Эхо сцены
Роуэн закрылся в своей комнате, как в убежище после стихийного бедствия. Он захлопнул дверь, провернул замок и впервые за день позволил себе выдохнуть. Тишина была почти физической — плотной, вязкой, как спасательный пластырь на нервной системе.
Кристофер привлёк к нему слишком много ненужного внимания. Того самого, которого Роуэн избегал — взглядов, смешков, шепота, оборачивающихся обсуждений за спиной. Внимания, липкого, как краска на афишах после дождя. Но Кристофера, разумеется, это не волновало. Он, сияющий и довольный, успел лишь напомнить, во сколько Роуэн «должен» явиться в актовый зал — на репетицию, в которую тот был втянут без согласия.
И вот теперь Роуэн сидел на кровати с чётким ощущением, что если он действительно появится там, где этот псих со своей театральной свитой, то кого-то из них — его или Ардена — точно вынесут оттуда ногами вперёд. И в глубине души он даже не был уверен, кого именно.
Да, возможно, это звучало поэтично.
Но умирать как поэты он не собирался. Ни красиво, ни в рифму.
Следовательно, оставался единственный вариант — избавиться от Кристофера. Но фамилия Арден была слишком громкой для несчастного случая. Газеты разорвут, университет устроит поминки, и кто-то наверняка решит поставить памятную доску с дурацкой цитатой о таланте.
Роуэн вздохнул и закутался в свой плед, мягкий и тяжёлый, словно хранивший тепло всех тех вечеров, когда он выбирал молчание вместо общества. Он слушал, как за стенами общежития течёт жизнь — приглушённые голоса, чьи-то шаги, музыка, смех. Просто лежал, чувствуя, как спокойствие течёт мимо него, будто кто-то забыл включить его в общий сюжет.
Роуэн нарёк себя добровольным мучеником — без венца, без славы, просто с хроническим отсутствием инстинкта самосохранения. И всё же, когда часы показали пять, он поднялся. Механически, как человек, которому уже всё равно, что его ждёт: аплодисменты, расстрел или оба варианта сразу.
Закутавшись в плед с головой, будто в саван, он вышел из комнаты и направился в сторону театрального корпуса. Ткань волочилась по полу, шурша, как смирительная рубашка на репетиции. Избитое сознание уже слышало сухое осуждение дворецкого и более острое от секретаря за неподобающий вид.
Если уж этот безумец втянул его в свою пьесу, стоило хотя бы проверить сценарий — узнать, какую роль ему отвели, прежде чем хлопать дверью. Контроль всё-таки лучше паники.
Неизвестно, что им двигало. Чувство обречённости? Возможно.
Поражения? Тоже похоже.
А может, просто собственная глупость — та самая, что делает людей участниками спектаклей, вместо того чтобы остаться зрителями. Он ведь мог просто не прийти. Мог сказать «нет». Мог остаться под одеялом, слушая, как за стенами жизнь льётся привычным, безопасным фоном.
Но, увы, вместо здравого смысла его вела какая-то неумолимая сила — смесь любопытства, раздражения и странного притяжения к катастрофам.
Вот и иди, Эшфорд. На свою Голгофу театра.
Когда он подошёл к театральному корпусу, то был почти разочарован — никакой толпы, никаких визжащих студентов с папками или разбросанных по ступеням декораций. На удивление, всё выглядело... дисциплинированно. Даже слишком. Ни одной живой души снаружи, а внутри царила сосредоточенность, почти военная. Никто не болтал, не смеялся — все смотрели только на сцену, где шло действие.
Роуэн проскользнул внутрь с грацией ночной мыши, стараясь не задеть ни одну скрипучую доску. Устроился на заднем ряду у самого выхода, утонул в кресле и в своём пледе — надёжной броне, делающей его невидимым и, возможно, чуть менее страдающим.
На сцене, судя по репликам, шёл какой-то отрывок — не то из Мольера, не то из чего-то современного, с оттенком драмы и нарочитым пафосом.
Первым вышел парень, которого Роуэн уже видел — широкоплечий, с манерами футболиста, пытающийся казаться артистом. Играл он не ужасно. Даже наоборот — в его голосе было что-то живое, если бы он только не давил каждую фразу, будто отбивал мяч.
Если давать ему тексты с тихими нотами и низким тоном — может и вырастет в актёра, подумал Роуэн машинально.
В паре с ним играла девушка — блондинка с короткой стрижкой и выразительными серо-голубыми глазами. Веснушки на носу, яркая помада, жёлтые серьги, зелёные шнурки. Она двигалась так, будто танцевала даже в паузах. Талант у неё был не врождённый, а натренированный, выстроенный как хрупкая архитектура, где всё держится на дисциплине и сильном желании.
Жаль: камера к веснушкам безжалостна, отметил Роуэн сухо.
У самой сцены стояла строгая женщина в тёмном пиджаке, аккуратным низким хвостиком, холодная осанка. Имени её он не знал, но, судя по всему, именно она руководила этим оркестром из безумцев. Рядом с ней стояла та самая азиатка — «предательница», как нарёк её Роуэн.
Остальные тонули в креслах или жались за кулисами, ожидая своей очереди. А вот нужного блондина нигде не было видно. Ни звука, ни тени, ни его фирменного хаоса. Это казалось неправдоподобным, будто кто-то выключил привычный шум города. Речь пары на сцене текла плавно, немного шаблонно, но уверенно. И именно тогда, когда Роуэн почти расслабился, за кулисами мелькнула знакомая фигура. Кристофер вышел на сцену — с нелепой заколкой, удерживающей выбившуюся прядь, и выражением лица, будто он вот-вот устроит революцию.
И, к его ужасу, он был... превосходен. Но...
Белые завитки в его волосах ловили каждый луч — почти как прожекторы в театре. Роуэн отвёл взгляд раньше, чем успел понять, почему. В груди неприятно дернулось, будто кто-то наугад сыграл неверную ноту. Эшфорд не смел отвести взгляд. Он пытался убедить себя, что дело просто в раздражающем блеске — слишком вычурно, слишком демонстративно. Но где-то между миганием света и эхом голосов в коридоре ему почудилось, будто он снова сидел в тёмном зале театра №7 во Франции. Мальчишка лет десяти, потерянный среди взрослых лиц, смотрел на сцену. Там — Селена Эшфорд, актриса, что приняла чужого ребёнка как своего. Её белые локоны ловили каждый прожектор, движения были безупречны, улыбка — для публики. Тогда он впервые понял, что свет может быть жестоким.
Когда сознание вернулось к Кристоферу, картинка наложилась на реальность. В одно мгновение стало ясно, почему внутри всё сжималось, стоило тому приблизиться. Это осознание ударило тихо, почти физически. Он не видел перед собой парня — он видел отражение той, кто сияла точно так же. Только теперь сияние стало не сценическим, а случайным — и от этого ещё страшнее.
Роуэн смотрел и иногда замечал в нём эти мелочи: движение руки, паузу между словами, тот самый выверенный поворот головы — будто грация матери переселилась в него, дразня память. Завитки на концах его волос казались особенно издевательскими — словно стоило им отрасти чуть длиннее, и они превратились бы в чудовищное и прекрасное подобие тех локонов, что он помнил. От этого становилось особенно горько. Кристофер раздражал его всем — громкостью, живостью, светом, который не принадлежал ему, но был слишком знаком. Он не мог смотреть, но и отвернуться не получалось. Белый цвет цеплял взгляд, как крючок, заставляя снова возвращаться.
Женщина в чёрном похлопала — коротко, сдержанно. Это стало спасением от удушающих воспоминаний и чуждого восприятия реальности. Сцена закончилась. Она начала что-то говорить Кристоферу, но тот не слушал. Блондин поднял взгляд, и Роуэн ощутил, как холодок пробежал по спине. Среди десятков лиц в полутёмном зале он мгновенно выцепил одно — то самое пятно пледа на заднем ряду.
И улыбнулся.
Сначала едва заметно, потом шире, до той самой сумасшедшей белозубой ухмылки. Он небрежно махнул руководительнице рукой и спрыгнул со сцены.
Роуэн вжался в кресло, как в спасательную капсулу, но было поздно. Крис шёл прямо к нему. И в этот момент Роуэн отчётливо понял: мир несправедлив, Бог — юморист, а его собственная жизнь — театр абсурда без антрактов. Но абсурднее всего было то, что билет он взял сам.
Крис навис над ним так близко, что тень от его фигуры закрыла свет со сцены. Он поставил руки на спинки двух кресел, по обе стороны от Роуэна, словно запер его в узкой клетке. Плед стал бесполезной защитой — мягкий кокон против хищника. Воздух между ними ощутимо потяжелел, и Роуэн впервые за долгое время почувствовал себя не наблюдателем, а объектом. Крысой на столе у безумного врача, который собирается выяснить, как далеко простирается терпение живого организма.
— Ну? — Крис наклонился ближе, и от его дыхания по коже пробежал холодок. — Как оценишь меня? Смог... глубоко прочувствовать мою игру?
Он произнёс это почти шёпотом, но в зале всё равно зашевелились головы — слишком громкая тишина, слишком явное вторжение в чужое пространство. Сцена притихла. А потом — как по сценарию — вышла знакомая кудрявая девушка и радостно позвала:
— Крис! Эй, Крис, ты где там застрял?
Несколько студентов с первых рядов обернулись, кто-то встал, чтобы увидеть, куда он делся. Даже руководительница и азиатка у сцены наблюдали с подозрительным вниманием, явно пытаясь понять, зачем Арден спрыгнул со сцены и почему стоит в полумраке над чьим-то креслом. Но Кристофер даже не повернулся на их голоса. Он смотрел только вниз — на Роуэна, который пытался смотреть куда угодно, но не на него. В нём всё ещё тихо шептал страх, что стоит поднять голову — и он увидит Селену.
— Смотри на меня, — произнёс Кристофер спокойно, но в этом спокойствии что-то звенело, как тонкая струна. — Только на меня.
Роуэн не хотел. Не собирался. Но всё равно поднял взгляд. И увидел не того Кристофера, которого знал.
Голубые глаза, обычно сияющие светом и лёгкостью, теперь отливали холодной сталью. От привычной улыбки не осталось ничего — только плотно сомкнутые губы, прямые линии щёк, непроницаемое выражение. В этом взгляде не было игры — только что-то сорвавшееся, с трудом удержанное внутри, будто эмоция, которой не дали выйти, проступала в глазах — сухо, без игры. Даже голос, когда он повторил что-то тихое и неразборчивое, стал ниже, глуше, словно говорил совсем другой человек.
Роуэн не опустил глаза. Он знал этот взгляд. Требовательный, стальной, словно охрипший голос не оправдание плохого произношения. И вдруг, будто кто-то переключил свет, Крис снова улыбнулся. Широко, ярко, привычно, словно хищник, вернувший человеческое лицо. Глаза потеплели, голос вернулся на свой обычный, звонкий уровень.
Он выпрямился, легко, как будто ничего не произошло, и хмыкнул:
— Ладно. Будем считать, что репетиция прошла успешно.
В зале кто-то неловко зааплодировал, не до конца понимая — закончилась сцена или началась другая. Крис вернулся к сцене, легко, словно ничего странного не произошло. Он говорил с труппой, смеялся, поправлял чьи-то реплики, раздавал указания — снова тот же шумный, уверенный, обворожительно невыносимый Арден.
А Роуэн всё ещё сидел, глядя на отдаляющуюся спину и повторяя в голове этот резкий контраст. Он понимал: всё, что видел до этого, было маской умелого актёра, жившего в роли, подобранной специально под него. Тело не спешило вставать, будто мышцы не получили команду от мозга. Он почти не заметил, как кто-то подошёл сбоку. Голос прозвучал тихо, но узнаваемо:
— Значит, вот почему он сказал, что сам приведёт тебя в труппу, — прозвучал тихий, но узнаваемый голос.
Роуэн повернулся на звук. Та самая «предательница» стояла в проходе — руки скрещены, на лице выражение, будто она видела больше, чем следовало. Он не ответил. Лишь перевёл взгляд обратно на сцену.
Крис стоял под лампами, и свет ложился на него так, будто сцена создана под него одного. Улыбка — идеально выверенная, уголки губ подняты ровно на нужную величину. Взгляд — открытый, дружелюбный, чуть сияющий. Всё при нём.
И всё же что-то в этом было не то. Слишком правильное, слишком отполированное. Как отражение в зеркале, которому приказали выглядеть живым.
Инстинкт — не разум — подсказал, что это фальшь. Умелая, блестящая, убедительная — та, на которую он и сам уже успел купиться. Он не хотел знать, что именно значили слова девушки. Не хотел разбираться, зачем его «привели» и какую роль отвели ему в этом спектакле. Просто поднялся медленно, словно после сна, и направился к выходу. Шаги были почти неслышны, но тишина в зале выдала уход. Он знал — заметили. Предательница, кудрявая девушка, кажется, по имени Эсме, и, конечно же, Кристофер. И когда Роуэн, не оборачиваясь, дошёл до дверей, он чувствовал спиной тот самый взгляд — тёплый, пристальный, с хищным оттенком интереса.
В нём не было ни вины, ни раскаяния.
Только немой вопрос: куда ты теперь денешься, Эшфорд?
***
Рыжий без колебаний вычеркнул пятницу из списка. Эта неделя и так превратилась в марафон общения с Кристофером — четыре дня подряд, и каждый из них оставлял осадок, как после дешёвого вина. Пятый стал бы чистым мазохизмом.
Если бы он пошёл сегодня на пары, то, пожалуй, пересёк бы грань, где терпение превращается в диагноз. Поэтому никаких лекций, никаких громких голосов, никаких блондинов, чья сущность всё ещё не установлена.
Он достал книги, взятые ещё на прошлой неделе, и устроился с ними у окна. Читал неторопливо, как человек, растягивающий удовольствие от одиночества. Иногда текст плавно превращался в дремоту, и он засыпал прямо поверх страниц — до тех пор, пока будильник не напомнил: пора в литературный клуб.
Роуэн вздохнул, словно его позвали копать траншею. Он лениво дошёл до кухни, залил кипятком овсянку, которая по вкусу напоминала наказание, а по консистенции — мокрый картон. Каждая ложка была испытанием на выносливость. Когда миска наконец опустела (или сдалась первой — это спорно), он достал из шкафа упаковку чая, купленного специально для клуба. Хороший чай, ароматный, с цитрусом — из разряда «для приличия». И вышел. Без энтузиазма, без выражения, с тем самым видом человека, которого не пригласили — а вызвали. Как заключённого на культурное перевоспитание.
Сегодня в их клубе появилась новенькая — девушка с художественного направления, кажется, звали её Лайла. Появление редкое и подозрительное: обычно литераторы и художники держались на безопасной дистанции, не вторгаясь в чужие миры. Но, видимо, у Лайлы были свои причины — или просто хроническое отсутствие инстинкта самосохранения.
Она вошла с тем небрежным видом, с каким врываются на вечеринку, где никого не знают, и всё равно уверены, что станут центром внимания. Зелёные глаза, длинные, слишком длинные волосы — будто она могла укутаться в них вместо шарфа.
Стоило ей занять первый попавшийся стул, как она радостно воскликнула:
— Ты же тот самый с французского!
В зале кто-то перелистнул страницы, кто-то вздохнул, кто-то продолжил есть печенье — никто даже не попытался проявить интерес. Остальные просто не знали, что стояло за этой фразой. Курс Дюваль по французскому стал для посвящённых не учебной дисциплиной, а общественным пытками категории 18+.
Роуэн, услышав это, медленно опустил взгляд на книгу, будто пытался вспомнить заклинание невидимости. Он мог придумать десяток объяснений, что именно ей запомнилось — прыжки через парты, лекция о «глубоком прочувствовании» или тот позорный «диалог» у фонтана.
— Тут не хватает ещё одной фразы, — произнёс он сухо с иронией на самого себя, не поднимая головы. — «Тот самый недо-член из театрального» или «тот, что стоял у фонтана».
Лайла замерла, потом смущённо рассмеялась — звонко, но как-то слишком искренне. Роуэн вздохнул про себя. Единственная радость во всём этом — что имя того психа хотя бы не прозвучало рядом.
Пока.
Безразличие клуба имело почти гипнотический эффект. Роуэна не тянуло туда из интереса — его тянуло туда из покоя. В этом зале не было ни зрителей, ни актёров, ни чужих громких голосов, разрушающих воздух. Каждый сидел в своей скорлупе, листал страницы, читал, спорил устало, но без яда. С каждым днём он убеждался, что сделал правильный выбор. Даже мелькнула почти еретическая мысль — приходить сюда чаще. Особенно если цена за внутреннюю тишину — всего лишь чай и печенье, которые, впрочем, давно стали валютой всех интровертов.
Их встреча закончилась как всегда — спокойно, без надрыва. Пара дежурных шуток, несколько коротких фраз о темах, и всё. Они распрощались, распались на маленькие группки и привычных одиночек, как планеты после столкновения. Роуэн, естественно, принадлежал к последним. Он уже собирался выйти, когда кто-то резко дёрнул его за руку. Слишком сильно, чтобы можно было принять это за случайность. Тело отозвалось инстинктом, плечи напряглись, равновесие ушло — и в другой ситуации они вполне могли бы вместе полететь вниз по невысокой лестнице.
Лайла мгновенно начала извиняться — торопливо, сбивчиво, будто пыталась заговорить сам факт столкновения. Роуэн лишь махнул рукой в коротком жесте «не стоит». Он хотел бы думать, что на этом всё, но девушка шла рядом, подстраиваясь под его шаг. Общежитие художников находилось недалеко от гуманитарного, так что он решил посчитать это совпадением и не искать в этом подвоха.
Некоторое время они шли молча. Потом Лайла заговорила — мягким, немного задумчивым голосом: сказала, что раньше часто видела, как он бегал возле художественного корпуса, но в последнее время — нет. Роуэн машинально отметил про себя, что и правда давно не бегал. Видимо, из него и спортсмен никудышный — быстро выдохся, как и во всём, что требовало постоянства.
А потом она добавила с лёгкой улыбкой:
— И ещё... твой французский. Он звучит так, будто ты носитель. Я бы не отказалась стать твоим партнёром на парных занятиях.
Фраза прозвучала почти невинно, но внутри Роуэна всё дрогнуло. Слишком уж заманчиво. Возможность избавиться от Кристофера, сократить их встречи хотя бы с четырёх до двух в неделю. Это было похоже на предложение спасения.
Он посмотрел на неё чуть внимательнее и спросил ровно, без тени эмоций:
— А что будет с твоим партнёром?
Девушка моргнула, словно только сейчас вспомнила, что у неё действительно кто-то есть, и неловко усмехнулась:
— Ах... ну... это можно обсудить.
— Не думаю, что я стою того, чтобы ради меня рушить чьи-то устои, — ровно сказал Роуэн, чуть ускоряя шаг. — И проходить со мной всю эту французскую порнографию тоже никому не пожелаю.
Лайла тут же вспыхнула до кончиков ушей и опустила взгляд. Видимо, её тоже успела искалечить методика мисс Дюваль, потому что одно лишь упоминание «парных занятий» вызывало у всех нервный тик. Эта мысль, впрочем, заставила Роуэна задуматься — может, всё же можно будет договориться о сдаче без партнёра. Спокойно, письменно, желательно на другом континенте.
Они как раз пересекали университетский парк, когда до них донёсся шум голосов. Сначала просто фон — смех, переклички, а потом всё отчётливее: знакомая театральная манера говорить громче, чем думаешь. Когда они вышли из-за деревьев, всё стало очевидно — труппа. И, конечно, впереди всех — мисс Беверли, махающая рукой с таким энтузиазмом, будто увидела долгожданного сына, вернувшегося с фронта. Ещё несколько студентов обернулись, и среди них — Кристофер. Его взгляд был коротким, но достаточно выразительным, чтобы воздух стал гуще.
— Ой, у вас свидание, — воскликнул кто-то из труппы, и за спинами прокатился смех.
Лайла моментально залилась краской, будто её поймали на месте преступления, и судя по тому, как она сжала ремешок сумки, ещё немного — и растворится в воздухе.
Роуэн подумал, что с такой выдержкой на французском она сгорит со стыда ещё до третьего диалога.
— Почему ты им не помахаешь? — тихо спросила Лайла, всё ещё пытаясь держаться естественно.
— Потому что я не собака, — коротко ответил Роуэн и прошёл мимо, не удостоив никого даже взглядом. Он чувствовал на себе взгляды — цепкие, узнающие, но не ускорился. Пусть смотрят. Театр ведь должен знать, кого потерял.
Ночью этого же дня Роуэн долго рассматривал свой телефон, будто держал в руках что-то иноземное. Хотя аппарат был старый, верный, с поцарапанным экраном и едва живущей батареей. Он служил ему больше как плеер, чем как средство связи — редкий канал для разговоров с братом и напоминание, что где-то за пределами университета всё ещё существует семья. А теперь на экране горел новый номер. И даже сообщение. От Лайлы.
«Спасибо, что проводил».
Роуэн перечитал короткую фразу несколько раз. Она выглядела до смешного обыденно, но от этого почти трогательно. В его мире, где общение обычно измерялось в уколах сарказма и количестве денег на карте, это выглядело как знак цивилизации. Маленькое чудо из мира нормальных людей.
Он даже позволил себе лёгкую улыбку. Словно у него появился собственный неловкий литературный персонаж, который случайно выбрал его спутником. Телефон, наконец, выполнял свою прямую функцию — соединял, а не просто хранил тишину.
Роуэн отметил про себя это как «событие дня» и, окрылённый этим редким чувством, решил даже перекусить перед сном. Открыв полку, он обнаружил традиционный ассортимент бедствий: чай, растворимый кофе и ту самую овсянку, которая, кажется, обладала свойством возрождения.
— Что ж, — пробормотал он себе под нос, глядя на пакет, — подруга дней моих суровых, голубка дряхлая моя... порадуй меня что ли на ночь.
И, с лёгкой иронией обречённости, заварил очередную порцию.
***
Выходные прошли тихо, почти образцово. Роуэн наконец дочитал половину из тех книг, что давно копились на тумбочке, и аккуратно сложил их в портфель — как будто, закрыв эти истории, мог чуть лучше упорядочить и собственную. На этой ноте он решил заняться домашними заданиями: небольшое эссе по литературе, пару заметок для клуба и... французский. Нет. Французский оставил слишком глубокий след — как от ожога, к которому не тянет прикасаться даже в перчатках.
Вечером он выбрался поесть в местные заведения, где всё пахло жареным и творческим энтузиазмом. Взял несколько порций с собой — стратегический запас, чтобы потом не беспокоиться. В магазин идти не стал: если в доме есть еда, жизнь уже кажется контролируемой. Правда, в понедельник завтракал всё той же овсянкой, словно наказанием за излишний оптимизм.
После завтрака решил вспомнить про бег — тело требовало привычного ритуала. Нарезал круги вокруг художественного корпуса, где теперь, в одном из окон, заметил Лайлу. Она стояла у мольберта, с волосами, собранными в небрежный узел, и краской на щеках. Рыжий замедлился — просто чтобы запомнить, как выглядит мир, когда никто не играет роль.
Мир снова приобретал очертания нормального — простого, тихого, с предсказуемыми ритуалами. Роуэн решил не ломать эту хрупкую конструкцию. Сдал эссе, расписался в журнале, и пропустил общий предмет с Кристофером. После четырёх подряд дней общения ему требовалось как минимум восемь, чтобы прийти в себя. Особенно после серии поражений — пусть даже не на сцене, а в простой, повседневной войне нервов.
Из чистого принципа на следующий день он пропустил и французский. Пусть сумасшедшие общаются на своём языке сами, без его участия и жертвоприношений. На первый взгляд, день от этого не стал лучше, но определённо — тише.
Вечером, на встрече литературного клуба, Лайла между обсуждениями рассказала, что всё прошло спокойно. «Сегодня всё было нормально», — сказала она с лёгкой улыбкой. Но у слова нормально было слишком много оттенков: от «никого не выгнали» до «никто не заплакал». Поэтому Роуэна это не утешило. Он только кивнул, отпивая свой черный чай с лимоном, и переключился на обсуждение рассказа.
Они влились в привычный поток — анализы, цитаты, немного споров о символизме, и всё закончилось в знакомом ритме. Только в этот раз он уходил не один. Лайла шла рядом, чуть оживлённая, с лёгким блеском в глазах, будто наконец почувствовала себя частью чего-то настоящего.
Она рассказывала о живописи — о направлениях, о том, как сложно передать движение светом, о художниках, которых любила и ненавидела одновременно. Говорила быстро, вдохновлённо, с тем особенным жаром, который бывает только у людей, по-настоящему увлечённых своим делом. Потом, уже почти у общежития, она вдруг сказала:
— Было бы интересно как-нибудь написать тебя. Просто... попробовать.
Роуэн усмехнулся краем губ.
— Почему нет? — ответил он спокойно. — Нет ничего плохого в том, чтобы стать чьим-то шедевром. Хотя бы на холсте.
Он смог продержаться дольше, чем ожидал. Прогулял ещё несколько занятий — в основном те, где был высокий риск пересечься с Кристофером. Стратегия избегания сработала идеально: меньше шума, меньше нервов, больше воздуха. Правда, в пятницу преподаватель по Современной литературе и драматургии всё же поймал его в дверях и, с видом строгого отца, сообщил, что количество пропусков растёт. Ещё немного — и его не допустят к итоговому экзамену.
Не то чтобы Роуэн расстроился. Но идея о том, что отец может в любой момент запросить статистику его посещаемости, вызывала неприятное чувство — как заноза, застрявшая под ногтем. Репутация была не то чтобы важна, но разрушать её по мелочам казалось глупо.
К вечеру пятницы осень окончательно вступила в свои права. Мороз подкрался к стеклу, листья в аллеях хрустели, а ветер заставлял людей кутаться в шарфы и пальто. Всё шло привычным, тихим чередом. Он проводил Лайлу до крыльца и направился к своему общежитию. У входа столкнулся с двумя парнями — одного из них он узнал: жили на одном этаже, но имени так и не запомнил. Они тоже возвращались, шумно обсуждая какой-то фильм. Роуэн кивнул вежливо, и те пропустили его вперёд, но двинулись за ним почти в том же темпе — на расстоянии трёх ступеней, чтобы не мешать друг другу.
Когда он поднялся на свой этаж, взгляд сам скользнул в сторону окна напротив. Кристофер стоял у подоконника, словно декорация, которую забыли убрать после репетиции. На нём была джинсовка с мягким воротником и чёрные кожаные перчатки. Он качал головой в такт несуществующей музыке и улыбался — легко, беззаботно, так, как будто весь мир существовал исключительно для того, чтобы служить ему фоном. Привычный. Сумасшедший.
Парни позади Роуэна тоже заметили его — шум в коридоре стих, будто кто-то убавил громкость. Кристофер оттолкнулся от подоконника, выпрямился, раскинул руки в стороны и, блеснув своей самой лучезарной улыбкой, произнёс нарочито громко, с тем самым фальшиво-драматическим надрывом, за который его одновременно любили и ненавидели:
— Беги ко мне, любовь моя, как Джульетта к Ромео — но без финала, ладно?
Роуэн застыл. Он не мог позволить себе сделать даже шаг — теперь любое движение означало, что он идёт к Кристоферу. А он не шёл. Не собирался.
Парни за спиной тоже не двигались — будто инстинктивно поняли, что мешать нельзя. Атмосфера в коридоре стала театральной: зрители затаили дыхание, сцена жила сама по себе. Роуэн чувствовал этот шёпот — не словами, а взглядами, тем немым ожиданием, которое сводит с ума сильнее, чем крик. Интерес, смешанный с осуждением. Любопытство, прячущееся за полуулыбками. Он вспомнил, что такое ненавидеть. Настоящая ненависть не горячая — она холодна, расчётлива, и дышит в такт твоему сердцу. Какое к чёрту спокойствие, когда этот псих знал, где он живёт?!
Роуэн поднял голову, встретился с ним взглядом и произнёс тихо, но так, что слова резанули воздух:
— Надеюсь, ты здесь не ради любовной сцены, Арден. Хотя тебе бы пошло — смерть в финале. Я бы аплодировал стоя.
Крис засмеялся — громко, искренне, как будто услышал не оскорбление, а приглашение продолжать шоу. Смех отразился от стен, взметнулся под потолок и наполнил коридор тем звуком, который всегда означал беду.
— Ну наконец-то, — сказал он с довольной улыбкой, раскинув руки, словно встречал старого друга. — Я уж думал, ты меня совсем разлюбил.
Роуэн почувствовал, как внутри всё сжимается в тугой узел. Смешок позади напомнил, что зрители всё ещё здесь, и от этого стало только хуже. Он заставил себя сделать шаг — не к Крису, а просто к двери своей комнаты. И всё же шаг получился слишком резким, будто удар. Он прошёл мимо, достал ключ, вставил его в замок и толкнул дверь — быстро, почти в панике, чтобы закрыть дверь и существование психа за ней.
Но ладонь в перчатке легла на край двери, не давая ей захлопнуться. Мгновение — и Роуэн понял, что проиграл. Крис вошёл без стука, словно приглашённый гость, мягко прикрыв за собой дверь, чтобы коридор не слышал. На лице всё ещё сияла та же счастливая, до безумия заразительная улыбка, будто он действительно пришёл ради этого: чтобы вывести Роуэна из равновесия, чтобы в его идеально собранном мире снова что-то дрогнуло.
— Ты меня просто вдохновляешь, Эшфорд, — сказал он почти шёпотом, с тем самым театральным теплом, от которого хотелось бросить что-то тяжёлое. — Даже когда злишься, ты делаешь это с чувством.
Роуэн не ответил. Просто повернулся к шкафу, снял пальто, аккуратно повесил его на плечики, поправил воротник — будто любая складка могла выдать слабину. Медленные, выверенные движения успокаивали руки, заставляли мозг вернуться в привычный ритм.
«С чувством», — мысленно повторил он, и уголки губ чуть дрогнули. Если Арден хотел эмоций, пусть ищет их где-нибудь ещё — у зеркала, где отражение хлопает ему в ладоши.
Кристофер, тем временем, закрыл за собой дверь и двинулся по комнате, как по сцене, где каждая декорация уже ему принадлежит. Его взгляд скользнул по книжному столу, по аккуратно сложенным листам, по кровати у окна. Он будто примерял на себя пространство, выбирал, где лучше вписаться. И когда он сделал шаг к кровати, будто намереваясь сесть, Роуэн резко поднял голову.
— Стоять, — голос прозвучал громче, чем он рассчитывал, твёрдый, командный, с той холодной уверенностью, от которой в комнате стало ощутимо тише. Он указал взглядом, потом рукой — точно, без лишнего движения. — Для этого есть стул.
Кристофер на секунду застыл, словно решая, подчиниться или продолжить игру. И всё-таки выбрал первое. Без спора, без шутки — просто опустился на стул, будто и не сомневался, что именно так и должно быть. Он сидел уверенно, чуть откинувшись, как человек, которому в любой момент могут предложить аплодисменты.
Роуэн облокотился на шкаф, скрестил руки. От дистанции веяло холодом — тщательно выстроенным, безопасным. Он не спешил заговорить, выжидал, пока тишина заполнит комнату до предела, а потом коротко спросил:
— Что тебе нужно, Арден?
Крис поднял взгляд. Никакого притворства, никакой театральности — только простая, до раздражения спокойная искренность.
— Соскучился, — это слово прозвучало почти буднично, как будто речь шла не о вторжении, а о чём-то совершенно обыденном — вроде похода за хлебом. — Если ты продолжишь меня избегать, — добавил Крис спокойно, глядя прямо на него, — я ведь могу и обидеться. А людям обычно не нравится, когда я обижаюсь.
Он говорил ровно, без нажима, как будто комментировал погоду. Роуэн мог бы списать это на самовлюблённость — привычную черту человека, которого с детства звали гением и прощали всё. Но что-то в его тоне насторожило. В этом спокойствии чувствовалось не самолюбие, а предостережение, будто за словами могло последовать что-то неприятно конкретное.
Крис чуть улыбнулся, мягко, будто сжалившийся.
— Если угостишь меня чаем, я сразу уйду. Обещаю.
Роуэн не поверил. Ни голосу, ни улыбке, ни самой идее того, что этот человек способен просто уйти. Но всё же включил электрический чайник и достал из шкафа единственную кружку, которую купил в местном магазинчике с эмблемой университета в виде позолоченного моста над водой, с девизом: «К свету через искусство».
Пока чайник гудел, Кристофер успел занять весь его рабочий стол. Сначала он бегло оглядел аккуратные стопки книг, потом начал вытаскивать их одну за другой, листая наугад, будто искал нечто, что сам же туда и спрятал. Перешёл к тетрадям, раскрыл ближайшую — и, не раздумывая, пролистал несколько страниц. Роуэн заметил, как сдержанно дрогнул его висок. Затем Крис наткнулся на прозрачный файл с распечатанным эссе — на тему «Взаимосвязь формы и иллюзии в современной драматургии». Он вытащил листы, разложил по столу, нашёл красную ручку и, без малейшего колебания, начал перечёркивать и переписывать фрагменты, которые ему не нравились.
Роуэн заметил это, когда вмешиваться было уже поздно. Файл всё равно придётся перепечатывать, а оригинал был сохранён в ноутбуке. Пусть играет, если от этого станет тише.
Он налил кипяток в кружку, бросил чайный пакетик, подождал пару секунд и поставил чашку рядом с ним — осторожно, как ставят приманку перед диким зверем. Но Кристофер даже не посмотрел. Он сидел, склонившись над листами, увлечённо исправляя чужие строки, будто сам был их автором.
Роуэн молча взял несколько уже перечёркнутых листов. Глаз привычно зацепился за правки — аккуратный, уверенный почерк, местами дерзко разрушающий структуру, но иногда удивительно точный. Некоторые замечания действительно попадали в тему, словно Крис интуитивно чувствовал, где текст буксует. Другие — наоборот, придавали ненужный эмоциональный оттенок, превращая рассуждение в личную исповедь. С частью Роуэн откровенно не согласился, но сил спорить не было.
Когда Кристофер, наконец, закончил портить чужую работу, он отложил ручку, взял кружку и сделал первый глоток. Горячий пар на секунду закрыл ему лицо, и в этом мгновении он выглядел почти мирным. Почти.
— Так когда мы займёмся французским? — спросил он, глядя поверх чашки.
Роуэн замер. На секунду перед глазами всплыло название их совместной темы — «L'intimité sans paroles»«Интимность без слов». Глаз дёрнулся. Это был, пожалуй, первый раз, когда он даже не представлял, как будет выглядеть их работа.
— Понятия не имею, — честно признался он. — Я не знаю, как можно сдать французский... без слов.
Крис задумчиво качнул головой, будто и сам обдумывал идею.
— Возможно, пантомима, — произнёс он, и уголки губ тронула довольная усмешка. — Или просто нужно, чтобы кто-то понял тебя без перевода.
Роуэн задумался. Предмет действительно назывался «Французский язык и культура театра». Возможно, преподаватель имел в виду сценку — с минимумом слов и максимумом действия. Но в таком случае логичнее было бы выбрать пластическую сцену или танец. Мысль о танце с Кристофером была настолько нелепой, что он даже фыркнул.
Крис, уловив эту реакцию, чуть приподнял брови.
— Что? Не хочешь танцевать со мной под Шарля Азнавура? — спросил он с тем самым выражением лица, где шутка и вызов существовали одновременно.
Роуэн покачал головой.
— Я хочу закончить семестр без травмы и позора.
— Тогда оставим только позор, — лениво протянул Крис, — и сделаем то, чего никто не осмелится. — Он встал, прошёлся по комнате, словно уже выстраивая сцену в голове.— Тема — интимность без слов. Значит, нужно показать понимание без текста. Не переводить чувства в язык, а заставить зрителя... догадаться.
Роуэн скрестил руки.
— И как ты это себе представляешь?
Крис остановился, обернулся, глаза сверкнули — не от вдохновения, а от удовольствия.
— Очень просто. Мы не говорим. Мы играем сцену, где язык — препятствие. Один персонаж пытается объясниться, другой понимает не то. Всё строится на жестах, взглядах, движении. И в конце — короткое, одно слово. Только одно.
— Какое? — спросил Роуэн сухо.
Крис улыбнулся — спокойно, без театральщины.
— Assez, — он произнёс это с таким удовлетворением, будто уже видел аплодисменты.
Роуэн смотрел на него и понимал, что, пожалуй, именно это слово идеально описывало всё их взаимодействие. Довольно. Слишком. Полностью.
— Отлично, — произнёс рыжий, не двигаясь. Голос звучал ровно, но в нём слышалось утомлённое раздражение. — Очередной позор в копилку. Если и есть способ обнулить репутацию, то это он.
Крис, будто не услышав, поставил кружку на стол, скинул перчатки — лениво, одним движением. Следом — джинсовку, брошенную на спинку стула. Без неё он выглядел слишком свободно, слишком уверенно, будто был здесь не в гостях, а дома.
— Давай попробуем, — сказал он просто, почти мягко, но в этом «мягко» чувствовался приказ.
Роуэн даже не посмотрел в его сторону. Стоял, облокотившись на стену, руки скрещены, плечи напряжены.
— Ты серьезно?
— Всегда, когда дело касается искусства, — ответил Крис с улыбкой, подходя ближе. Он не тянул его резко — коснулся ладоней, словно проверяя, даст ли тот сопротивление. Пальцы чуть надавили, затем осторожно вытянули руки вниз, заставляя их разомкнуться. Всё происходило медленно, почти осторожно, но в этом жесте было не меньше давления, чем в приказе.
— Начинай, — сказал Крис тихо. — Без слов.
Роуэн выдохнул, но не двинулся. Тогда Крис сам сделал первый шаг — показал движение, простое, понятное, будто предлагал повторить. Плавный поворот корпуса, лёгкий жест ладонью, почти знак примирения. Роуэн ответил сухо, механически, но повторил.
Сцена разворачивалась между ними, как неудачная импровизация — сбивчивая, но странно настоящая. Каждый шаг будто ломал тишину, каждый взгляд — вызывал напряжение. Это не был танец и не репетиция. Это было притворство, от которого почему-то становилось трудно дышать.
Роуэн не заметил, когда сопротивление исчезло. Тело двигалось беспрепятственно, подчиняясь не приказу, а странной инерции — словно каждый жест находил продолжение сам собой. Он не играл и не притворялся, просто отвечал на движение движением, на шаг — шагом, на взгляд — коротким встречным импульсом. Импровизация всегда была частью его жизни: способом выжить там, где сценарий писали другие.
И сейчас они нашли общий ритм. Двигались, будто делали это всегда — с той же точностью, с которой спорили, и тем же молчаливым упрямством. Между их жестами было напряжение: перекрёстные движения, словно немой спор, где каждый пытался настоять на своём. Но этот конфликт тянул их друг к другу, не отталкивал. Расходились, снова сходились, как две линии, обречённые пересечься.
Когда они оказались слишком близко — ближе, чем позволяла даже такая маленькая комната, — Роуэн тихо сказал:
— Assez Довольно.
Крис не отступил. Наоборот — улыбнулся, мягко, с тем самым выражением, от которого хотелось обернуться к двери.
— Прекрасно, — произнёс он одобрительно. — Именно так и должно звучать.
Но не отошёл. Его взгляд был внимательным, почти трепетным, как у коллекционера, который впервые видит живое произведение искусства и боится моргнуть, чтобы не разрушить совершенство момента.
Они стояли, не двигаясь, и смотрели друг другу в глаза. Воздух между ними стал плотным, живым, и каждое дыхание казалось ощутимым. Тёплое, слишком близкое, почти обжигающее. Дыхание Криса касалось кожи, и Роуэн поймал себя на том, что не знает, куда деть взгляд.
Атмосфера сменилась незаметно — не было привычного напряжения, скрытой борьбы или колкости. Напротив, всё будто притихло, успокоилось, как если бы мир вокруг решил отойти в сторону, оставив их наедине. Это уже не походило на импровизацию. Что-то в этом было... незнакомое. Неопасное, но тревожное именно из-за своей тишины. И в этот момент послышался стук. Тот самый — узнаваемый, ритмичный, почти спасительный.
Беверли.
Роуэн никогда ещё не радовался ничьему приходу так сильно. Он шагнул к двери, словно вырвавшись из густого воздуха, распахнул её одним движением — и сам удивился, как легко это вышло, будто открылся не просто комнате, а всему миру.
Беверли застыла на пороге, моргнула, глядя на него.
— Я... не ожидала такого приёма, — произнесла она, растерянно, но с улыбкой.
— Мисс Беверли, — произнёс Роуэн, не скрывая облегчения, — вы вовремя.
— Редкое признание, — отозвалась она с мягкой иронией, переступая порог. — Обычно меня встречают менее радостно. — Её взгляд тут же упал на Кристофера, который, как ни в чём не бывало, уже сидел с чашкой чая. — Конечно. Куда ж без вас, мистер Арден.
— Просто зашёл выпить чай, — спокойно сказал он, как будто это объясняло всё.
Беверли только покачала головой и вздохнула, как человек, давно привыкший к подобным объяснениям.
— Ну хоть не на потолке, — пробормотала она, проходя внутрь. — Уже прогресс.
Роуэн не смог удержаться от лёгкой тени улыбки.
— Вы по делу, мисс Беверли?
— Разумеется, — ответила она с деловой живостью. — Я как раз утверждала состав на весенний показ и вспомнила, что так и не поговорила с вами о «Падении».
Роуэн приподнял бровь.
— Кажется, я уже видел этот сценарий. Что-то про ангела и демона.
— Именно, — оживилась она. — И знаете, мистер Эшфорд, я с первой нашей встречи знала, что вы идеально подойдёте. Ваши рыжие волосы придают этому демону тот самый огонь, которого не хватает остальным.
Крис чуть вскинул брови, улыбаясь.
— Он — демон? — уточнил он. — Тогда, позвольте спросить, кто же ангел?
Беверли повернулась к нему и кивнула.
— Вы, мистер Арден. И не спорьте, вы сами прекрасно знаете, что умеете сиять, когда захотите. В пьесе ваш персонаж погибает, и демон теряет рассудок от горя. Это история не о спасении, а о безумии после утраты.
Крис тихо присвистнул, но в глазах промелькнуло искреннее восхищение.
— Демон, сходящий с ума из-за меня... — произнёс он медленно, глядя на Роуэна. — Даже символично.
Роуэн скрестил руки.
— Можете не утруждать себя, — сказал он холодно. — Я не участвую в актёрском.
— Вы это говорите с начала семестра, — устало заметила Беверли. — И всё равно каждый раз оказываетесь ближе к сцене, чем думаете. Я вас не уговариваю, мистер Эшфорд, — я просто знаю, что вы мой демон.
Крис тихо рассмеялся.
— Впервые с вами полностью согласен, мисс Беверли.
Она закатила глаза, но уголки губ дрогнули.
— Вы оба сводите меня с ума, — сказала она. — Но если из этого выйдет хотя бы достойная сцена, я готова страдать ради искусства.
— Вы первая, — заметил Роуэн, — кто сказала это вслух.
— Я ваш куратор, — ответила Беверли, улыбнувшись. — Мне положено страдать первой.
Беверли достала из папки тонкий экземпляр сценария, аккуратно положила его на стол между ними и сказала с лёгкой улыбкой, в которой звучала и усталость, и триумф:
— Ознакомьтесь. Думаю, вы оба удивитесь, насколько это хорошая работа, — она уже почти вышла, но всё же обернулась на пороге: — И постарайтесь не убить друг друга хотя бы до репетиции. Хотя, возможно, именно это и придаст постановке нужную искренность.
Дверь закрылась за ней тихо, как опустившийся занавес.
Крис несколько секунд молча смотрел на сценарий, потом взял его, раскрыл и пролистал пару страниц. Бумага зашуршала, а на лице появилось выражение откровенного интереса.
— Демон, который строит безразличие, но, когда сердце ангела останавливается, признаёт, что любил. И сходит с ума. — Он произнёс это задумчиво, как будто пробовал слова на вкус. — Красиво. Без пафоса. И без шанса на счастливый конец. Мне нравится.
Роуэн закатил глаза.
— Рад, что ты нашёл сюжет достойный твоего эго. Но ты обещал уйти, когда допьёшь чай.
Крис поднял взгляд и невинно улыбнулся.
— А я всё ещё пью, — он сделал крошечный глоток, как будто специально растягивая удовольствие. — Знаешь, сцена признания у демона должна быть предельно честной. Без слов, только взгляд. Думаю, это можно сыграть.
— Кристофер, — медленно сказал Роуэн, опираясь на шкаф, — если ты сейчас начнёшь репетировать смерть ангела у меня в комнате, я изгоню тебя лично.
— Тогда хотя бы подожди до конца сцены, — ответил Крис с непрошибаемым спокойствием, снова склонившись над страницами. — Мне кажется, это будет наша лучшая работа.
Роуэн молча посмотрел на него и понял, что Арден пришёл, нашёл сценарий, назначил роли и уже мысленно поставил премьеру — как всегда.
— Я вообще-то состою в литературном клубе, — напомнил Роуэн, уставившись на чашку в его руках, словно взглядом мог заставить её испариться. — Меня всё устраивает. Книги, тишина, отсутствие актёрских экзорцистов. Но если ко мне и дальше будут заявляться незваные гости, я просто перееду жить в библиотеку. Стану червяком среди книжных полок.
Крис задумчиво кивнул, как будто воспринял это всерьёз.
— Да, звучит как проблема, — произнёс он наконец. — Но, к счастью, решаемая.
Он взял кружку, залпом допил оставшийся чай и поставил её на стол, с тем театральным пафосом, который, кажется, у него был врождённым. Затем натянул джинсовку, сунул руки в перчатки и направился к двери, но в конце обернулся, словно что-то забыл.
— Если тебя так беспокоят незваные гости, — сказал он с ленивой улыбкой, — я просто буду приходить почаще. Защищать твой мирный сон.
— Великолепно, — сухо ответил Роуэн. — С кошмарами я хотя бы могу договориться.
— Тогда спи крепче, Эшфорд, — бросил Крис, и, не дожидаясь ответа, вышел, оставив за собой тишину и запах чая, который почему-то теперь казался слишком сладким.
Когда дверь за Кристофером закрылась, тишина упала сразу — плотная, почти осязаемая. Роуэн выдохнул, подошёл к столу и взял кружку. Она всё ещё хранила остаточное тепло и едва уловимый аромат — чай вперемешку с терпким парфюмом Криса. Он сморщился и понёс её в раковину. Вымыл чашку до скрипа, как будто хотел стереть сам факт её существования. Потом ещё раз — на всякий случай. Вода била по фарфору глухо и мерно, почти гипнотически, возвращая привычный ритм.
Затем рыжий подошёл к окну, распахнул его настежь. Холодный воздух ворвался в комнату, сметая запах — чай, духи, чужое присутствие. На улице темнело; листья под ветром шуршали, будто тоже знали, что эта история закончится плохо.
Сценарий всё ещё лежал на столе. Роуэн взял его, провёл пальцем по обложке — и спрятал между книгами на полке в самый дальний ряд. Не собирался читать, но и выбросить не смог. Бумага будто сама отказывалась быть мусором.
Комната снова стала прежней — холодной, аккуратной, своей. Только внутри, где-то под рёбрами, зудело ощущение, что катастрофа уже в пути. Не громкая, не внезапная — но неизбежная.