От Семёна
Меня зовут Семён. Мне двадцать семь. Я ведьмак из Сибири. И я люблю девушку, которая перевернула мою жизнь с ног на голову. Не спрашивайте, когда это случилось — я не знаю. Может, в тот день, когда она впервые вошла в аудиторию 203, маленькая, бледная, с огромными глазами, в которых был целый лес. А может, позже — когда она коснулась моего плеча, и я понял, что не могу дышать. Не могу без неё.
Я помню тот день. Она сидела на последней парте, пряталась за конспектами, не поднимала головы. Вся такая — сжатая, настороженная, как зверёк, который боится, что его поймают. А я стоял у доски и смотрел на неё. Не мог отвести взгляд. Другие студенты что-то писали, зевали, перешёптывались — мне было всё равно. Я видел только её. Её профиль — острый, почти хищный. Её волосы — тогда ещё чёрные, блестящие, они падали на плечи, и она поправляла их, нервно, откидывала за ухо. Её губы — она закусывала их, когда думала. Я не знал, как её зовут. Но знал — она не такая, как все. Она — из моего мира. Из мира магии, тьмы, северных ветров и древних лесов. Я чувствовал это кожей. Каждый раз, когда она входила в аудиторию, воздух становился другим — плотнее, чище, как после грозы. Я не мог объяснить. Просто знал.
А потом она коснулась моего плеча. Сначала я не понял — просто убирала какую-то нитку с моей рубашки. Но её пальцы задержались на моем плече на секунду дольше, чем нужно. Намеренно. Я почувствовал это — не случайность, не неловкость. Она хотела коснуться. Я не знал зачем. Узнал позже. Кехно попросил. Дух внутри неё хотел понять, кто я. Что за энергия от меня исходит. Ведьмак? Или просто человек, от которого «фонит»? Она не хотела этого делать — боялась, что я подумаю, будто она сумасшедшая. Но Кехно настоял. И она коснулась.
Я почувствовал её тепло — такое сильное, такое живое, будто она коснулась не плеча, а самого сердца. По коже побежали мурашки, от плеча до кончиков пальцев. Я замер. Не мог дышать. Внутри меня что-то перевернулось. Не сердце — что-то глубже, древнее. То, что спало годами. Я не знал, что это. Теперь знаю — это была она. Она вошла в меня раньше, чем я понял, что люблю её. Раньше, чем понял, что хочу быть с ней. Раньше, чем понял, что без неё не могу. Она просто коснулась моего плеча — и всё. А я пропал. Навсегда.
Она — Варвара. Моя Варя. Моя кошка. Мой лисёнок. Моя маленькая девочка, в которой живёт столько силы, сколько нет у всех ведьмаков Сибири вместе взятых. Когда я смотрю на неё, я забываю, кто я. Забываю, сколько мне лет. Забываю, что я когда-то был холодным, одиноким, никому не нужным. Она смотрит на меня — и я становлюсь собой. Не тем, кого боялись студенты. Не тем, кто уходил от женщин. А просто — Семёном. Который любит. Который боится. Который хочет быть рядом каждую секунду.
Знаете, какая она красивая? Не той красотой, которую показывают по телевизору. Другой. Северной. Дикой. Свободной. В ней нет ничего приглаженного, приторного, фальшивого. Она — как карельский лес: мрачная, древняя, опасная, но если присмотреться — самая родная на свете. Её волосы — рыжие, огненные. Я помню их чёрными, как смола, блестящими, как вороново крыло. Тогда она была другой. Мягче. Беззащитнее. А теперь — рыжая. Яркая, как пламя костра в ночном лесу. Такая, что не спрятаться, не затеряться в толпе. Она перекрасилась, когда меня не было — хотела стать другой, чтобы забыть. Выжечь прошлое, сжечь мосты, сжечь меня в себе. Не забыла. Не смогла. И я рад. Потому что теперь эти огненные волосы — символ её силы. Её возрождения. Её победы над болью, которую я ей причинил.
Когда она распускает их, они падают на плечи, пахнут багульником, лесом, туманом. Закрывают лицо, и она откидывает их назад — медленно, как шаманка, как женщина, которая знает себе цену. Я смотрю на это движение и не могу дышать. Потому что в нём — вся она. Её гордость. Её боль. Её любовь. Её страх. Всё, что она пережила, всё, что она преодолела, всё, что она прячет за этой рыжей завесой. А я стою, смотрю и думаю: «Какая же ты красивая. Какая же ты невероятная. Как я мог уйти? Как я мог думать, что смогу жить без этого — без твоих волос, рассыпающихся по плечам, без твоего взгляда, в котором я тону, без твоих рук, которые гладят мою спину, когда я сплю?»
Её глаза — серые, чистые, как вода в карельском озере. Иногда в одном из них — чёрная линза, когда Кехно смотрит на мир. Я не боюсь этого взгляда. Я люблю его. Потому что это — часть её. Часть той, кого я выбрал. И кто выбрал меня. Когда она смотрит на меня, я вижу в её глазах лес, звёзды, ночь, костёр. Я вижу всё, что она пережила. Всю боль, весь страх, всё одиночество. И любовь — такую огромную, что она не помещается в ней. Она выплёскивается наружу, и я захлёбываюсь. Но не тону. Потому что она держит меня. Всегда.
Её руки — холодные, всегда холодные. Даже летом. Даже когда она кутается в мою куртку. Я люблю их. Люблю, когда они касаются моей кожи — на груди, на спине, на лице. По телу бегут мурашки, и я чувствую, как внутри разгорается огонь. Не от страсти — от того, как много в этих прикосновениях доверия, нежности, любви. Она не говорит «я люблю тебя» каждый день. Она говорит это руками. Когда засыпает, прижавшись ко мне. Когда просыпается и смотрит на меня, ещё не понимая, где она. Я смотрю на её пальцы — длинные, тонкие, унизанные кольцами. Лунница на указательном — с красным камнем. Она не снимает её никогда. Даже спит в ней. Я люблю это кольцо. Потому что оно — её часть.
Когда я смотрю на неё, у меня перехватывает дыхание. Не от страха — от того, как сильно я хочу быть рядом. Она может сидеть на подоконнике в моей футболке, с растрёпанными волосами, без макияжа, и я думаю: «Боже, какая же она красивая». Она может стоять перед костром, в широких чёрных брюках, с лунницей на пальце, и говорить голосом духа — и я замираю. Потому что она — невероятная. Потому что она — моя. Я смотрю на неё и не верю, что это всё — моё. Что она — моя.
Она прекрасна. И я не устану повторять это. Каждый день. Каждую ночь. Каждую секунду. Пока она не поверит. А она не верит. Говорит, что я вру. Что я вижу её не такой, какая она есть. Что я надеваю розовые очки. Но я не вру. Я вижу её настоящей. Без макияжа, без линзы, без брони. Просто Варю. Мою Варю. И она — самое прекрасное, что случалось в моей жизни.
Как я жил без неё? Не знаю. Не помню. Кажется, я всегда ждал. И дождался.
Мы познакомились, когда она была моей студенткой. Не надо хмуриться — я ничего от неё не хотел. Сначала. Просто смотрел. Не мог отвести взгляд. Она сидела на последней парте, пряталась, не высовывалась. Но я видел — она другая. Не как все. В ней жила магия — настоящая, дикая, неподвластная правилам. Я чувствовал. И боялся, что она это заметит. Что испугается. Что уйдёт.
Она не ушла. Она осталась. И я остался. И мы любили друг друга.
Не так, как показывают в фильмах — со свечами, лепестками роз и слащавой музыкой. Мы любили друг друга в пустых аудиториях после пар, когда за окнами темнело, и оставался только свет уличных фонарей, падающий на парты, на доску, на её лицо. Она сидела на моём столе, задирала юбку, смотрела на меня с вызовом, а я боялся, что кто-то войдёт. Но не мог остановиться. Её губы, её шея, её руки, которые запутывались в моих волосах. Её шёпот: «Не останавливайся». Я и не останавливался. Не мог. Даже если бы за дверью стоял весь колледж.
Мы любили друг друга в машине, на заднем сиденье, когда ехали к озеру. Темнота, только свет звёзд и её глаза, в которых я тонул. Она смеялась, когда я путался в её одежде, говорила, что я неуклюжий, но сама помогала, торопила, дышала мне в губы. А потом мы сидели, обнявшись, смотрели на ночное небо, и она показывала мне созвездия. Большую Медведицу, Полярную звезду. Я не запоминал. Я смотрел на неё. На то, как свет звёзд падает на её лицо, на волосы, на руки, на татуировки. И думал: «Боже, какая же она красивая. Как я умудрился её найти? Как я умудрился не спугнуть?»
Мы любили друг друга в лесу, у костра. Я привёз её на ритуал, сам не зная зачем. Просто хотел быть рядом. Она стояла в чёрных широких брюках, в облегающей кофте, волосы распущены. Пламя освещало её лицо, и она была похожа на древнее божество — дикое, опасное, прекрасное. А потом она поцеловала меня — впервые сама. Я замер. Не верил, что это происходит. Она улыбнулась: «Что, испугался?» Я не испугался. Я потерял дар речи. Просто стоял и смотрел на неё, а она смеялась, и смех её звучал как лесной ручей, как ветер в соснах, как всё, что я люблю в этом мире.
А потом — звёзды. Мы лежали на пледе, укрывшись одной моей курткой, смотрели в небо. Миллиарды звёзд, Млечный Путь, далёкие галактики. Она говорила: «Смотри, это мои звёзды. Они каждую ночь сияют для меня». Я отвечал: «Для тебя — вся вселенная, Варвара». Она повернулась ко мне, улыбнулась той самой улыбкой, с ямочкой, и я понял — я пропал. Навсегда. Не было никого до неё. Не будет никого после. Только она. Всегда.
Мы любили друг друга везде, где могли. Потому что боялись, что это закончится. Потому что знали — такое не повторяется. Потому что каждый раз мог быть последним.
Оно не было последним. Оно только начиналось. А потом я ушёл. И разбил ей сердце. И себе — тоже. Не потому что разлюбил. Потому что испугался. За неё. За её будущее. За её диплом. Я думал, что так будет лучше. Что она забудет. Что найдёт кого-то моложе, проще, безопаснее. Не нашла. И я вернулся.
Когда я увидел её в готическом зале — рыжую, с линзой, с холодным взглядом — у меня сердце остановилось. Она стала другой. Сильнее. Жёстче. Но внутри — та же. Моя. Я подходил к ней, боялся коснуться, знал, что она ненавидит меня. Но не мог уйти. Снова.
А потом — лес. Ритуал. Её голос, рык, писк, тени на лице. Я стоял в стороне и смотрел, как она выпускает из себя боль. Как трясётся. Как плачет. Я хотел обнять её, но боялся — вдруг оттолкнёт. Не оттолкнула. Сама прижалась. И я понял — она не ненавидит. Она боится. Как я. Всегда.
Сейчас мы живём вместе. Я бреюсь, чтобы не колоть её щёки. Она пьёт зеленый чай по утрам и ворчит, если я задерживаюсь. Я смотрю на неё и не верю, что это всё — моё. Что она — моя.
Знаете, какая она, когда спит? Лисёнок. Сворачивается калачиком, поджимает колени к груди, издаёт тихие звериные звуки — то урурукает, то пискнет, то зарычит во сне. Я не сплю, слушаю её, и думаю: «Как я мог уйти? Как я мог думать, что смогу жить без этого?» В такие моменты я касаюсь её щеки — кончиками пальцев, невесомо, боясь разбудить. Она вздыхает, придвигается ближе. И я чувствую, как внутри разливается тепло. Не то, которое греет — то, которое живёт. Которое не даёт умереть.
Она — моя жизнь. Моя магия. Мой дом. Я не знаю, что будет завтра. Но знаю — я буду рядом. Всегда.
Моя любимая девочка. Самая красивая. Самая сильная. Самая невероятная. И я счастлив. Просто потому, что ты есть.
Я люблю, когда ты злишься — хмуришь брови, сжимаешь кулаки, и твои глаза становятся почти чёрными. Я люблю, когда ты смеёшься — запрокидываешь голову, ямочка на щеке становится глубже, и весь мир замирает. Я люблю, когда ты плачешь — не от боли, от радости. Тогда ты трогаешь моё лицо, гладишь скулы, целуешь уголки губ. Я люблю, когда ты работаешь — раскладываешь чёрное полотно, сыплешь карельскую землю, говоришь голосом Кехно. Ты становишься другой — сильной, древней, почти нечеловеческой. И я смотрю на тебя и не верю, что эта женщина — моя.
Моя Варвара. Моя кошка. Мой лисёнок. Моя маленькая девочка. Я люблю тебя. Спасибо, что ты есть. Спасибо, что вернулась. Спасибо, что выбрала меня. Я не подведу. Обещаю.