глава 2
Лос-Анджелес встретил меня не голливудским блеском, а липким, как дешевая карамель, зноем и оглушительным хаосом аэропорта LAX. После многочасового перелета я чувствовала себя пожеванным листом бумаги. Голова гудела, а ноги в кроссовках казались чужими. Я продиралась сквозь толпу, вцепившись в ручку своего темно-синего чемодана, мечтая только об одном: добраться до тёти Ксении и упасть лицом в подушку. Зона выхода напоминала растревоженный улей. Люди сновали туда-сюда, тележки гремели, а объявления диспетчера сливались в неразборчивый гул. Я решила срезать путь через толпу бизнесменов и резко свернула к выходу номер пять.
И в этот момент мой мир врезался в бетонную стену.
Удар был такой силы, что зубы клацнули друг о друга. Я охнула, мои ноги предательски подкосились, и я по инерции полетела вперед. Мой чемодан с грохотом вылетел из рук, столкнувшись с чьим-то чужим — точно таким же синим и массивным. Раздался оглушительный треск пластика, оба чемодана сцепились колесами, закрутились в безумном танце и с глухим «бум» повалились на кафельный пол, разлетаясь в разные стороны.
— Черт... — выдохнула я, судорожно хватаясь за чье-то предплечье, чтобы не поцеловаться с грязным полом.
Рука, в которую я вцепилась, была твердой и горячей, как свежевылитый асфальт. В нос ударил аромат, от которого у меня на мгновение помутилось в голове: смесь дорогого кубинского табака, горького кедра и чего-то холодного, металлического. Запах власти.
— Осторожнее, девочка. Под ноги смотреть не учили? — прозвучал голос.
Низкий, вибрирующий бас, от которого у меня в груди всё невольно сжалось. Я медленно подняла голову. Мой взгляд начал долгое восхождение. Мужчина. Он был не просто высоким — он был монументальным, подавляющим своей массой. На нем не было пиджака, только черная рубашка, которая сидела на нем так плотно, что казалась второй кожей. Ткань натягивалась на его широких плечах и груди, а закатанные по локоть рукава открывали вид на мощные предплечья.
Его внешность была... незаконной. У него были густые, почти черные волосы, зачесанные назад, и острые, будто высеченные из гранита черты лица. Прямой нос, волевой подбородок с легкой щетиной и тонкий шрам у левой брови. К такому лицу идеально подошли бы угольно-черные или темно-карие глаза, обещающие ярость. Но когда я посмотрела ему в глаза, у меня перехватило дыхание.
Они были голубыми.
Прозрачный, ледяной арктический голубой. Этот контраст между его смуглой кожей, черными волосами и этими светлыми глазами выглядел пугающе неестественно. Словно в теле опасного, темного зверя жила душа вечного холода. Это делало его вид в сто раз опаснее. Грозный хищник с глазами убийцы-эстета.
На его руках, прямо поверх сбитых, потемневших костяшек, начинались черные татуировки — какие-то сложные узоры и символы, уходящие глубоко под рукава рубашки.
— Извините... — пролепетала я, чувствуя себя неуклюжим подростком перед императором.
Он ничего не ответил. Лишь окинул меня коротким, оценивающим взглядом — холодным и безразличным, как будто я была досадным пятном на его идеальном ботинке. Он первым шагнул к упавшим чемоданам, одним резким движением поднял тот, что лежал ближе к нему, и, даже не взглянув на меня, зашагал к выходу. Его походка была размеренной и властной. Походка человека, который знает, что этот город уже принадлежит ему.
Я судорожно схватила оставшийся чемодан и почти побежала в противоположную сторону, чувствуя, как у меня горят уши от стыда и странного адреналина.
Дом тёти Ксении встретил меня ароматом специй и уютным полумраком. Ксения — яркая, громкая и безумно добрая — почти задушила меня в объятиях.
— Евочка! Наконец-то! Ну что за глаза, одни ресницы остались! Садись, сейчас будем есть, я специально для тебя ламаджо приготовила!
Мы проговорили часа три. Тётя рассказывала о Лос-Анджелесе, о планах на мою учебу и о том, как хорошо, что я теперь далеко от «этого кошмара» (она имела в виду моего отца Андрея). Я кивала, ела, но внутри навалилась такая свинцовая усталость, что я едва не уснула прямо в тарелке.
— Иди к себе, деточка. Вещи разберешь — и в душ, — ласково сказала Ксения.
Поднявшись в свою комнату, я с облегчением кинула синий чемодан на кровать.
— Ну вот и всё, — прошептала я, щелкая замками.
Замки открылись подозрительно мягко. Я откинула крышку и... перестала дышать.
Вместо моих привычных свитеров, джинсов и старой косметички на меня «смотрел» люкс в чистом виде. Идеально выглаженные мужские рубашки, пахнущие тем самым кедром и табаком. Черный кожаный ремень с тяжелой пряжкой. И кожаная папка, на которой золотом было вытиснено: «Г.ФонБерг>> Но сердце мое окончательно упало в пятки, когда я открыла бархатный футляр, лежавший сбоку. В нем покоились массивные часы. Сталь и платина сверкнули так ярко, что я зажмурилась. Я не эксперт, но даже я поняла: эти часы стоят как мой будущий диплом, моя квартира и, возможно, вся эта улица.
— О боже... — выдохнула я, закрывая рот ладонью. — Мы их перепутали. Когда они упали... я схватила его. А он...
Я судорожно начала искать хоть какой-то контакт. Бирка? Номер телефона? Ничего. Только имя на папке. Никаких визиток, никаких зацепок.
Трясущимися руками я набрала Саню.
— Сань, я в дерьме! В полном, глубоком, элитном дерьме! — заорала я, как только он взял трубку.
— О-о-о, Евка! — Саня заржал в своем репертуаре. — Ты только прилетела, а уже нашла приключения на свою... кхм... пятую точку? Кого ты там уже ограбила? Брэда Питта?
— Саня, не смешно! Я перепутала чемоданы в аэропорту с каким-то... Г... фон Берг Саня, у меня тут его вещи! Тут часы ценою в жизнь и рубашки, которые стоят больше, чем вся моя одежда за десять лет! И у меня нет его номера!
—фон Берг...? Саня на том конце буквально задыхался от восторга. — Звучит как имя злодея из фильма или мужика, который держит полгорода за горло. Ну и как он? Старый хрыч с пузом?
— В том-то и дело, что нет! — я перешла на истерический шепот. — Он огромный, Саня! Высокий, плечи как шкаф, волосы черные, а глаза... голубые. Ледяные такие, страшные. И шрам на брови. Он выглядел так, будто завтракает такими, как я, и даже не вытирает рот салфеткой!
— Ого! — Саня присвистнул. — Грозный альфа-самец с глазами хаски? Евка, да ты сорвала джекпот! Это же сюжет для порно, которое начинается очень прилично. Ты уже примерила его рубашку? Спорим, она тебе до колен?
— Саня, придурок! У него — мой чемодан! — я почти плакала. — Ты понимаешь? Он сейчас открывает его, а там... там моя пижама с желтыми уточками! Та самая, где на попе написано "Quack Quack" стразами! И мои бюстгальтеры в мелкий цветочек, которые мама покупала! Саня, представь: этот ледяной гигант со сбитыми костяшками достает из чемодана МОИХ УТОЧЕК!
Саня замолчал на секунду, а потом взорвался таким хохотом, что я испугалась за его легкие.
— Ева... Аха-ха-ха! Уточки! Господи, я хочу это видеть! Суровый фон Берг со шрамом держит в руках твои трусы в ромашку и пытается понять, в какой момент его жизнь свернула не туда! Он же теперь тебя из-под земли достанет! Не ради часов, Евка, а чтобы посмотреть в глаза человеку, который носит пижаму с надписью на заднице!
— Он меня убьет, Саня! Он сказал мне «осторожнее, девочка» таким тоном, будто я — мусор под ногами!
— Спокойно, мелочь, — Саня наконец перестал ржать, хотя голос всё еще дрожал. — Раз номера нет, он сам тебя найдет. У таких людей связи везде. Главное — не ешь его рубашки от стресса. А вообще, Евка, радуйся: если мужик со шрамом и голубыми глазами увидит твоих уток — это любовь до гроба. Или гроб до любви. В любом случае, скучно не будет!
Я отключила звонок и в ужасе посмотрела на чемодан. Весь этот багаж был пропитан его пугающей аурой. Я сглотнула, вспоминая его ледяной взгляд. Он видел во мне ребенка. Но теперь этот «ребенок» хранил у себя его миллионы, а он — моих уток. И от этой мысли мне хотелось одновременно смеяться и спрятаться в шкафу. Утро в Лос-Анджелесе началось не с кофе, а с панической атаки при взгляде на чужой синий чемодан. Солнце бесцеремонно врывалось в комнату, подсвечивая пылинки, танцующие над раскрытым багажом.
«G. von Berg. Герман фон Берг. Это имя преследовало меня всю ночь. Я закрывала глаза и видела его ледяную синеву взгляда, чувствовала этот запах кедра, который заполнил всю мою комнату. Его вещи лежали здесь, как заложники, а мои... Мои уточки сейчас наверняка проходят таможню в руках самого опасного мужчины, которого я когда-либо видела».
Я встала с кровати и с тоской посмотрела на стул. На нем лежали вчерашние джинсы и мятая футболка — всё, что у меня осталось. Я не могла надеть его рубашки, хотя они так и манили своей прохладой и идеальной белизной. Это было бы всё равно что войти в клетку к тигру.
Тёти Ксении дома уже не было. На кухонном столе лежала записка: «Евочка, убежала к своему Эмилю, работы невпроворот! Завтрак в холодильнике, деньги на тумбочке — купи себе что-нибудь красивое! Целую!».
Я вздохнула. Шопинг в таком состоянии — то еще удовольствие, но выбора не было. Я не могла ходить в одних и тех же джинсах до конца жизни.
Весь день я провела в торговом центре, пытаясь отвлечься. Лос-Анджелес шумел, сверкал витринами, но я видела только синие чемоданы и высоких мужчин в черных рубашках. Я накупила себе всего: легкие платья, новые джинсы, несколько строгих блузок и — моя маленькая слабость — туфли на каблуках. Не слишком высоких, чтобы не казаться совсем уж коротышкой, но достаточно изящных, чтобы чувствовать себя хоть немного увереннее.
Я вернулась домой под вечер, когда тени удлинились, а жара начала спадать. Разложив покупки на кровати, я начала методично срезать бирки и аккуратно развешивать новые вещи. Рядом всё еще стоял открытый чемодан Германа, как немое напоминание о моей катастрофической неуклюжести.
Внизу хлопнула дверь — вернулась тётя Ксения.
— Ева! Ты дома? Иди скорее, я принесла такие новости, ты не поверишь! — её голос звенел от возбуждения.
Я спустилась на кухню. Тётя, еще не сняв рабочий фартук, уже вовсю хлопотала над ужином, попутно разливая чай.
— Ох, Евочка, знала бы ты, какой сегодня был день! — она всплеснула руками. — Мой босс, Эмиль, он ведь человек почтенный, спокойный... Но сегодня в доме всё ходило ходуном!
Я присела за стол, прихлебывая чай.
— Что случилось, тёть Ксюш? Опять интриги в богатых домах?
— Если бы! Сын его, Герман... — при упоминании этого имени я едва не поперхнулась чаем, но тётя не заметила. — Ты бы его видела! Красавец, конечно, статный, как скала, но характер — упаси боже. Он только вчера вернулся, должен был быть в прекрасном настроении, семья ведь, отдых... Но сегодня он был просто вне себя. Вспыльчивый, мрачный, как грозовая туча! Ходит по дому, искры мечет.
Сердце в моей груди сделало кульбит и ушло в пятки.
— А... почему? Что-то на работе? — осторожно спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.
— Да если бы на работе! — Тётя Ксения расхохоталась, присаживаясь напротив. — Мы от него еле информацию вытянули, он же молчит как партизан. Оказалось, наш грозный Герман фон Берг в аэропорту чемоданы перепутал! Представляешь? Этот человек, который управляет целой корпорацией, у которого всё по полочкам... схватил чужую сумку!
Я замерла с чашкой у губ.
— Герман сказал, что это была какая-то «невероятно бестолковая девчонка», которая в него врезалась, — продолжала тётя, вытирая слезы от смеха. — Он так злился! Говорит: «У меня там важные документы, контракты, часы, а в этой сумке...». И тут он как начнет смеяться, Ева! Сквозь зубы так, злобно. Говорит: «Там пижама с утками и какие-то тряпки в цветочек!».
Ксения снова залилась смехом, хлопая ладонью по столу.
— Ой, не могу! Ладно мужики, они вечно неуклюжие, в облаках витают. Но девушка! Что за растяпа такая? Это как же надо было не почувствовать, что у тебя в руках не твой багаж? Наверняка летела, глаза вытаращив, ничего вокруг не видела. Настоящая недотепа!
Я чувствовала, как мои щеки начинают пылать. В ушах звенело от слов «бестолковая девчонка» и «настоящая недотепа». Я медленно поставила чашку на стол.
— Тёть Ксюш... — тихо позвала я.
— Да, родная? Ой, ты бы видела лицо Эмиля, он так подкалывал сына...
— Тёть Ксюш, — я перебила её, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Эта «невероятно бестолковая девчонка»... это я.
На кухне воцарилась гробовая тишина. Тётя Ксения замерла с ложкой в руке, её глаза округлились. Она медленно перевела взгляд на меня, потом на лестницу, ведущую в мою комнату, и снова на меня.
— Ева... — прошептала она. — Ты хочешь сказать, что в чемодане Германа фон Берга сейчас лежат ТВОИ уточки?
Я закрыла лицо руками и со стоном уронила голову на стол.
— Да. И мои лифчики в цветочек. И учебник истории. И я действительно летела, не видя ничего вокруг, потому что он... он такой огромный, тёть Ксюш! Он на меня так посмотрел, что у меня мозг отключился!
Тётя Ксения молчала секунд пять, а потом... кухня взорвалась от её хохота. Она смеялась так, что у неё потекли слезы, она хваталась за живот, указывая на меня пальцем.
— Ой, доченька! — простонала она сквозь смех. — Ну ты даешь! Не удивляйся, ты же у нас всегда была такая... особенная. Но чтобы ТАК вляпаться! Ты понимаешь, что ты перепутала багаж с человеком, который не прощает даже малейшей оплошности? Он же сегодня весь дом на уши поставил, разыскивая владельца этих уток!
Я подняла голову, глядя на неё несчастными глазами.
— И что мне теперь делать? Я не могу просто прийти к нему и сказать: «Привет, я та самая недотепа из аэропорта, отдайте мою пижаму».
Тётя Ксения вдруг стала серьезной, хотя в глазах всё еще плясали чертики.
— Придется, Евочка. Придется. Герман не успокоится, пока не найдет свои документы. Но знаешь что... — она хитро прищурилась. — Судя по тому, как он злился, ты — первая девушка за много лет, которая смогла так сильно его зацепить. Даже если это было просто столкновение плечами.
Я вспомнила его ледяные голубые глаза и сбитые костяшки. Вспомнила его голос: «Осторожнее, девочка».
— Боюсь, тёть Ксюш, он меня просто придушит, когда увидит.
— Ну, — тётя снова улыбнулась, — по крайней мере, ты теперь знаешь, как его зовут. И поверь мне, Герман фон Берг — это не тот человек, от которого можно так легко спрятаться. Особенно когда у него твои уточки.
Я сидела на кухне, глядя на свои новые туфли, и понимала: завтрашний день станет началом конца моей спокойной жизни. Или началом чего-то, о чем я даже боялась мечтать.