Я всегда буду ждать тебя дома
Он уезжал на три дня. Всего на три дня.
Варя провожала его утром. Стояла на парковке, куталась в его куртку — ту, которую так и не вернула. Он закинул небольшую сумку в багажник, подошёл, обнял. Не торопливо — так, будто хотел запомнить, как она пахнет, как бьётся её сердце где-то у его груди, как её пальцы вцепились в его куртку и не отпускают.
— Вернусь обязательно, — сказал он, и голос его был тише, чем обычно. — Ты справишься.
Она кивнула. Не плакала. Не показывала, что боится. Но он чувствовал — по тому, как её пальцы дрожали на его спине, как она вжималась в него, будто хотела остаться навсегда в этом объятии. Внутри неё всё сжалось — тот самый страх, который она так старалась приручить, поднял голову и зашипел. Он знал этот страх. Он сам носил его в себе весь этот год, когда просыпался без неё.
— Я позвоню вечером, — сказал он.
— Угу, — ответила она.
Он поцеловал её в лоб. Задержал губы на её коже на секунду дольше, чем нужно. Вдохнул её запах — багульник, лес, дом. Тот самый, от которого у него кружилась голова. Потом отстранился, заглянул в глаза.
— Варвара. Посмотри на меня.
Она подняла взгляд.
— Ты сильная. Ты справишься без меня три дня. Даже не спорь.
Она не ответила. Только сжала его руку — сильно, до боли. Потом отпустила.
Он сел в машину, завёл мотор. Посмотрел в зеркало заднего вида — она стояла, кутаясь в его куртку, и смотрела вслед. Такая маленькая, такая беззащитная. Его сердце сжалось.
«Что я делаю? Как я могу её оставить?» — пронеслось в голове.
Но мама болела, и он должен был ехать.
Он вырулил со стоянки, ещё раз глянул в зеркало. Она не уходила. Стояла и смотрела, пока машина не скрылась за поворотом.
Он сжал руль. Включил музыку — ту самую, которую она посоветовала. Голос певицы звучал где-то на фоне, а в голове была только она. Её глаза, когда она кивнула. Её «угу», в котором было столько боли, что он чуть не развернулся.
«Ты справишься», — повторил он себе, но сам не верил. Он не знал, как она будет спать без него, как будет просыпаться, проверять телефон, бояться, что он не ответит. Он не знал, как помочь ей на расстоянии. Знал только, что должен вернуться. Обязательно. И чтобы она не боялась. Хотя бы чуть-чуть.
Он достал телефон, написал:
«Я тебя люблю. Уже скучаю».
Ответ пришёл через минуту:
«Я тоже.».
И больше ничего. Но он знал — ей страшно. И от этого у него самого сжималось всё внутри.
Первая ночь без него тянулась бесконечно.
Варя сидела на подоконнике, поджав ноги, смотрела на пустую парковку. Там, где обычно стояла его машина, теперь зияла холодная пустота. Она включила свет во всех комнатах, чтобы не было темно, но это не помогало. Тишина давила на уши, и в этой тишине страх рос, разрастался, заполнял лёгкие.
Она взяла телефон — экран загорелся, осветил её лицо. Написала ему:
— «Ты долетел?»
«Да. Уже дома. Всё нормально. Ты как?» —
— «Сижу на подоконнике. Смотрю на твоё место.».
«Не скучай» —
— «Не получается.»
Он прислал фото самолета — размытое, через грязное окно. И подпись:
«Еду к тебе. Мысленно» —
Она улыбнулась. Впервые за вечер.
— «Скучаю.»
«Я тоже. Очень. Ложись спать» —
— «Не могу.»
«Закрой глаза и представь, что я рядом» —
— «Не помогает.»
Телефон зазвонил. Не сообщение — звонок. Его имя на экране. Варя ответила почти сразу, будто ждала.
— Варвара, — его голос был низким, чуть хриплым — то ли от усталости, то ли от того, что он тоже не спал. — Я здесь. Слушай меня.
— М?
— Ты не одна. Даже когда я далеко. Я думаю о тебе каждую секунду. Каждую. Слышишь?
— Слышу.
— Ты сильная. Ты справишься. Я вернусь. Через пару дней. Мы будем вместе. А сейчас — ложись. Укройся одеялом. Закрой глаза.
Она легла, натянула одеяло до подбородка. Закрыла глаза. Телефон лежал на подушке, его голос звучал рядом — тёплый, спокойный, как тогда, в его квартире, когда они лежали в темноте и он шептал ей на ухо «ты моя, Варвара».
— Представь, что я рядом. Что я обнимаю тебя. Моя рука у тебя на талии. Чувствуешь?
— Чувствую, — прошептала она.
— Я здесь. Я никуда не ушёл. Просто на расстоянии. Но я здесь.
Она слушала его голос, и страх понемногу отступал. Не уходил — отступал. Прятался куда-то глубоко, где не мешал дышать. Она выдохнула — ровно, спокойно.
— Расскажи что-нибудь, — попросила она.
— О чём?
— О нас. О будущем. Чтобы я знала, что оно есть.
— Оно есть, — сказал он. — Мы поедем в Карелию.
Она закрыла глаза, и перед ними встал тот самый лес. Не московский, причесанный, с асфальтированными дорожками. А дикий, северный, где сосны растут прямо из скал, а корни деревьев переплетаются с корнями веков.
— Мы приедем к тебе домой, в твою Сегежу, — продолжал он. — Я впервые увижу твою землю. Не на фотографиях, не в рассказах — настоящую. Утром мы будем ходить босиком по мху, и он будет пружинить под ногами, а воздух такой чистый, что кружится голова. Ты будешь смеяться и говорить: «Я же говорила, здесь по-другому».
Она вдохнула — и показалось, что пахло хвоей. Не духами, не багульником — настоящим лесом, тем самым, в котором она выросла.
— А ночью, — голос его стал тише, почти шёпотом, — мы пойдём к озеру. Вода будет чёрной, как зеркало, и в ней будут отражаться звёзды. Ты разденешься и зайдёшь по пояс, а я буду стоять на берегу и смотреть. И думать: как я жил без этого? Без тебя? Без твоего леса?
Она вспомнила ту ночь. Ту самую, когда она впервые пошла в лес одна. Вода, обжигающая холодом. Тот же лес, те же звёзды. Она будто снова стояла на берегу Выгозера, а утренний туман поднимался над водой, такой густой, что можно было потрогать руками. И воздух пах мхом, влажным камнем, чем-то древним, что живёт в этих местах тысячи лет.
— Белые ночи, — прошептала она.
— Да, — ответил он. — Белые ночи. Ты не будешь спать. Уйдёшь в лес колдовать, а я пойду с тобой. Не вмешиваться — просто быть рядом. Смотреть, как ты говоришь с духами на языке, которого я не понимаю. И знать — ты дома. Ты там, где должна быть.
Слёзы выступили на её глазах. Не от боли — от тоски. По дому. По лесу. По той себе, которая не боялась темноты, потому что темнота была её союзником.
— Я хочу туда, — сказала она.
— Мы поедем. Обязательно. Когда закончится проект. Возьмём Инфаркта, сядем в машину — и поедем. Ты будешь показывать мне свои места. Где ты собирала чернику, где бабушка учила тебя колдовать, где ты впервые встретила Кехно.
— Он заговорил со мной у старой сосны, — сказала она. — На поляне, где растёт папоротник и земля всегда влажная, даже в засуху. Я испугалась сначала. Думала — он меня щас сожрет. Потом поняла — это дар.
— Ты не испугалась, — сказал он. — Ты приняла.
— Потому что бабушка сказала: «Сила не спрашивает, хочешь ты её или нет. Она просто приходит. Твоё дело — не струсить».
— Ты не струсила.
— Нет, — она улыбнулась сквозь слёзы. — Не струсила.
Она замолчала. В её голове уже не было страха. Был лес. Тот, в который она вернётся. С ним. И Кехно будет довольно урчать, чувствуя родную землю. А Инфаркт — носиться по мху, пугая птиц. И она будет счастлива. По-настоящему. Не через силу. Не делая вид.
— Спи, — сказал он. — Я здесь.
Она закрыла глаза. И лес остался с ней. В запахе, в дыхании, в тихом шорохе веток, который она слышала даже сквозь городской шум. Она заснула. И снилось ей Выгозеро, туман над водой и звёзды, которые падают в чёрную гладь, не разбивая её.
— Спи, Варвара. Я здесь. Я никуда не ушёл.
Дыхание стало ровным, глубоким. А потом — тихие, звериные звуки. То уруруканье, которое он так любил. Лисёнок во сне звал маму, или его, или просто лес, который снился ей каждую ночь.
Он слушал её дыхание, её сонные звуки, и не мог отключиться. Сидел в темноте, прижимая телефон к уху, и боялся, что если положит трубку — она проснётся и испугается.
— Спи, лисёнок, — прошептал он. — Люблю тебя, мой маленький.
Она не слышала. Или слышала — губы чуть дрогнули во сне, она издала тихий, нежный звук — что-то среднее между вздохом и мурлыканьем. И затихла.
Он не ложился. Слушал её дыхание. И ждал утра. Чтобы снова услышать её голос. Чтобы сказать: «Я здесь. Я вернусь. Мы будем вместе».
На следующий день она работала с клиентами — онлайн-консультации, несколько заказов, которые пришли по рекомендации вожака ее карельской шаманской стаи. Сидела дома, на полу — чёрное полотно, карельская земля, позвоночник лисы. Кехно был рад реальной работе вне проекта и этих дурацких съемок. Раз за разом она входила в транс, говорила его голосом, выуживала из людей то, что они прятали даже от себя.
Закончила с третьим клиентом, свернула полотно. Усталость навалилась тяжёлым одеялом. Она сидела на подоконнике, смотрела на серое московское небо и чувствовала себя неуютно — без его взгляда на затылке, без случайных касаний в коридоре, без его дыхания рядом.
Телефон пиликнул. Она взяла, прочитала. Не он — Дженни.
— «Ты сегодня одна? А где твой...»
Она не дописала, будто запнулась, подбирая слово. Варя усмехнулась. Дженни никогда не умела спрашивать прямо.
«Уехал по делам. Вернётся через пару дней.» —
— «А ты как?»
«Нормально. Работаю.» —
— «Держись»
Варя не ответила. Положила телефон на подоконник. Обхватила колени руками. Внутри всё было ровно — не хорошо, не плохо. Пусто. Та пустота, которую она научилась заполнять работой. Когда нечем дышать — нужно работать. Когда страшно — нужно работать. Когда не знаешь, дождёшься ли его завтра — нужно работать.
Кехно молчал. Она знала — он устал. Не физически — морально. От её страхов, от её сомнений, от того, что она никак не могла поверить в простое: он вернётся.
Она закрыла глаза и представила его голос. «Спи, лисёнок. Люблю тебя, мой маленький». Улыбнулась. И пошла ставить чайник. Снова взяла телефон. Написала.
— «Скучаю.»
«Я тоже. Как ты?» —
— «Нормально. Работаю.»
«Не ври» —
— «Немного страшно. Но я справлюсь.»
«Ты сильная» —
— «Знаю.»
«Люблю тебя» —
— «Я тебя тоже.»
Она убрала телефон в карман. Улыбнулась. Впервые за день — по-настоящему.
Вечером она не осталась дома.
Дженнифер позвала в бар. Виталий тоже был там. Варя колебалась — хотелось забиться в квартиру, лечь на диван и ждать. Но что-то внутри сказало: «Не надо. Иди».
Бар был маленьким, уютным, с живой музыкой и запахом кофе. Они сели у окна, заказали вино. Дженнифер рассказывала про Италию, Виталий шутил про своих ёкаев — один из них опять сбежал и прятался в гримёрке, пришлось ловить с печеньем. Варя слушала, смеялась. Настоящим смехом — не тем, дежурным, которым отделывалась на съёмках. Смеялась так, как смеялась когда-то, до него, до всего. И понимала — она может быть счастлива и без его физического присутствия каждую секунду.
Телефон пиликнул. Она взяла, прочитала.
— «Ты как там?»
«Я в баре с Дженни и Виталей. Всё хорошо. Не волнуйся.» —
— «Рад, что ты не одна. Скучаю».
«Я тоже. Ты как?» —
— «Маме лучше. Завтра выезжаю. Буду к вечеру».
«Жду дома.» —
Она не добавила «скучаю». Не хотела, чтобы он волновался. Но он и так знал.
Домой она вернулась поздно. Квартира была пустой — но не страшной. Варя включила свет, поставила чайник. Прошла в спальню, посмотрела на пустое место рядом. Его подушка ещё хранила запах — лес, дым, тот самый. Она взяла её, прижала к лицу, вдохнула.
Потом поставила чайник, налила чай, села на диван. Написала ему:
— «Я дома. Устала. Ложусь спать.».
«Спокойной ночи, Варвара» —
— «Спокойной ночи.»
Она легла. Выключила свет. И заснула. Без него. Впервые за долгое время — спокойно.
Утром она проснулась и не сразу поняла, почему не паникует.
Потом вспомнила. Он уехал. Он вернётся сегодня. Она посмотрела на пустое место рядом, и сердце не кольнуло. Не замерло. Просто — было спокойно. Варя взяла телефон, написала:
— «Когда приезжаешь?»
«К вечеру. Очень соскучился» —
— «Я тоже. Езжай осторожно.»
«Ты волнуешься?» —
— «Немного. Но знаю, что ты вернёшься.»
Он не ответил. Она убрала телефон, встала, налила чай. Смотрела в окно на утренний город и не считала минуты до его возвращения. Просто — жила. Ждала. Но без страха. Или почти без страха. Кехно внутри молчал.
А за окном вставало солнце. Новый день. И он вернётся. Обязательно.