает, а та на месте мяться продолжает, уходить не собирается.
— Что-то еще?
— А яйца есть? — стыдливо тянет, облокачиваясь на дверь открытую. — Блять, из-за того, что ты вчера как ненормальная по магазину бегала, я только чипсы купила. И из съедобного дома только гортензия той бабки. Но я землю есть не настроена.
Вика задумывается на мгновение, взвешивая все за и против. С одной стороны, она должна попытаться быть социальной, а с другой стороны соседка ее до невозможного пугает.
Разве бывают такие люди в жизни?
— Можешь у меня сегодня позавтракать, — выдавливает через силу. — Мама все равно в командировке на все лето.
И Адель лыбится довольно, будто на приглашение и рассчитывала.
— Раз ты настаиваешь, — ответа не дожидается, в прихожую направляется, тапочки в угол скидывает, в глубь квартиры проходит. — А у тебя планировка такая же, да?
Каждый миллиметр осматривает. А в коридоре пахнет старым линолеумом и чем-то утренним, еще не проснувшимся. Стены цветочками черными украшены на белом полотне, местами темнее, местами светлее, историю в себе храня. Лучи солнца из кухни тянутся узкой полосой, и Адель в его сторону устремляется, скользя взглядом по вешалке, по дверям, по полу, где скрип давно стал привычным звуком.
Там окно мутное от времени, деревянное. Несколько раз белой краской покрашенное и облупленное на стыках. У стены стол стоит, слегка потертый, с мелкими царапинами, которые давно никто не замечает. На нем кружка со старым пакетиком чая и плошка с конфетами.
Рядом холодильник гудит негромко, ровно, словно дыхание. Шторы тонкие, выцветшие, двигаются от сквозняка, и воздух кажется чуть прохладным.
Здесь все простое до невозможного, будто во времени застывшее.
— У тебя тут тихо, — Адель замечает.
— Утром всегда так. Потом радио соседки включают, вся пятиэтажка на ушах стоит.
— Пытаешься убедить меня переехать из квартиры мертвой бабки? — глаза сощуривает игриво.
— А еще у нас по ночам приведения ходят и за ноги хватают, — как ни в чем не бывало отвечает, без капли шутки в лице. — Точно не хочешь переехать?
— Я в этом городе кроме тебя никого не знаю, лишние знакомства мне не помешают, — также язвительно отвечает, шутку чужую продолжая.
Солнце продолжает стены ласкать, теплом наполняя, не резко вовсе, осторожно. Медленно ложится, будто проверяет, можно ли остаться. Клеенка прозрачная солнечные зайчики отражает, по столу золотом растекаясь, за край цепляется.
— Чем завтракать будем? — спрашивает новоиспеченная подруга, садясь на деревянную табуретку и складывая руки в замок.
— Могу чайник поставить, конфеты на столе лежат, —Вика плечами пожимает.
— А съедобное что-нибудь есть? — недоверчиво, не веря своим ушам.
И Николаева отмалчивается, будто ответ в тишине закладывает.
— Реально конфетами завтракаешь? — фигуру девушки осматривает. — По тебе и не скажешь, — с места встает и бесцеремонно к шкафчикам подходит, рыться начинает. — Ты и быть накормлю тебя, по нормальному.
Воздух в ту же секунду теплом наполняется. Не жаром, а тем солнцем уютным, которое греет не кожу, а мысли. Тени от табуреток растягиваются, на полу ложатся, двигаются медленно и лениво.
Адель продолжает по ящикам навесным рыться, выкладывая на тумбочку пачку муки и сахар.
— К блинам как относишься?
— Сама никогда не готовила, — честно признается. — Я, по правде сказать, вообще готовить не люблю.
— Оно и видно, — еще раз взгляд кидая на брюнетку и замечая, как та нахмурилась. — Ты просто неправильно пробовала, я тебя научу. Есть молоко?
— Ненавижу молоко, — язык высовывает, вздрагивает от неприязни к напитку.
— Ясно, — тянет. — До магазина снова?
— Нет! — тут же отрезает. — На воде сделаем? На воде ведь тоже вкусно?
— Когда готовлю я, вкусная даже гортензия, — подмигивает. — Ладно, тащи яйца.
И Вика послушно кивает, на цыпочках подбегает к холодильнику, хватая десяток яиц, купленный два дня назад. На тумбочку рядом с мукой ставит, указаний ждет.
— Можешь сесть, я сама все сделаю. Надо же как-то расплатиться за гостеприимство, типа.
— Но ты же сказала, что покажешь, как правильно готовить, чтобы мне понравилось. Жду указаний, — спину выпрямляет и руки на груди вновь складывает.
А Адель смеется искренне, умиляясь каждому движению.
— Так и быть, Адель Шайбакова научит тебя жизни.
А спустя время Вика уже у стола стоит, чуть сгорбившись, будто боится что-то не так сделать, тесто слишком усердно вилкой мешает, потому что венчик так и не смогла найти.
Вода плещется о края миски, мука легким облаком поднимается и оседает на столе, на пальцах, на темной майке.
— У нас так скоро от блинов только вилка и останется, — усмехается, а после с обиженным взглядом встречается. — Но ты стараешься, — плечами пожимает, но напряжение не убирает. — Есть в доме что-то типа колонки?
И Николаева кивает одобрительно, до комнаты своей доходит, возвращаясь с небольшой колонкой портативной, протягивая ту соседке. Она телефон подключает, плейлист с песнями «Дайте Танк» включает и на полную громкость ставит.
— Запоминай, — пытаясь песню «утро» перекричать. — Залог хорошего завтрака — это хорошее настроение.
Вика улыбается, потому что понимает, что музыкальные вкусы у девушек совпадают.
А Адель рядом стоит, ближе, чем нужно, но это не мешает. Она смотрит внимательно, иногда берет стоящую рядом за запястье, дабы движение замедлить, показывая, как мешать не спеша. И Вика сбивается, рука дрожит, ложка о миску стучит, и брюнетка тихо под нос ругается.
— Даже такие слова знаешь, — смеется Шайбакова не громко. — Тесто, оно настроение чувствует, его нельзя пугать.
— Очередное правило? — фыркает Вика, но все равно аккуратнее мешать старается.
— Пытаюсь казаться крутой, — отвечает, вызывая у той улыбку. — По правде сказать, я кроме блинов ничего готовить и не умею.
— Даже так?
— Мама мной лет до десяти занималась. Этого времени хватило только на блины, — в воспоминания с головой окунается, но тут же себя из них выдергивает. — Не отвлекайся!
Сковородка тем временем нагревается, масло тонким слоем растекается, шипит.
— Теперь немного налей на сковородку и постарайся распределить, — чужую руку обхватывая. — Вот так.
Первый блин выходит кривым, края у него рвутся, середина бледная, и Вика сразу тянется убрать его, будто стыдно.
— Забей, так даже вкуснее, — останавливает. — Второе правило готовки — это не бояться сделать неправильно. Потому что продуктов мало, а есть хочется.
Они переворачивают его вместе, неловко, и он всё-таки доживает до тарелки.
— Он... странный, — Николаева морщится и лицо кривит.
— Это авторских, — спокойно Адель отвечает. — Такие сейчас в кофейнях за триста рублей продаются.
— Я бы не купила.
— А я бы съела, — парирует. — Не отвлекайся. Меньше слов, больше дела.
Дальше получается чуть лучше. Вика уже сама тесто льет, слишком много, потом слишком мало, учится чувствовать расстояние и вес.
Адель рядом стоит, подсказывает, когда пора переворачивать, когда подождать ещё секунду. Запах блинов медленно наполняет кухню, смешивается с утренним светом и теплом.
— Ты слишком резко! — возмущается Шайбакова, выхватывая половник.
— Но я всегда так делаю!
— Это твой третий блин в жизни, имей совесть, — смеется. — Не со всем надо спешить.
— А если я не умею по-другому?
— Придется научиться, если не хочешь умереть от гастрита, — Вика в ответ девушку по плечу слегка ударяет. — Ладно, две хозяйки на кухне точно к беде.
Николаева всё ещё готовить не умеет, руки у неё неуверенные, движения резкие, но Адель не торопит. Она учит терпению, показывает, как ждать, как не бояться испортить. И блины выходят простые, на воде, неровные. А после девушки чай по двум кружкам разливают и за общий стол садятся.
— Ну как? — первая диалог, разумеется, та что из соседней квартиры начинает.
— Вкусно, — честно признается. — Мой первый нормальный завтрак за лето.
— Со мной ты и не такому научишься, — вылетает неожиданно, и слова эти до невозможного двояко чувствуются. — Ну, типа, если хочешь.
— Хочу, наверное, — с неуверенностью в голосе.
Потому что Вике прятаться надоело. Впервые за всю жизнь она чувствует себя другой. Она разговаривать не боится, отвечать язвительно и шутливо. А Адель считает, чтоВика прикольная. Что на самом деле она другая, просто нутро свое истинное скрывает.
В прошлом городе у Шайбаковой друзей много было, и все они от брюнетки отличаются. И это странно — проживать жизнь человека, который только жить начинает.
— Вечером можешь ко мне зайти, я ужин приготовлю. Надо же тебя отблагодарить за то, что ты не дала мне с голода умереть, — откусывая большой кусок завтрака. — Что-нибудь прикольное сделаю, отвечаю.
— Уже уходишь?
И слова эти вновь странно звучат. Будто стены дома никогда подобного из уст Вики не слышали. Она тушуется на месте, краснеет, возможно. Николаевой, оказывается, дружить нравится. Даже с той, кого она несколько часов всего знает.
— Надо еще квартиру от кошки отмыть, — усмехается. — Ко мне все-таки гости сегодня придут.
Вика улыбается слегка, стараясь вида не подавать. А Адель улыбка эта умиляет и чувствует та, что рядом с брюнеткой она тоже меняется.
Этот город настоящую натуру Адель Шайбаковой еще не знает.
И Вика в том числе.
Пока блины остывают и медленно с тарелки исчезают, разговор сам темы находит.
Например, о соседях снизу, которые вечно хлопают дверью, о женщине из квартиры напротив, у которой по утрам играет радио.
Адель спрашивает, чем девушка обычно по утрам занимается, удивляясь, когда узнает, что та просто сидит и в окно смотрит. А Вика в ответ спрашивает, скучает ли та по прошлому месту. О школе вскользь, без деталей. О предметах, которые бесили, о звонках громких и коридорах узких.
— Мне нравилось в Уфе. Типа, у меня там друзей целая куча была. Мы любили зависать на улице, зимой в падике. Кристина обычно покупала дешевый блейзер и стаканчики из «красного и белого», — продолжает Адель рассказ, предаваясь временам.
И Вика в голове пазл складывает, понимая, что из себя соседка представляет. Рассказ этот вовсе не сочетался с Шайбаковой. Она вовсе не похожа была на тех, кого та боится встретить в коридоре. Не похожа на людей, что жизнь ее в школе в ад превращали.
— А ты?
— А я люблю учиться, — по-честному.
— Заучка, типа? — кивок одобрительный получает. — Никогда бы не подумала.
— Это еще почему?
— Первый раз вижу заучку с татуировками, — на реакцию смотрит. — Я не к тому, что тебе не идет, и все такое. Это твоя жизнь, твое тело, ты сама решаешь, что с ним делать. У меня вообще хуйня в губе, которую я по пьяне вставил и ничего.
И разговор плавно в музыку уходит, которая играет в наушниках по дороге. О треках, которые только ночью включаются. Между словами пауза остается, не неловкая, а спокойная. Та, в которой тоже разговор есть.
Адель нравится Вику изучать. Она похожа на личный дневник, который таится под подушкой и секреты в себе хранит. А Вика жадно гуляет во воспоминаниях из Уфы, пытаясь понять, какая брюнетка на самом деле.
— Ты прикольная, — неожиданно Шайбакова выдает, заставив ту затаить дыхание. — Не похожа на моих друзей.
— Это плохо?
— Не знаю, — честно признается. — Но в твоем мире ебать как интересно жить.
И разговор снова не туда заходит. А когда весь чай выпит, а блины съедены — Адель чужой дом покидает, назначая время для очередной встречи.
Вика знает, что придет. Потому что теперь она готова себя менять.