Навсегда.
На кладбище было серо.
Не то чтобы Лиза ожидала солнца — Питер в апреле не балует, а смерть вообще не спрашивает о погоде. Но этот дождь казался издевательством. Не ливень, не вчерашняя морось — что-то среднее, бесконечное, как сама скорбь. Капли повисали на ветках голых деревьев, стекали по чёрным лентам венков, смешивались со слезами.
Лиза стояла в первом ряду. Виолетта — рядом, держала её под локоть, будто боялась, что Лиза упадёт. Или сама боялась упасть — непонятно.
Гроб был закрытым.
Лиза смотрела на него и не могла поверить, что внутри — Кристина. Та, которая вчера смеялась на набережной. Та, которая пекла блины и пачкалась мукой. Та, которая целовала в лоб и говорила «через час». Не могла она лежать в этом ящике из дешёвого дерева, под этим дождём, на этом кладбище.
Но она лежала.
Священник — молодой, с испуганными глазами — читал что-то невнятное. Лиза не слышала слов. Только шум дождя по зонтам. Только всхлипы — чьи-то, не свои. Свои застряли где-то в горле и не выходили.
Мать Кристины рыдала.
Женщина в чёрном платке, с лицом, которое казалось старым, хотя ей было всего за пятьдесят. Её держали под руки две тётки — сестры, наверное, или соседки. Она выла. Не плакала — выла, как звери воют, когда теряют детёныша. Ноги подкашивались, и она повисала на руках тех женщин, а они еле удерживали.
— Кристиночка, доченька, за что, — сквозь вой прорывались слова. — За что, господи, за что...
Лиза смотрела на неё и чувствовала странную пустоту. Не злость. Не жалость. Просто — пустоту. Эта женщина потеряла дочь. Лиза потеряла... что? Слова не подходили. Ни одно не подходило.
И тут она заметила его.
Он стоял в стороне — в двадцати шагах от могилы, под старым тополем, без зонта. Дождь стекал по его лицу, но он не замечал. Пьяный — это было видно даже издалека: по тому, как он покачивался, как его глаза стеклянно смотрели в одну точку. Опухшее лицо. Немытая куртка. Грязные ботинки.
Брат Кристины.
Он не подходил к матери. Не подходил к гробу. Стоял в стороне, как чужой, и смотрел исподлобья — на людей, на гроб, на Лизу. Особенно на Лизу.
А потом громко, так, что услышали все, сплюнул на землю.
— Сама виновата, — процедил он. Не сказал — выплюнул, как тот плевок. — За руль села пьяная? Или просто дура?
Кто-то ахнул. Мать зарыдала громче. Тётки заохали, закрестились.
Лиза почувствовала, как кровь бросилась в лицо. Кулаки сжались сами собой — до хруста в костяшках. Она сделала шаг вперёд. Ещё один.
— Лиз, нет, — Виолетта перехватила её за руку, вцепилась так, что оставила синяки. — Не надо. Он не стоит.
— Отпусти.
— Нет. Пожалуйста. Она бы не хотела.
Имя Кристины, произнесённое вслух, отрезвило. Не полностью — но достаточно, чтобы Лиза остановилась. Вдохнула. Выдохнула.
Брат смотрел на неё — нагло, с вызовом. Чего-то ждал. Может быть, драки. Может быть, скандала. Может быть, просто хотел, чтобы кто-нибудь ударил его, потому что сам он не мог себя ударить.
Лиза разжала кулаки. Развернулась. Вернулась к Виолетте, взяла её за руку — ту самую, что держала её, и сжала в ответ.
— Идём, — сказала Виолетта.
— Сейчас. Ещё минуту.
Лиза посмотрела на гроб. На мокрые цветы — гвоздики, хризантемы, кто-то принёс розы, и они уже почернели от воды. На мать, которую вели от могилы, потому что она не могла идти сама. На брата, который остался стоять под тополем, опустив голову — и теперь казался не злым, а просто потерянным.
Она хотела бы его ненавидеть. Но не могла. Слишком много ненависти ушло на другое — на пустоту, на дождь, на этот день, которого не должно было быть.
— Прощай, — прошептала Лиза. Не гробу. Ей. Туда, где теперь была Кристина.
И пошла к выходу с кладбища, не оборачиваясь.
***
Первые три дня Лиза не выходила из дома.
Шторы были задёрнуты. Телефон лежал в режиме «не беспокоить» — Виолетта пробивалась иногда, но Лиза не отвечала. Просто смотрела в потолок или в стену, или в окно — сквозь щель между шторами, на серое небо, которое не менялось.
Зайка не отходила от неё. Спала на подушке, ела из рук — из тех немногих рук, которые Лиза поднимала, чтобы насыпать корм. Иногда Лиза ловила себя на том, что разговаривает с кошкой — вслух, серьёзно, как с человеком.
— Ты тоже скучаешь? — спрашивала она. Зайка мурлыкала. — Я знаю. Я тоже.
Вещи Кристины оставались на своих местах. Лиза не убирала их. Не могла. Футболка на стуле — пусть висит. Резинка на подоконнике — пусть лежит. Кружка на кухне — пусть стоит, даже если кофе внутри уже превратился в корку.
Она пила из своей кружки. Потому что к Кристининой не могла прикоснуться.
Она не плакала. Только в первый день, в больнице, когда держала её холодную руку, — тогда да. А потом слёзы кончились. Осталась только сухая, колючая пустота, которая царапала изнутри.
На третий день — или на четвёртый, Лиза сбилась со счёта — раздался звук.
Стук.
Сначала она подумала, что показалось. Но стук повторился — громче, настойчивее. Не в её дверь — в дверь напротив.
— Открой! — голос. Пьяный, хриплый. Брат. — Открой, я сказал!
Лиза замерла. Села на кровати, прислушалась.
— Мамка плачет, а ты... — голос сорвался на крик. Удар — ногой по двери, наверное. — Она бы жила, если бы не... если бы не ты... если бы...
Он замолчал. Потом снова застучал — уже не в дверь, а в стену. В ту самую стену, за которой была Лиза.
— Ты слышишь?! — заорал он. — Слышишь?!
Лиза сидела, прижав колени к груди. Зайка спрыгнула с кровати, навострила уши, зашипела — на звук, на угрозу. Лиза взяла её на руки, прижала к себе.
— Тише, — прошептала Лиза. — Тише, маленькая.
Стук не прекращался. Крики — тоже. Лиза слышала, как он что-то бормочет — оскорбления, обвинения, слова, которые должны были сделать больно. И они делали больно. Каждое — как пощёчина.
Но она не встала. Не подошла к двери. Не крикнула в ответ.
Она только зажала уши руками — плотно, чтобы ничего не слышать. И сидела так, пока голос за стеной не стих, пока шаги не удалились, пока не хлопнула входная дверь подъезда.
Тогда она разжала руки.
Уши гудели. В квартире было тихо. Зайка мурлыкала — единственный живой звук во всём мире.
На шее у Лизы висела та серебряная цепочка.
Тонкая, дорогая — Кристина купила её в ювелирном, когда дарила медальон. Она дарила его виновато улыбаясь. — Но сердечко — настоящее. Серебро. Продавщица сказала, что не темнеет».
Медальон был маленьким — размером с ноготь большого пальца. Открывался с лёгким щелчком, внутри — две половинки. В одной крис когда-то поставила их совместное фото — из фотобудки, первую совместную фотографию. Две девочки, которые ещё не знали.
Теперь Лиза открывала медальон десятки раз на дню.
Утром — чтобы убедиться, что фото ещё там. Днём — чтобы посмотреть на глаза Кристины. Ночью — когда не могла заснуть, и единственным светом был тусклый блеск серебра.
— Ты здесь, — шептала Лиза, проводя пальцем по крошечному изображению. — Ты всегда здесь.
Она не снимала медальон даже в душе. Цепочка оставляла тёмный след на шее — кожа под ней не видела солнца, но какое сейчас солнце? Не было солнца. Был только дождь и этот маленький кусочек серебра, который грел лучше любого огня.
Однажды — она не знала, какой день, какой час — Лиза открыла медальон и не смогла его закрыть. Пальцы дрожали, щелчка не получалось. Она пыталась снова и снова, но механизм заедал.
И тогда она заплакала. В первый раз после больницы.
Слёзы текли по щекам, падали на медальон, на фото, на её собственные руки. Лиза не вытирала их — пусть. Пусть всё выйдет. Пусть всё, что копилось три дня — или четыре, или пять — наконец выйдет наружу.
— Почему ты ушла? — спросила она вслух. — Почему не взяла меня с собой? Я бы... я бы не дала тебе сесть за руль. Я бы... — Она всхлипнула. — Я бы просто была рядом.
Медальон щёлкнул. Закрылся сам — или она нажала, не заметив.
Лиза прижала его к губам. Серебро было холодным. Или тёплым — она уже не различала.
— Я люблю тебя, — прошептала она в металл. — Я люблю тебя. Я люблю тебя.
Сколько раз можно это повторить, чтобы мертвые услышали?
Она не знала. Но повторяла. На всякий случай.
***
На седьмой день — или на десятый — Лиза увидела её.
Она сидела на кухне, пила остывший чай, смотрела в окно. Дождь кончился — наконец-то. Выглянуло солнце — бледное, беспомощное, но всё же солнце. И Лиза подумала: «Вот, она бы обрадовалась».
А потом повернула голову — и Кристина сидела на подоконнике.
Такая же, как всегда. Футболка, волосы распущены, босые ноги. Смотрит на Лизу — спокойно, с той самой улыбкой, от которой внутри всё переворачивалось.
— Ты чай пьёшь без печенья? — спросила Кристина. — Непорядок.
Лиза не моргала. Боялась, что если моргнёт — видение исчезнет.
— Крис? — позвала она.
Кристина не ответила. Только улыбнулась шире — и растворилась. Как дым. Как утренний туман над Невой.
Лиза вскочила. Подбежала к подоконнику — пусто. Только мокрое стекло и отпечаток чьей-то ладони. Свой? Кристинин? Не понять.
Она стояла и смотрела на пустое место, где только что сидела Кристина. Сердце колотилось — так, что можно было считать удары: один, два, три... Она сошла с ума? Это горе свело её с ума?
— Нет, — сказала себе Лиза. — Я в порядке. Я в порядке.
Но в порядке не была.
Через час ей послышались шаги в коридоре. Она выбежала из комнаты — никого. Только Зайка сидела на пороге и смотрела на неё круглыми глазами.
— Ты слышала? — спросила Лиза. Зайка моргнула.
Ночью — скрип половицы. Не в её квартире — за стеной. В той, напротив.
Лиза прижалась ухом к стене. Тишина. Ни голосов, ни шагов, ни плача. Только её собственное дыхание — слишком громкое в этой мёртвой тишине.
«Брат вернулся», — подумала она. И тут же — страх. А вдруг нет? Вдруг это она? Вдруг Кристина...
Лиза накинула халат, выскочила на лестничную клетку.
Дверь напротив была закрыта. Заперта. Сверху — слой пыли на ручке. Никто не входил сюда со дня похорон.
— Крис? — позвала Лиза тихо. В ответ — молчание.
Она постояла минуту, другую. Потом вернулась в квартиру, закрылась на все замки и села на пол в прихожей — прямо там, где утром оставила тапки Кристины.
Ей казалось, что она слышит голоса. Казалось, что брат снова стучится. Казалось, что Кристина зовёт её по имени — из-за стены, из-за двери, из другой жизни.
Но это было только «казалось».
А на самом деле — тишина.
В ту ночь — или в ту неделю, Лиза уже не различала — она наконец уснула.
Не забытьём, не провалом в пустоту — настоящим сном, глубоким, тёмным, как вода в Неве. И во сне она оказалась на набережной. Солнце — то самое, из идеального дня — заливало всё золотом. Чайки кричали, Нева искрилась, где-то играла музыка.
А вдали, у парапета, стояла Кристина.
В том каком то платье — длинном, синем, которое Лиза видела впервые. Волосы развивались на ветру. В руке — стаканчик мороженого.
— Иди сюда, — позвала Кристина.
Лиза пошла. Ноги не слушались — не от страха, а от того, что слишком хотелось бежать. Бежать и обнять, и никогда не отпускать.
Она подошла. Кристина обернулась — и у неё было не лицо мёртвой, не лицо из палаты. Живое, тёплое. Настоящее.
— Ты пришла, — сказала Лиза. И заплакала — во сне, наяву — неважно.
— Я всегда прихожу, когда ты меня зовёшь, — ответила Кристина. — Просто ты не всегда слышишь.
Она протянула руку — ту самую, которую Лиза держала в больнице. Сейчас она была тёплой. Живой.
— Ты не виновата, — сказала Кристина. Глаза её — зелёные, с золотистыми крапинками — смотрели прямо, без тени упрёка. — Слышишь? Ни в чём. Ни в том, что не пошла со мной. Ни в том, что не остановила. Ни в том, что осталась жить. Ты не виновата.
Лиза хотела возразить. Сказать, что виновата. Что могла — что-то, всё, ничего — но Кристина приложила палец к её губам.
— Тш-ш-ш. Не надо. Времени мало.
— Как мало? — испугалась Лиза. — Ты уходишь?
— Я уже ушла. Ты знаешь. Но я хочу, чтобы ты знала ещё кое-что.
Кристина шагнула ближе. Обняла — так, как умела только она: крепко, до хруста в рёбрах, как будто боялась, что Лиза растворится. И шепнула на ухо — тепло, с тем самым дыханием, которое Лиза так любила чувствовать на своей шее:
— Найди меня в следующей жизни.
— Крис...
— Найди. Мы обязательно встретимся. Только не торопись туда, ладно? Ещё рано. Живи. Пожалуйста, живи.
Она отстранилась. Улыбнулась — сквозь слёзы, которые текли по её щекам. Слёзы были настоящими. И улыбка — настоящей.
— Я типа люблю тебя, — сказала Кристина.
— И я тебя, — ответила Лиза. — Всегда. Навсегда.
Набережная стала таять. Солнце меркло. Кристина отступала назад, в белый свет, который размывал её очертания. Лиза пыталась удержать — протянула руку, шагнула следом, но Кристина покачала головой.
— Не сейчас. Иди.
— Куда?
— Домой. Там тебя ждут.
Она исчезла последней — улыбка, голубые глаза, синяки. И остался только голос — далёкий, как эхо:
«Найди меня...»
Лиза проснулась.
В комнате было темно. Зайка спала у неё под боком — ровно, спокойно. На подоконнике — никого. Только луна светила сквозь щель в шторах.
Лиза лежала и смотрела в потолок. Слёзы текли — но это были не те, первые, не сухие и колючие. Другие. Тёплые. Как будто внутри что-то оттаяло.
— Я найду, — прошептала она в темноту. — В следующей жизни. И в той, после неё. Всегда
найду.
***
Она вышла из квартиры утром.
Не потому, что захотелось. Просто кончился корм для Зайки. И хлеб. И чай. И Лиза вдруг поняла, что если не выйдет сейчас — не выйдет никогда.
Она надела джинсы — не чёрные, обычные, голубые. Кофту — ту самую, которую Кристина называла «моя любимая, потому что она тебя обнимает». Волосы собрала в хвост. Медальон — на шее, как всегда.
У двери остановилась. Посмотрела в глазок — лестничная клетка была пуста.
— Ты идёшь? — спросила Зайка с порога. Нет, конечно. Но Лиза всё равно кивнула.
Она открыла дверь, вышла, заперла замок. И замерла.
Дверь напротив.
Та самая. С облупившимся дерматином, с цифрой 42, с засохшим пятном от грязи — Кристина обещала оттереть, но руки не дошли.
Лиза стояла и смотрела на неё. Ждала, что распахнётся, что выйдет Кристина — в своей огромной футболке, с кружкой кофе, с улыбкой. Ждала. Знала, что не дождётся. Но всё равно ждала.
Тишина.
Ни звука. Ни шагов, ни голосов, ни криков. Брат уехал — может быть, насовсем. Мать, говорят, переехала к сестре в область. Дверь напротив теперь пустовала. И будет пустовать — никто не знал, сколько.
— Прощай, — сказала Лиза тихо. Не двери. Тому, что за ней. Прошлому. Кристине. Себе — той, которой больше нет.
Она повернулась и пошла вниз по лестнице. Каждый шаг — как через силу. Каждый пролёт — как маленькая победа. На улице её встретил свет. Не солнце — просто небо без дождя. Светло-серое, равнодушное. Но в нём не было той бесконечной тоски, что была раньше.
Лиза вышла из подъезда. Вдохнула — и выдохнула. Зайка ждала наверху. Корм — в магазине через дорогу. Жизнь — где-то там, впереди, неизвестно какая, но своя. Её собственная.
Она шла и не оборачивалась. Потому что знала — если обернётся, увидит окно. То, где они сидели с Кристиной, пили чай, смотрели на закат. И не сможет уйти.
Но она шла.
Крылья которые она так старательно возвращала — снова вырвали.
«Навсегда в моём сердце, но больше никогда в моей жизни.»
—
Дождь смывает следы. Но не память. И не надежду.
Потому что есть ещё одна версия этой истории — та, где слёзы не успели высохнуть, где любовь оказалась сильнее страха, а прощание — не навсегда.
Продолжение следует. «Тернии и розы: Если бы» — вторая часть.