ЖИЛ - БЫЛ Я...

Помню, был день учителя. Все праздничные мероприятия уже прошли: песни спеты, цветы раздарены. Вечером планировалась дискотека. Но до кульминации праздника оставалось часа три свободного времени: играй, дыши воздухом, читай книжки, смотри телевизор. Но как-то не по-взрослому заниматься такими вещами, когда тебе почти восемнадцать. В частности, я собирался накуриться для поднятия духа и преображения реальности. Всё было запланировано заранее. Мой однокашник посулил привести отборной дички (примерно, стакан), и Вася обещался принести с речки пару шариков гашиша. Вася знал в этом толк. Были и любители старины – они собирались распить пару бутылок палёной водки, заранее припрятанных под полом нашей беседки.

Я вышел из корпуса. У трапа стояла воспитательница, Та самая, в которую я был влюблён. В карнавальных красках бабьего лета и убаюкивающих лучах солнца Она была неотразима. В довершение картины совершенства и красоты зазвучал Её шутливый голос:

- Что – пошёл курить?

- Нет. Я не курю, - сказал в ответ без зазрения совести, ведь это было почти правдой. Быстрым взглядом скользнул по Её фигуре и подумал:

«Боже! Как же я Тебя люблю! И какая же Ты недосягаемая!» – и пошёл на задний двор полный любви, отчаяния и желания нажраться. Точнее укуриться в дрова, поскольку водку я не пил принципиально, считая употребление спиртного уделом недалёких людей. Намерение отметить праздник приняло агрессивный характер.

В это время подоспела трава с однокашником на велосипеде. Или наоборот? Как правильно? Обещание он своё выполнил: отдал мне пол-целлофанового кулька сушёной конопли-дички и умчал в город. Я стал проявлять задатки организаторских способностей: сагитировал двоих любителей нетрадиционных форм отдыха. Мы ушли вглубь сада, где нас практически не было видно. Правда, эти друзья слабо понимали глубокий смысл травокурения, однако других вариантов не было. Живописность и умиротворённость данного места потрясала. Воспитатели в эти непроходимые кущи редко заглядывали. А если уж и заглядывали, то ничего провокационного не находили – не успевали.

«С праздником вас, учителя!» - и мы на троих раскурили первую папиросу. Ни в одном глазу. Принялись за вторую. Что делать – дичка, она и в Африке дичка. Как раз во время пришёл Вася с «пластилином»*. Он долго и сосредоточено мельчил шарик. Потом смешал содержимое с табаком и начинил папиросу.

Подбежал лилипут Витя – только что с тихого часа – ученик седьмого класса и любитель халявы. Мы его никогда не прогоняли – с ним веселее. Зато нежелательные лица мудро покинули «священное» место. Произошёл, что называется, селективный отбор. Нас снова стало трое и мы второй раз пустили по кругу «беломорину». Над нашими головами тускло засветились нимбы. Хорошо! Но не в достаточной степени... Решили повторить. Сказано – сделано. Я заметил, что реальность преобразилась в лучшую сторону: всё было, как во сне. В эти минуты глупость и идиотизм приобретают крайне умилительные формы. А вот со стороны мы выглядели полными придурками.

Я, постепенно отстранившись от общего веселья, задумался. В голове роились сотни самых разнообразных мыслей, напоминающих своей неуловимостью змей. Каждая из них, казалось, таила в себе вековую мудрость предков, сущность смысла жизни или, на худой конец, устройство вечного двигателя. Я долго старался сосредоточиться, чтобы поймать хотя бы одну из них. И мне удалось – «хвост» пойманной мысли вёл к Ней.

- Слышь, Вась, давай ещё одну забьём? – как можно бодрее прогундосил я. – Что-то меня не очень вставило.

- Да, ладно – «не вставило», – продолжая смеяться, передразнил Вася. – Тебя ж у-би-ва-ет! Плю-ю-щит!

- Нет, в натуре. Чё-то не прёт, - настаивал я.

- Хорошо. Давай ещё.

Лицо Васи сделалось серьёзным. Он достал из кармана катышек и стал его измельчать.

В это время Витя плёл всякую тарабарщину, приплясывал и одновременно ржал. Мне было не до смеха – я думал о Ней.

Папироса была готова к старту. Витя, выхватив струю дыма, замахал руками, и отошёл... Больше ему не позволило самочувствие.

После третьей затяжки мои ноги подкосились, и я рухнул на землю. Вася меня поднял:

- Стоишь?

- Стою, - покачнувшись, не утвердительно промямлил я.

Моё тело в тот момент можно было сравнить с мешком навоза, чудом балансирующим на двух шестах.

Я начал вспоминать, как нужно пошевелить языком, чтобы произнести жизненно важную мысль. Наконец, молвил:

- Мне надо присесть.

«Растаманы» заботливо усадили меня на близлежащий камень.

Всё вокруг было деформированным, будто смотришь на окружающий мир через лупу с громадным увеличением. Веки налились свинцом. Мысли в страхе разбежались по углам сознания. Закрыв глаза, я почувствовал себя холодцом в невесомости. Каким-то образом мне удалось подумать, что если я сейчас же не лягу, то рухнул с этого камня, как подбитый истребитель

Полный сомнения в реальности происходящего, я высказался:

- Мне надо лечь...в кровать.

То ли Вася был титанически крепок здоровьем, то ли я стал полным кретином, но его рациональный подход к ситуации меня здорово удивил:

- Ты идти сможешь?

- Кажется, да, - вспоминая, есть ли у меня ноги, ответил я.

Вася взял меня за руку и повёл в корпус.

Я лёг на кровать и через некоторое время провалился в забытье. Не было абсолютно ничего, даже меня.

Я вспомнил, что я есть, когда понял, что кто-то меня тормошит. Это оказался Вася.

- Эй, вставай! Давай – подъём!

Он поднял меня с кровати за руки:

- Держишься?

Если правильно поставить тряпичную куклу, она тоже будет сидеть. И я сидел.

- На, поешь, - Вася сунул мне в рот какие-то сухофрукты.

Жуя эти инородные тела, я промычал:

- Не-хо-чу.

- Надо, надо, - уговаривал Вася. – Желудок заработает и тебя отпустит.

Так продолжалось минут пять или десять. Потом Вася оставил меня в покое.

Спустя какое-то время пришла нянечка. Строго поинтересовалась:

- Что с тобой?

- Не знаю, - ответил я с закрытыми глазами.

Каким-то образом мне удалось вспомнить, что я ел на обед, и добавил:

- Арбузами отравился.

- Понажрутся всякой дряни... - услышал я её стихающий баритон.

Снова забытье.

Мои глаза открылись в тот момент, когда дежурная медсестра хлестала меня по щекам, приговаривая:

- Рома, ты меня слышишь?

- Да-а-а, - расцепив слипшиеся губы, выдавил я.

- Что с тобой? – продолжала допрос медсестра.

Этот вопрос показался мне настолько философским, что я оставил его без внимания – не время для риторики – и принялся блевать чем-то густым и зелёным (по рассказам очевидцев). Меня наклонили на бок.

- Похоже на отравление, - заметила медсестра. – Но чем?

Она терялась в догадках. Измерила давление:

- Очень низкое.

Медсестра решила повторить серию своих коронных ударов ладонью по лицу:

- Рома, ты меня слышишь? Не засыпай.

Очнувшись на мгновенье, я заметил, что меня одаривают вниманием нянечки со всех корпусов, воспитатели, дежурившие в то время, сторож. Не хватало собаки Найды для полного счастья. Я слышал обрывки чьих-то фраз:

-...Героин ... завучу ... «скорую».

Последняя моя рождённая в тот момент мысль: «Что же я наделал?».

Потом приехали медбратья. Говорят, я был белее мела. Интересно, Ленин в мавзолее белее?

Пару раз моё тело пыталось свалиться с носилок.

Меня везли в реанимацию. Сопровождающим был... Вася.

Казалось, что все мои внутренности представляют собой кисель, бултыхающийся в кожаном мешке. Когда «скорую» заносило на поворотах, внутренности, по инерции, устремлялись мощным потоком, то в голову, то в пятки.

Очнулся я на мчавшейся в реанимацию каталке. Справа кто-то измерял на ходу давление:

-...60.

Я почувствовал укол в руку. Плафоны на потолке с большой скоростью сменяли друг друга. Вдруг в моём сознании произошла метаморфоза: ряд ламп на потолке превратились во взлётную полосу. Я, подобно самолёту, набирал скорость.

Моё состояние стабилизировалось. Я почувствовал, как тело перекладывают на кушетку. Ночь. Было ощущение, будто всё происходит не со мной.

Где-то недалеко кричал маленький ребёнок. На какое-то мгновение его плач затихал, потом возобновлялся, но с совершенно другой интонацией. Чудилось, будто рядом со мной лежали тысячи попеременно кричащих младенцев. Так продолжалось до утра. Иногда в плач вклинивался разговор реаниматологов:

-...тоже, конь с яйцами. Всю ночь орал не своим голосом. То он на стадионе, то в подвале, то в лесу... Ещё б чуть-чуть, и сердце бы остановилось...

- Нет. Ты прикинь – шестеро за одну неделю... Совсем уже детки поохуели!

Утром ко мне пришли взять кровь.

Спустя некоторое время меня перевили в палату. Там лежали мальчик лет десяти, который объелся белены, и пацан с больной почкой. Мальчик вёл себя крайне недипломатично: махал перед моим бледным лицом ногами и руками, стараясь меня избить. Я пытался увернуться от его ударов. Хорошо, что пацан выступил в мою защиту:

- Да оставь его в покое. Он тебя трогает?

Мальчик комично задрал голову и надменно произнёс:

- Ладно. Живи.

В целом я был спокоен. Трудно быть неспокойным, когда тебя пичкают феназепамом. Лёжа в кровати, смотря в потолок, я не переставал анализировать ситуацию и планировал дальнейшие действия. В таком ритме прошло три дня.

На четвёртый приехал тот самый однокашник-поставщик, правда, без травы, но с домашней едой. Пища была весьма кстати.

- Ну, ты, чувак, дал джазу. Начудил делов, - начал друг. – Меня по твоей милости к Жуку вызывали. Устроили допрос. У меня теперь новая кликуха – наркодилер.

(Жуком прозвали в народе завуча – фамилия у неё такая).

Я слабо улыбнулся.

- Да вот, чуть не забыл, тебе тут записка от Каштанки.

Каштанка – это прозвище нашей классной воспитательницы. Интеллигентная и принципиальная женщина.

В записке тактично изъяснялось, что я совершил серьёзный проступок и мне следует подумать, очень хорошо подумать, что говорить по возвращении в школу. У меня же других отговорок кроме отравления ничего на ум не шло. Позже я узнал, что если б Каштанка не выступила в роли моего адвоката, меня бы преспокойно отчислили, несмотря на то, что я был отличником.

На пятый день к нам в палату пришла врач. Всех осмотрела по очереди. Последним был я.

- Так... Рома. Как себя чувствуешь? – начала врач.

- Хорошо.

- Ничего не болит?

- Нет.

- Что же с тобой произошло? – спросила она риторически.

Я попытался замести следы:

- Может, отравился?

- Да нет... - уклончиво возразила врач.

Через годы выяснилось, что в моей истории болезни после описанного случая дописано было одно слово – эписиндром. Эпилепсия – это лучше, чем состоять на учёте в наркодиспансере.

Выписавшись из больницы, я возвратился в школу и заметил, что отношение ко мне резко изменилось. В глазах воспитателей и нянечек читалось нескрываемое презрение. К моему удивлению моя Возлюбленная была исключением, будто ничего не случилось. Хотя Ей порядком досталось по моей вине – тогда Она работала старшим воспитателем. А я до сих считаю себя полным мудаком – получается, что я Её хоть и не намерено, но всё-таки подставил.

Учителя же, в первые дни после больницы, участливо спрашивали, что со мной случилось. Я отвечал, что чем-то отравился. Не все верили, что это правда, но допросов не устраивали. Одна лишь учительница по литературе, оставшись наедине со мной, обеспокоено заметила:

- Я боюсь, как бы у тебя не начались ломки.

Мне только и оставалось, как потупить глаза. Она была тонким психологом, всегда могла распознать истину, обладая критическим умом.

За ломки я не беспокоился, хотя, до происшествия, и употреблял анашу два месяца подряд. Это был своего рода запой как метод подавления комплексов и проявление веры в «расширение» сознания. По мировоззрению я напоминал нигилиста и хиппи в одном лице. Мне не хотелось выглядеть «ботаником» среди своих знакомых и друзей. Таких приравнивали к изгоям. Но в то же время я уважал (нет, скорее боялся) своих родителей и помнил их наставление: «Учись хорошо, сынок!».

Таким образом, я балансировал над пропастью.

Вдобавок ко всему, мне запретили вечером ходить на задний двор, в беседку, где собиралась молодёжь, чтобы сбросить стресс после уроков и самоподготовки.

- Вдруг у тебя снова случится приступ, - говорили воспитатели. – Кто тебя откачивать там будет?

На самом деле они думали, что я повторю экскурсию в реанимацию или для разнообразия захочу отправиться в морг. Мне же, по правде, не хотелось больше кататься в скорой помощи – как-то себя некомфортно там чувствуешь. Я бы многое отдал, чтобы в тот самый злосчастный вечер избежать передозировки. Выходка, стоившая мне двух месяцев одиночества и презрения со стороны воспитателей, нянечек и некоторых учителей. Хорошо, что друзья от меня не отвернулись. А могли бы, ведь я тоже в какой-то степени их подставил: неоднократные вызовы к директору и завучу, усиление контроля над воспитанниками, отмена дискотек... У меня же от всего этого ужесточения режима началась депрессия. Вечерами я сидел один в палате и думал о том, как, наверно, весело проводят время мои друзья и подруги в беседке: травят анекдоты, рассказывают забавные истории, спорят на интересные темы, целуются... И вот в один миг у меня этого не стало – ощущения единения с близкими тебе людьми, когда ты сопереживаешь с ними успех, трудности, любовь, ненависть, когда жизни твоих друзей отражаются в тебе, а твоя – в них.

Были перемены, и мы собирались, как и прежде вместе, общались, иногда с иронией вспоминая тот случай:

- Да, нагрубил ты немного, пожадничал, - говорил мне Вася. – «Не вставило. Не прёт» - тоже мне, растаман со стажем. Да я тоже протормозил: надо было тебе водки дать грамм пятьдесят. Для запаха. Всё же не такой кипишь подняли бы. Ну, перепил – с кем не бывает.

- Меня б тоже ещё б чуть-чуть и за компанию, - продолжил Витя. – Я тогда во время в предстоловник смылся. Отсиделся до ужина – отпустило.

- А помнишь, помнишь, - продолжил Витя с азартом, обращаясь к Васе, указывая пальцем на меня. – Эти, медбраты, несут его на носилках, а он: «Куда вы меня несёте?! Мне и так хорошо!».

Присутствующие в беседке дружно заржали.

В такие моменты хотелось жить.

В это время в угол беседки писал Гусь, инвалид без ног и чемпион России по езде на коляске. Его действо с давних пор вошло в систему, ибо путь к уличному туалету был долог и неказист – метров пятнадцать.

- Всё это весело, - начал с ледяным спокойствием Гусь. – Но есть новость – в школе будут брать анализы на наркотики. Когда именно – не знаю. Наверняка – на днях.

- А кто тебе сказал? – как бы между делом поинтересовалась завсегдатая беседки Маша.

Гусь в ответ ехидно и цинично предложил рассказать всем о специфике соития с ней.

- Слышь! Да! – возмутилась Маша. – Чё такого – я просто спросила!

- И чё? – глубокомысленно вставил Борт, переводя разговор к животрепещущей теме.

- Чё-чё, - передразнил Гусь. - Отчислят – во чё!

Борт подытожил ситуацию эмоциональным и ёмким по содержанию словом, которого нет ни в словаре Даля, ни в словаре Ожегова. Но по смыслу, я думаю, оно близко к «концу света».

Вася, выдувая дым сигареты, стал с мастерством великого комбинатора анализировать:

- Да, ну, на фиг, тут полшколы надо отчислять, если на то пошло. Один, два, три... - он принялся подсчитывать в уме употреблявших. - Человек тринадцать – точно.

Я был в смятении и, будто на симпозиуме, посвящённом вопросам о наркотиках, поинтересовался:

- Интересно, сколько шмаль держится в крови?

- Около полутора месяца, - ответил Протас. – У моего друга брали такой анализ. Правда, он ему недёшево обошёлся.

- Тем более, - воодушевился Вася. – Кто станет такие бабки платить?!

И бросив окурок, матерно подытожил, что новость эта – ложь и провокация. Затем подхватил коляску Гуся, сидящего с хмурой миной, и пошёл в школу.

Сквозь гул малышни, гоняющей мяч, было слышно удаляющееся возражение Гуся. Мол, мама его, если узнает о проделках сынишки, сделает над ним извращение, которого свет не видывал.

- Да, ладно...- лениво успокоил Вася разнервничавшегося Гуся.

В беседке продолжалась дискуссия, как выйти из создавшейся ситуации.

Я неуверенно предложил:

- Может усиленно заняться физнагрузкой. Я где-то слышал, что наркотики конденсируются в жирах. Плюс – усилится метаболизм. С водой всё и выйдет.

- Нет, - возразил Протас. – Тут времени – считанные дни... Да и кроме жира есть ещё и кровь...

- А может просто – сделать ноги, когда будут проверять? – находчиво выдал Борт.

- Ты что думаешь – они тут один день будут анализы брать? – заметил Протас. – У них всё по спискам. Ладно, в первый день ты, предположим, усрался – бывает – не пришёл. Уважительная причина. А на второй?

- Тоже, - заржал Борт, вовсе не потому, что ему было смешно, ему было страшно.

- Да, попали вы, мальчики, - с лёгкой иронией отпустила резюме завсегдатая Маша.

Прозвенел звонок на урок – симпозиум, посвящённый проблемам подростковой наркомании, завершился в пользу администрации...

Сидя на уроках, я то и дело возвращался к надвигающейся угрозе быть разоблачённым в истинной причине моей невменяемости. И уже к вечеру план ухода от ответственности был готов.

В палате для старшеклассников, где я жил, тогда насчитывалось, точно не помню, человек пять. В принципе, мы неплохо ладили друг с другом: пальцы не гнули, помогали по возможности, отпускали остроты направо и налево. В этой палате был пацан на коляске, наречённый школьной братвой Попом, в честь фамилии. Мы с ним сдружились: он помогал мне одеться, раздеться, сходить по нужде, а я давал ему советы, как не получить снова плевок в лицо. Флегматичный внешне, Поп был труслив и глуп, обладая при этом кулаками, каждый размером с пол моей головы. Ему бы вначале появления в толпе лишь единожды показать зубы, и занял бы он тогда не последнее место возле урны. А так статус Попа выражался двумя словами: либо лох, либо «мебель».

После второго ужина, накрываемого на столе из личных запасов «старейшин», все ушли смотреть телевизор. Я же с Попом остались решать проблему, как в кратчайшие сроки очистить кровь от наркотиков. План выхода из создавшейся ситуации созрел у меня давно: нужны были только здоровые руки и чистое лезвие для бритвы.

- Да, Поп, попали мы под раздачу. Со дня на день анализ крови и прощай школа.

- Меня ж дома кастрируют. Трындец полный...

- Слышь, Поп, у меня идея... Звучит, правда, глупо... Давай вскроем вены?

- Чё, гонишь?!

- У тебя есть другие варианта?! Ты прикинь, старая кровь выйдет, новой заменится.

- Ну и сколько нужно слить?..

- Грамм двести. Уже концентрация уменьшится! – торжествовал я шёпотом. – Нет, ты можешь не делать – твоё право...

- Ну, раз другого выхода нет – придётся.

- Сегодня смена хорошая – нянечка спит без задних ног. В сортире, в тазик нальешь воды – типа порезался я, а ты рану промываешь – вдруг зайдут.

- А если закрыться на швабру? – толкнул идею Поп.

- А малышня ссать захочет? В дверь начнёт тарабанить – нянечку разбудит. Не стоит.

- Да. Точно.

- У тебя чистое лезвие есть? – спросил я, заметив, что «клиент» готов.

- Есть.

- Короче, через час они улягутся, – кивнул в сторону палаты. – Я пойду с тобой покурить за компанию. Тряпки чистые есть?

Поп кивнул.

- Это в качестве жгута, – пояснил я. - Перетянешь руку выше пореза. Ты будешь вскрываться?

- Да, буду.

- Только по очереди: сначала я, потом ты – чтобы, если что – отмазаться. Ну, всё – пошли.

Мы отправились смотреть телевизор, чтобы убить время.

...Посреди туалета на полу стоял тазик с водой. Рядом валялись несколько тряпок.

- Тебе какую руку резать? – спросил ровным голосом Поп.

- Правую: трудно будет заметить...

Я подошёл к Попу, тот закатал мне рукав рубашки.

- Посильнее закатывай, чтоб не сполз не вовремя.

Я сидел на коленях, опустив в воду кисть правой руки, запрокинутую назад. Поза была не из лучших, но делать было нечего.

Со стороны всё выглядело, как обряд какой-нибудь секты, только вместо свечи над нашими головами горела лампочка.

Поп аккуратно достал лезвие для бритвы «Спутник».

- Ну, что – начали? – спросил он.

- Да, – в моём голосе звучала решительность праведника. – Только режь там, где вены особенно выделяются.

- Хорошо.

Поп черканул лезвием по руке, точно спичкой по коробке. Острая боль молнией пронзила правую часть моего тело, но в ответ не звука, лишь гримаса на моём лице.

- Больно? – сочувствующе поинтересовался Поп.

- Нормально, - сквозь зубы, стоически ответил я. – Как - кровь идёт?

- Немного. Как от простой раны.

- Давай ещё.

- Уверен?

- Да. Только по тому же месту.

Поп ровным, но резким, движением провёл лезвием по кровоточащей ране. Боль оказалась сильней раза в два – я с трудом подавил желание крикнуть.

Поп, ошеломлённый результатом, выругался.

- Что там? – спросил я, подавляя страх.

- Льётся, как из крана.

- Ничего. Постепенно станет слабее течь.

Немного погодя Поп задумчиво произнёс:

- Никогда ещё не резал человека.

- Ну и как?

- Да, вообще, приятного мало.

Боль стихала. На смену ей медленно растекались спокойствие и умиротворённость. Это меня насторожило.

- Что там? – спросил я.

- Стихает понемногу. Перевязывать?

- Нет. Пусть ещё немного.

Тишина. Краем глаза я увидел, что в воде плавают красные комки. Казалось, что тело, теряя кровь, становится легче и легче, а мысли приобретают ни с чем не сравнимую ясность и целомудренность. Боль почти не беспокоила. Но я не имел понятия, до какой степени можно продолжать пускать кровь, чтобы не потерять сознание. Страх сделать повторную ошибку заставил меня прекратить процесс:

- Всё. Затягивай, – сказал я безразличным тоном.

Поп ждал этих слов. Наверно, моё лицо заметно побледнело.

- Сильнее, - скомандовал я. – Течёт?

- Ещё – да. Но уже слабее.

- Сейчас, сейчас всё затянется.

Спустя несколько минут Поп констатировал:

- Перестало.

- Пусть немного присохнет. Вытри пока руку, осторожно.

Потом тоже самое повторил он. Но во мне процесс кровопускания не пробудил никакого интереса. Я сидел, уставившись в одну точку, и чувствовал, как начинает кружиться голова.

План «очищения» был завершён. Мы отправились спать. Я, будто почти невесомый, с наслаждением шёл к своей кровати.

Поп, как всегда, помог мне раздеться, и я лёг в разобранную постель. Мысли... О чём я думал в тот момент? Неважно. Главное, что впервые за многие месяцы до этого мне было так спокойно и легко на душе. Возможно, именно в тот момент я смог приблизиться к пониманию слова «душа», потому что тело в ту ночь, казалось, перестало для меня существовать. Были только светлые мысли непорочности. Никогда больше я так крепко не спал.

Утром объявили подъём. Проснувшись, я почувствовал, что всё не так уж плохо, как кажется. Голова слегка кружилась, правая рука затекла, стала тяжёлой и слегка синюшной. Снимать повязку я побоялся – вдруг задену рану, как польётся... К обеду решился, обнаружив, что почти не чувствую пальцев...

С тех пор у меня на правой руке запечатлён довольно широкий шрам. Иногда меня спрашивают:

- Откуда это у тебя?

Рассказывать правду долго и стыдно, но не менее тяжело осознавать, что в этот момент думают о тебе люди: «Попытка суицида – слабак».

Я бездарно вру:

- Обжёг о печку в детстве.

Ответ обычно пропускают мимо ушей. Во лжи не уличают – то ли из вежливости, то ли из сострадания.

У меня много шрамов, но их не видно: они в душе. Можно, конечно, шрамы «замазать» самооправданием, но забыть о них никак нельзя.