Моя студентка - моя соперница

Он не знал, когда это началось. Может, в тот день, когда она подошла к нему в коридоре и сказала «после съёмок». Может, когда они сидели в его машине, и её мизинец коснулся его. А может, всё началось ещё раньше — год назад, в аудитории 203, когда она впервые назвала его «Семён».

Сейчас — апрель. Снег почти растаял, на деревьях набухли почки, и солнце светило так, что приходилось щуриться. Особняк Стахеева больше не казался серым и мрачным — лучи падали в окна, золотили паркет, и весь мир будто стал светлее.

Они не говорили о прошлом. Не обсуждали, что было. Не обещали, что будет. Просто — были рядом. Разговаривали. Смотрели. Дышали одним воздухом.

И с каждым днём он чувствовал, как стена между ними становится тоньше. Не исчезает — нет. Но трескается. И сквозь трещины пробивается свет. Тот самый, который он потерял год назад.

В последние недели они начали общаться иначе.

Не как враги, которые случайно оказались в одной комнате. Не как бывшие, которые делают вид, что друг друга не замечают. А как люди, которые заново учатся быть рядом.

Он спрашивал её о съёмках, о впечатлениях, о том, как прошло испытание. Она отвечала — сначала коротко, односложно. Потом — всё более охотно, иногда даже с иронией.

И каждый раз, когда она произносила его имя — «Семён», — у него внутри всё переворачивалось. Точно так же, как год назад. Он чувствовал это физически: где-то в груди, под рёбрами, разливалось тепло, от которого хотелось закрыть глаза и провалиться. В неё. В её голос. В ту секунду, когда она смотрела на него — не сквозь, а прямо.

Однажды он застал её в холле за разговором с Виталием. Подошёл, спросил что-то о ёкаях — и она, подхватив шутку, засмеялась. Настоящим смехом, не тем, дежурным, которым она отделывалась от коллег.

Он тогда потерял дар речи на несколько секунд. Просто стоял и смотрел, как она смеётся — оголив клыки, с пирсингом, падающим на передние зубы, с рыжими волосами, рассыпавшимися по плечам.

«Боже, какая же она красивая», — подумал он. — «Какая же она невероятная. Как я мог это потерять? Как я мог добровольно от этого отказаться?»

Его сердце билось живее обычного. Ладони вспотели. В горле пересохло. Он стоял, как подросток, который впервые увидел девушку из параллельного класса — и потерял покой навсегда.

В тот вечер он не спал. Лежал в темноте, смотрел в потолок, прогонял её образ — и не мог. Она была везде.

В запахе его собственной квартиры, где она никогда не была. Странно, но пахло ею — не духами, нет. Чем-то другим. Теплом. Тем, что остаётся после того, как человек посидел на твоём диване, попил чай из твоей кружки, коснулся пальцами твоей руки. Он открыл окно — не помогло. Ветер принёс свежесть, но не выдул её. Она въелась в стены, в мебель, в него самого.

В чашке, из которой она пила чай однажды в гримёрке. Он не выбросил её. Не вымыл. Стояла на полке, и он иногда смотрел на неё, трогал пальцами край, водил по нему — там, где её губы касались фарфора. Он знал, что это глупо. Что это похоже на бред сумасшедшего. Но ничего не мог с собой поделать.

В плейлисте, который она посоветовала. Он слушал эти песни в машине, дома, перед сном. Слова въелись в память, мелодии снились по ночам. Он уже не понимал, нравятся ли они ему на самом деле, или он просто слушает их, потому что они — её.

В её смехе. Он прокручивал в голове тот момент — как она откинула голову, как рассыпались волосы, как ямочка на щеке стала глубже. Идя на съёмки, он надеялся услышать этот смех снова. И боялся, что не услышит. А если услышит — не выдержит, подойдёт, возьмёт за руку, прижмёт к себе и больше никогда не отпустит.

В её взгляде — том самом, когда она смотрела на него, не отводя глаз. Без защиты, без линзы, без брони. Он мог думать о чём угодно, но его мысли возвращались к этому взгляду. Он знал, что другие видят её холодной. Что она умеет ставить стены, через которые никто не перелезет. Но он видел её настоящую. И сходил с ума от того, как сильно хотел эту Варю — не ту, которая отворачивалась в коридорах, а ту, которая смотрела на него сквозь запотевшее стекло машины.

В её голосе — когда она говорила его имя. «Семён». Без отчества. Просто — «Семён». У него перехватывало дыхание, когда она произносила это слово. Казалось бы — всего одно слово. Всего несколько букв. Но в её устах оно звучало как обещание. Как заклинание. Как единственное, ради чего он готов жить.

В её молчании. Когда она не говорила ничего — просто сидела рядом, смотрела в окно, слушала музыку. Он чувствовал её присутствие кожей. Каждый её вдох, каждый выдох отдавался в нём. Он знал, когда она напряжена. Знал, когда улыбается — даже не глядя. Знал, когда ей больно. И ничего не мог с этим сделать.

Он перевернулся на бок, уткнулся лицом в подушку. Вдохнул — показалось, что пахнет ею. Хотя она никогда здесь не спала. Никогда не лежала рядом в этой кровати. Но, может быть, он принёс её запах на своей одежде, на своей коже, в своих лёгких. И теперь она была везде. Он не мог от неё спрятаться. Не мог убежать. Не мог забыть.

«Почему я не могу забыть тебя?» — подумал он. — «Почему каждый раз, когда я слышу твой голос, внутри всё переворачивается? Почему я смотрю на других и вижу только тебя? Почему я не могу просто взять и вычеркнуть тебя из памяти, как ты вычеркнула меня?»

Он знал ответ. Потому что она не вычеркнула. Потому что она тоже не спала по ночам. Потому что она тоже слушала ту же песню. Потому что она смотрела на него так же, как он — на неё. Потому что между ними не закончилось. Ничего не закончилось.

Он закрыл глаза и представил, что она рядом. Что он протягивает руку и касается её щеки. Что она не отворачивается. Что она смотрит на него — и не боится.

Но когда он открыл глаза — комната была пуста.

И только чашка на полке напоминала, что она существует. Что она не сон. Что она — реальна.

Он встал, подошёл к полке, взял чашку. Поднёс к лицу. Запаха почти не осталось. Только фарфор — холодный, гладкий, чужой.

— Варвара, — прошептал он в пустоту.

Её имя он повторял множество раз за день. Но никогда не уставал.

Он поставил чашку на место, лёг обратно. Смотрел в потолок до самого утра. Думал о ней. Только о ней. Всегда о ней.

Он выдерживал. Пока. Но с каждым днём становилось труднее.

Вчера случилось то, что он запомнит надолго.

Перерыв между испытаниями. Он зашёл в гримёрку — хотел переодеться. Дверь была приоткрыта. Он толкнул — и увидел её. Варя сидела на стуле у зеркала, смотрела на своё отражение. Услышала шаги, подняла голову.

— Извини, — сказал он, замирая. — Я не знал, что ты здесь.

— Ничего, — ответила она. — Я уже ухожу.

Она встала, но не сделала шага к выходу. Просто стояла, смотрела на него.

— Ты сегодня какой-то хмурый, — сказала она.

Он сжал челюсть. Не хотел показывать, что она права. Но она всегда была права.

— Обычный, — ответил он.

— Обычный ты — мрачный. А сегодня — хмурый. Разница есть.

Она произнесла это без насмешки. Просто — констатировала факт. И от этого стало легче и тяжелее одновременно. Легче — потому что она заметила. Тяжелее — потому что она не отвела глаз.

Он усмехнулся — впервые за день. Невольно, одними уголками губ.

— Ты заметила?

— Всегда замечаю, — ответила она, и в её голосе не было вызова. — Садись.

Она кивнула на стул напротив. Он сел. Между ними — метра полтора. Не близко. Но и не так далеко, как было год назад.

— Что происходит? — спросила она.

— Ничего.

— Врёшь.

Он поднял на неё глаза. Хотел сказать что-то колкое — но не смог. Потому что она смотрела на него в упор. Серьёзно. Без той холодной брони, которую носила для всех. Она смотрела так, как будто видела его настоящего. И ждала.

— Я не сплю, — сказал он. — Уже несколько ночей. Ворочаюсь, думаю. Не могу отключиться.

— О чём?

— О тебе.

Она не отвела взгляд. Не отшатнулась. Смотрела — и молчала. В её глазах мелькнуло что-то — то ли удивление, то ли боль, то ли надежда, которую она тут же спрятала.

— Я думаю о том, как ты смеёшься, — продолжал он. Голос его был низким, почти шёпотом. — Как поправляешь волосы, когда волнуешься. Как называешь меня «Семён» — без отчества, просто так. Как смотришь на меня, когда думаешь, что я не вижу. Я вижу, Варя. Я всегда вижу.

Он замолчал. Внутри всё кипело. Он хотел сказать больше. Хотел сказать, что её улыбка — единственное, ради чего он просыпается по утрам. Что её голос — единственное, что он хочет слышать. Что год без неё был адом, а сейчас — чистилище, где он не знает, будет ли рай или он так и останется здесь, на границе.

Но он не сказал. Побоялся.

— Я тоже не сплю, — сказала она тихо. — Тоже думаю о тебе. Но это не значит, что я готова к чему-то большему.

Он кивнул. Сердце сжалось — от облегчения и от боли одновременно. Она думает о нём. Она тоже не спит. Этого достаточно. Пока.

— Я знаю. Я не прошу.

— Тогда зачем говоришь?

— Чтобы ты знала, — он сжал край стула, чтобы руки не дрожали. — Чтобы ты знала, что я здесь. Что я не уйду. Даже если ты прогонишь. Даже если никогда не простишь. Я буду рядом. Всегда.

Она смотрела на него долго. В её глазах стояли слёзы — но она не дала им упасть.

— Я пойду, — сказала она. — Скоро вставки начнем снимать.

Она встала, но прежде, чем успела выйти, услышала:

— Варя.

— М?

— Спасибо. Что слушаешь.

Она не ответила. И не улыбнулась — нет. И не повернулась. Просто стояла.

Затем, не говоря ни слова, вышла, сохраняя спокойную тишину.

Вечером после съёмок он ждал её у выхода.

Вышел из особняка, прислонился к стене, смотрел на дверь. Сердце колотилось где-то в горле. Он не знал, подойдёт ли она. Не знал, согласится ли. Знал только, что ему нужно её увидеть. Не на расстоянии. Рядом.

Она вышла. Увидела его — остановилась.

— Варя, — сказал он. — Давай подвезу.

— Не надо. Я на такси.

— Я знаю. Но я всё равно подвезу.

Она смотрела на него. В её глазах — борьба. С ним, с собой, с тем, что она чувствовала — и не хотела чувствовать. Он видел это. И ждал. Сердце колотилось где-то глубоко в груди.

— Хорошо, — сказала она.

Он вёл машину медленно, не спешил. Хотел продлить каждую секунду. Она сидела на пассажирском, смотрела в окно. Лунный свет падал на её лицо — бледное, с длинными черными ресницами и чуть приоткрытыми губами. Лицо, которое он знал наизусть, но каждый раз видел заново. Очертания были нечеловеческими — такими, словно сам карельский лес создал эту свободную, неприрученную, где-то даже животную красоту.

Он смотрел на неё и не мог наглядеться. Каждый раз, когда оказывался рядом, он ловил себя на том, что его взгляд прикован к ней. К изгибу её шеи, когда она откидывалась на подголовник. К родинке на кончике носа, которую он когда-то целовал. К прядям рыжих волос, выбившимся из-за уха и падавшим на щёку. Глаза — серые, чистые, как вода в карельском озере, сейчас казались почти чёрными в этом призрачном свечении. Они смотрели куда-то вдаль, но он знал — она чувствовала его взгляд. Она всегда чувствовала.

Луна подсвечивала её профиль — мягкий, но опасный, как дикий зверь. Глаза — широко никогда не открывающиеся, сохраняющие томный лисий взгляд, от которого Семён не мог избавиться в своих мыслях. Губы — слегка приоткрытые, будто она собиралась что-то сказать, но передумала. Она не выглядела нежной. Не выглядела хрупкой. Она выглядела дикой — как северный ветер, как замёрзшее озеро, как лес, в котором можно заблудиться. В ней было что-то от волчицы, которая не подходит близко к людям, но иногда смотрит из темноты — и ты замираешь, не в силах отвести взгляд.

Такая красивая, что у него перехватывало дыхание.
Такая далёкая, что хотелось плакать.
Такая близкая, что не верилось.

Он сжал руль, перевёл взгляд на дорогу. Но через секунду снова посмотрел на неё. Не мог иначе. Её красота была не той, которую можно описать словами. Она была — как удар под дых. Как ледяная вода, в которую ныряешь и выходишь другим. Она была — естественной. Не тронутой, не приглаженной, не прирученной. Лес создал её. И он, сибиряк, привыкший к лесам, чувствовал это каждой клеткой.

— Ты смотришь, — сказала она, не поворачивая головы.

— Смотрю, — ответил он.

И не добавил «извини». Потому что не хотел извиняться. Он хотел смотреть вечно. Он хотел запомнить каждый миллиметр её лица, каждую тень, каждый блик лунного света. Чтобы потом, ночью, когда она снова исчезнет — закрыть глаза и представить её. Такой. Вот такой. Реальной.

Она не отворачивалась. Не пряталась. Просто смотрела в окно, а он смотрел на неё. И это было лучше, чем любые слова. В салоне играла музыка — та самая, которую она посоветовала.

— Ты слушаешь, — заметила она.

— Слушаю.

— Нравится?

— Уже нет, — он усмехнулся, сам себе — горько, беззвучно. — Я слушаю это каждый день. С утра до ночи. По дороге на съёмки, по дороге домой, перед сном. Я не могу переключиться.

— Потому что это моё? — она повернулась к нему.

— Потому что это напоминает мне о тебе, — он сжал руль. — Потому что когда я слушаю это — мне кажется, ты рядом. Не как сейчас — вот так, на расстоянии. А рядом. По-настоящему.

Она смотрела на него. В темноте салона её глаза блестели — в них отражались огни города.

— Семён...

— Не надо, — сказал он. — Я не жду ответа. Я ждал год. Подожду ещё. Сколько нужно. Я просто хочу, чтобы ты знала. Всё.

Машина остановилась у её дома. Снег давно растаял. Вместо него — лужи, отражающие свет фонарей, и первые звёзды на чистом весеннем небе.

Она вышла. Он — следом. Стояли у подъезда, смотрели друг на друга. Весенний воздух был холодным, но не таким, как зимой — не резал лёгкие, не заставлял прятать лицо в воротник. Он был прозрачным, почти хрустальным. И в этом хрустале она стояла — такая близкая, что можно было протянуть руку и коснуться.

— Спасибо, что довёз, — сказала она.

— Мне нетрудно, — ответил он. Голос был ровным, спокойным — он не хотел, чтобы она заметила, как дрожат его руки в карманах куртки. Как колотится сердце где-то в горле, мешая дышать. Как внутри всё кричит — «не уходи», «останься», «ещё минуту».

Она развернулась, сделала шаг к двери. Один шаг. Всего один. И он почувствовал, как земля уходит из-под ног. Как будто она уносила с собой весь воздух, весь свет, всю жизнь. Он стоял и смотрел на её спину — прямую, напряжённую. На её рыжие волосы, которые ветер перебирал, на свете фонаря они казались огненными. На её руки, которые сжимали сумку — он знал, что она делает это, когда волнуется. Она боялась? Чего? Его? Или себя?

Он хотел окликнуть. Слово застряло в горле, не выходило. Он сжал кулаки, вцепился ногтями в ладони, пытаясь унять дрожь. «Не уходи», — думал он. «Останься. Ещё минуту. Ещё секунду. Дай мне надышаться тобой, потому что завтра я снова буду задыхаться без тебя».

Его сердце выскакивало из груди, билось гулко, больно. В ушах шумело. Он сделал шаг — маленький, робкий, почти незаметный. Но не окликнул. Не коснулся. Просто стоял и смотрел, как она уходит. Как открывает дверь. Как исчезает за ней.

И дверь закрылась.

Глухой удар магнитов домофона — и он остался один. В весеннем холоде, под фонарём, с разбитым сердцем, которое не заживало год. И, кажется, никогда не заживёт.

Он не знал, сколько простоял. Может, минуту. Может, час. Взгляд прирос к двери, к окну на втором этаже. Свет зажёгся. Потом погас. Она легла. А он всё стоял.

— Варвара, — прошептал он снова в пустоту.

Имя откликалось глубоко внутри. Как и она сама. Как её взгляд, как её голос, как её «спасибо, что довёз», которое звучало как прощание. Или как обещание. Он не мог разобрать.

Он сел в машину, положил руки на руль. Не заводил. Смотрел на её окна. Чёрные, пустые, безмолвные. Но он знал — она там. Дышит. Живёт. Думает о нём. Или нет.

«Подойди же ближе. Хотя бы на шаг. Хотя бы на полшага. Хотя бы просто повернись перед тем, как уйти». — подумал он.

Она не повернулась. И он не окликнул. И оба сходили с ума. Каждый по-своему. Но одинаково сильно.