Занавес закрывается

Она снова была там; в этом огромном и ужасном доме с бесчисленными этажами. Она снова пыталась бежать, она знала, что огонь накроет и ее, и родителей совсем скоро. Дым почти сковывал ее горло, заглушая крик о помощи. Она знала, что спасение где-то близко, но придется надеяться только на себя; ей никто не поможет. Она выглянула в окно; сад был уже охвачен огнем, белые кусты кизила и магнолий уродливо изогнулись, почернели и протягивали свои обугливающиеся ветви, будто прося о спасении.

Крик вырывался и замер на половине. Она сама была этими деревьями, чье прошлое заменило им настоящую жизнь. Поместье Гэйтов горело, горело их славное нью-орлеанское богатство. Горели года, когда первый Гэйт явился на эту землю и с боем отобрал свои акры у индейцев. Горели года, когда тысячи людей гнули спину для килограммов хлопка. Горели года, когда зародилась их династия — беспутных актеров.

Она бросилась бежать вверх по лестнице, знала, что в одной из комнат родители, знала, что несмотря на все ссоры, она не сможет жить без них. Она все взбиралась и взбиралась, а лестница все не кончалась, дразня ее своими витыми балюстрадами. Внезапно перед ней открылся коридор, она шагнула в него и оказалась в странной комнате, все было белым и мраморным, повсюду были подушки и странный аромат. Запах вишневых духов окутывал ее, и чем приятнее он становился, тем ей сложнее было дышать. Внезапно перед ней мелькнула чья-то белая подушка, и она закрыла глаза.

Она чувствовала, что огонь скоро доберется и до нее и, рванув себя за рукав, с удивлением обнаружила, что на ней бесформенное белое платье с кринолином. То, что замедляло ее движения, не давало сбежать, то, что подвергало ее на смерть. Семейная реликвия, призванная достаться самой достойной из Гэйтов. Теперь этой достойной стала она, теперь с этим достоинствои ей и суждено погибнуть. Нет!

Полет оказался удивительно легким, стоило просто взобраться на подоконник и сделать шаг. Тогда она станет свободной навсегда; от гнета фамилии, от гнета предназначения, от того смутного ощущения кошмара, который она видела в далеком детстве. Земля становилась с каждым моментом все ближе и ближе, еще чуть-чуть, и она сможет ощутить мягкость гэйтовской травы.

***

Ванда проснулась вся в поту. Это было самым ужасным в ее кошмарах, которые ее мучали: она никогда не могла проснуться по собственной воле от испуга, никогда не могла закричать, чтобы подать знак, что ей страшно; она просто тихо задыхалась и обливалась потом. Стук колес поезда успокаивал взвинченные нервы, мелькающий пейзаж давал приятный отдых глазам, и постепенно дыхание начало восстанавливаться, а сердце перестало отбивать свой тахикардический ритм.

— Дай угадаю, снова твои кошмары? — улыбнулась бабушка.

— Они самые.

— Они вроде бы прекратились года два назад.

— Начались с тех пор, как прошла отбор в университет.

В купе повисла тишина, нарушаемая только шелестом ниток, которыми бабушка Авалайн вышивала непонятный гобелен. Она называла его именно так, хотя Ванде он больше казался обычным куском старой ткани. Бабушка называла это винтажем, но Ванда с недавних пор ненавидела все, что относилось к тому времени, когда дедушка с бабушкой были молоды, а дедушка — жив.

— Милая, я понимаю, что для тебя это не совсем привычно, но посуди сама, кто еще из нашей семьи мог пойти в лучший актерский университет, кроме тебя?

— Джилл, например. Или Эбигейл.

— Ну нет! — решительно возразила бабушка, и тщательно скатанные нитки упали на пол.- Только не Джилл; она слишком худа, ее пределом были бы роли-инженю, а Эбигейл слишком неповоротлива.

— Быстро ты расправилась со своими любимыми внучками.- настроение Ванды портилось с каждым сантиметром дороги, и она смутно представляла, какой ураган начнется, когда они наконец прибудут в университет Бернар.

— Милая, любовь и способности никак не связаны друг с другом. Например, твой дедушка любил меня, но не стеснялся сказать мне, что я пою, как коза.

Несмотря на меланхолию, Ванда рассмеялась и впервые за всю поездку посмотрела на свою бабушку. Странная это была женщина, Авалайн Гэйт, прославившая на весь Юг, а потом и на старый свет театральную фамилию своей семьи. Ей было уже за семьдесят, но возраст выдавали только несколько серебряных волосков в тщательно уложенной прическе. Она всегда была подтянута, накрашена, отглажена словно готовая к секундному интервью, и люди как будто бы это понимали и тянулись к ней, как к живому доказательству, что искусство обрело плоть и кровь.

— Ванда, я знаю, о чем ты думаешь.- голос бабушки прозвучал так неожиданно громко.

— Я знаю, что ты знаешь.

Ванда знала, что бабушка терпеть не могла подобные путанные предложения, всегда ругалась, что она не так воспитывала своих внучек, но какой-то дух противоборства открылся в Ванде, и она решила не проитивостоять ему.

Но на этот раз Авалайн только вздохнула и взяла Ванду за руки, как делала, когда ей было пять лет, и они играли в желтых уток. В то счастливое время Авалайн была для нее только бабушкой, которая вязала ей свитера, готовила рахат-лукум и не была театральной актрисой, чье имя стояло рядом с Сиддонс и Бэрримор.

— Милая, не надо думать, что тебя будут там любить только из-за моей фамилии, не надо думать, что ты несешь за собой гнет и тень театральной династии. Все это пустое. Тебя же взяли с чужой фамилией, ты смогла пройти сложный отбор сама! — подчеркнула она последнее слово.- Тебе не о чем волноваться. Пусть фамилия Гэйт будет просто... просто подарком.

— Да, все прекрасно. За исключением того, что я не хотела туда идти, бабушка. Тебе было намного проще. Ты горела театром, ты не могла жизни без него представить, а со мной ничего не случится, если я не стану актрисой.

— Ты не можешь быть не актрисой. В тебе это заложено с первой минуты твоего дыхания.

— Почему именно во мне. Почему судьба не выбрала Джилл или Эбигейл?

— Потому что в твоем случае воплощение судьбы — это я.

— Вот замечательно.

Мисс Гэйт отклонилась на спинку дивана и пристально взглянула на свою внучку. Ванда Гэйт была ее внучка, только ее. Иногда она даже жалела, что она не была ее дочерью, тогда она бы добилась куда больших успехов с ней. Ванда могла сколько угодно прогуливать школу, лазить по деревьям, обдирать коленки; ничто не могло умерить любовь Авалайн Гэйт и ее надежды.

— Милая, это нормально. Я тоже в твоем возрасте не особо стремилась к успехам в творчестве. Это придет с годами. Вместе с тщеславием.

Усмешка бабушки не успокоила Ванду, наоборот, ей подумалось, что ее опасения настолько ничтожны, что даже не заслуживают внимания.

— Хорошо, а что, если я не стану актрисой. Или стану плохой исполнительницей, которая ужасно фальшивит. Тогда я опозорю фамилию Гэйт раз и навсегда.

Табачный дым от мундштука наполнил всю небольшое пространство, но Ванда даже не расчихалась, Сигареты бабушки были удивительно приятными, отдававшими холодком и вишней.

— Не беспокойся. Это невозможно, даже если ты будешь очень сильно стараться. В тебе есть то, что отличает от всех остальных — твоя органика. Я видела, как ты забываешь обо всем, когда стоишь на сцене и произносишь монологи.

Ванда хотела возразить и не смогла. В этом бабушка оказалась права. Странное отношение к книгам началось у нее еще в детстве, однажды она взяла «Робинзона Крузо» из библиотеки отца и так увлеклась, что ее нашли только на следующее утро на подоконнике, где она, свернувшись калачиком, смотрела неотрывно на каминную полку. Мама тогда очень сильно испугалась, ей даже хотели запретить доступ к библиотеке, чтобы книги больше не могли влиять на ее нервную систему, но Ванда первый раз затопала ногами и закричала, и испуганным родителям пришлось оставить ей право укрываться в этой угрюмой комнате, где всегда было темно. Они думали, что с ней тогда случилось помешательство рассудка, но как она могла объяснить, что вместо камина она оказалась на палубе корабля, а треск полений напоминал ей треск костра людоедов.

Да, Ванда любила книги и особенно любила, когда их ей читал дедушка.

В глазах потемнело, и Ванда очнулась от воспоминаний. Бабушка терпеть не могла слез, считала это профанацией, позволительной только на сцене.

— Так что, ты успокоилась? — снова улыбнулась бабушка.

— Да, в конце концов, я всегда смогу вылететь из-за неуспеваемости.

Авалайн Гэйт коротко рассмеялась и пригляделась к внучке. Нельзя было сказать, что она вырастет красавицей, как ее сестры; у нее не было такого чудного цвета лица как у Эбигейл, и улыбалась она не так ослепительно прекрасно как Джилл, но зато у Ванды были выразительные глаза, доставшиеся ей от отца-венгра (и, пожалуй, это единственное хорошее, что ей досталось от Рэнима), длинные рыжие волосы, всегда уложенные в красивую прическу с чудесным каштановым отливом и осанка; девочка была всегда такой прямой, будто внутри нее был жердь. На сцене ей очень подошла бы поза одалиски, особенно в «Федре». На мгновение Авалайн представила Ванду в греческом хитоне, не слишком закрытом, у нее были хорошие ноги, но и не слишком открытом; Ванда смогла бы представить мученицу именно так, как когда-то это делала сама Ава.

Ванда дернулась, и тень от книги упала ей на лицо. Профиль у нее был неплохой, но все же достаточно большой для такого тонкого лица. И тем не менее, женщина твердо знала, что на сцене никогда не будет никого более эффектной, чем ее внучка; слишком большой грех она принесла, чтобы та оказалсь под софитами.

***

Поезд пришел ровно в полдень, но машину они смогли найти только через полчаса. Ванда искренне пожалела, что не послушалась маму и не написала список вещей, а взяла просто все из шкафа, вплоть до сорочки. Теперь она понимала, почему мама так хотела, чтобы там осталось хоть что-нибудь; она по ней скучала так же, как начала скучать Ванда. Непонятно, последние месяца она могла отправиться за океан, только чтобы не ссориться каждый день с родителями, но как только Ванда оказалась на Вилтширском вокзале, тоска по родному дому и белым азалиям вспыхнула в ней с новой силой.

— Ну скажи мне, пожалуйста, зачем тебе понадобилось брать красное пальто? — воскликнула мисс Гэйт, встряхивая тяжелое пальто из алого бархата с отделкой из черного песца.- Ты же сама понимаешь, что такие вещи просто будут нелепо смотреться в университете.

— Вовсе не нелепо. Ты сама сказала, что в Англии уже в сентябре холодно, а я не переношу холод.- Ванда чуть не выхватила пальто из рук бабушки.- К тому же я сама заработала на него, мне нечего стыдиться. А если эти студенты не могут себе позволить носить подобное, это их проблемы, не мои.

В гордом пожатие плечей Авалайн узнала себя и внезапное чувство гордости, которое настигало ее очень редко, заставило ее внезапно заливисто рассмеяться. Ванда росла гордой девочкой, и с тех пор, как ее мать намекнула на то, что ей пора начать самой зарабатывать, внучка Авалайн на следующей же неделе нашла себе работу. Она не раздавала листовки, не выгуливала собак, все это оказалось для нее неподходящим, нет; Ванда каким-то образом смогла выторговать себе место в местной газете, куда ежедневно писала огромные статьи. Нельзя сказать, что газета моментально стала популярной, но жителям понравился ее слог, и с тех пор Ванда работала и редактором, и корректором, и автором.

Авалайн это не радовало, ей казалось, что девушке из такой родовитой семьи работать вовсе необязательно, но Ванда уперлась рогом в землю, а родители ее поддержали. Тогда уж слово бабушки перестало иметь такой вес.

— Ну хорошо, хорошо. Хочешь — ходи, тебе оно очень к лицу.- миролюбиво заключила мисс Гэйт.- Но вот насчет студентов; попробуй с ними подружиться. Там есть наверняка хорошие ребята, с которыми тебе будет о чем пообщаться.

Ее внучка повернулась к ней лицом, и Авалайн испугалась, какая боль была в глазах ее милой девочки. Наверняка ее что-то беспокоило, но она не могла понять что, а Ванда все от нее утаивала в последнее время, ссылаясь на возраст Авалайн.

— Бабушка, нет. Я еду сюда для учебы, потому что ты послала меня учиться. Я согласилась променять свой факультет литературы и искусства на твою сцену, но еще и просить о дружбе, — голос Ванды прервался на высокой ноте, и она напомнила Авалайн маленького пересмешника с разбитыми крыльями, которого она однажды нашла в детстве в саду.- Это слишком, бабушка! Мне хватило дружбы Беннета, чтобы понять: никакой дружбы нет, особенно с моей фамилией. И на этом я поставлю жирную точку.

— И все же, Беннет — не показатель всей дружбы целиком, Ванда!

— Бабушка!

Мисс Гэйт тяжело вздохнула и жестом подозвала водителя такси. Чем ближе они подъезжали к университету, чем больше ее охватывало чувство странного беспокойства. Казалось, она расстается со своим настоящим ребенком, которого она вырастила и вскормила.

— Садись, Ванда. Еще чуть-чуть, и мы будем на месте.

***

Старый форд неустанно вилял по дороге, и Ванда мысленно поблагодарила маму за то, что та тайком всунула ей в карман брюк противоукачиваемый пластырь. Как только они выехали с вокзала, они сразу же попали на лесную дорогу; Ванда надеялась, что она сможет погулять в городе, но бабушка Ава так рвалась в пансион, что она не стала настаивать. Природа уже давно внушала ей тревогу. Это не значило, что она ее не любила, иногда она была готова пожертвовать всем, чтобы только уехать в леса Шварцвальда и ходить около водопадов, спать на поляне, есть простой хлеб, упиваться головокружением от столетних елей, но потом она вспоминала Беннета, и на место восторга приходило чувство смутной тревоги. Никто так не поступал с ней плохо, как тот человек, которого она считала лучшим другом, и о том времени напоминал лишь вечный бинт на правой голени. Дрожь вновь подступила к ней, и Ванда стала считать деревья, но глаза стали постепенно слипаться, и как бы она не старалась, дремота взяла свое.

Мимо окон мелькали куцые деревья; листва в это время года уже опадала, и сквозь голые ветки тускло просвечивало осеннее солнце. Тяжелые свинцовые облака нависали над серыми черепичными крышами редких домов. Вскоре солнце совсем скрылось, и полил дождь, неспеша капая по железной крыше форда. Тяжелые капли убаюкивали Ванду, и в конце концов она свернулась, как небольшой зверек, и заснула, не обращая внимания на ноющую старую рану около голени.

Проснулась она только уже на подъездной аллее. Уже тут сновало множество людей с сумками наперевес. Они что-то обсуждали, смеялись, махали друг на друга руками, и каждый с удивлением рассматривал машину. Ванда внезапно почувствовала себя какой-то надменной царевной, которая приехала в старый пансион на обучение, и когда ее ландо проследует до парадного входа, ее выйдет приветствовать сама директриса. Сравнение немного раздосадовало ее, и она нахмурилась. Сколько здесь было людей, и все они хотели друг с другом общаться, что-то обсуждать, о чем-то горячо спорить, это ее пугало. Поскорее забиться в свою комнату, читать Гаскелл и выходить только на занятия — вот, о чем она мечтала. Ванда была замкнутым интровертом, и общение всегда представлялось ей чем-то страшным, то, что забирало у нее энергию, и потому в школе ее прозвали «Ледяная Дева». Она не возражала.

Наконец машина остановилась, и сияющая Авалайн вышла на воздух. Она будто бы вся растворилась в этих огромных ланкастерских зданиях, в уже увядшей траве и пасмурном небе. Улыбка не сходила с лица ее бабушки, и вся она напоминала Ванде вдовствующую королеву, прибывшую в свои владения.

— Ванда, вылезай из машины, я сейчас. И да, Ванда, — она снова показалась в окне.- Ни в коем случае не смей приглаживать волосы. Ты сейчас просто красавица.- и упорхнула вглубь толпы. Ванда не обвиняла ее, здесь была ее молодость, ее начало пути, и наверняка сам воздух окрылял прекрасную Авалайн Гэйт, последнюю наследницу таланта Бернар.

Девушка неспеша вышла из машины и огляделась. Длинные здания из бордового кирпича тянулись друг за другом полукругом, образуя фигуру, похожую на арфу. Несколько беседок были пасторально раскинуты по зелено-желтым полянам, и в каждой из них сидело по группе студентов, смеющихся, наслаждающихся свежим воздухом и перерывом; вдали виднелся небольшой лес. Высокие сосны служили отличным теньком от солнца, но и в этот достаточно прохладный день под ними сидела небольшая группа людей, привлекшая внимание Ванды. Немного бледные парни и девушки вальяжно лежали на траве, покуривая трубки и мундштуки, показывая пальцами на кого-то неопределенного. У некоторых на коленях лежали раскрытые тома, и в одном из них Ванда узнала коллекционное издание Мора, стоящее целое состояние. Книги и тетради были небрежно кинуты на землю так, будто их содержание мало кого волновало. Все молодые люди были богаты; на рукавах сверкали серебряные запонки, а у одной девушки на свитере блестела бриллиантовая брошь в виде папоротника. Но при этом их одежда была очень бедна, если не сказать плоха. На свитерах были дыры, неумело заштопанные, ботинки были нечищены, а волосы казались свалявшимся кустом репейника.

Ванда рассердилась; молодые люди были никем другим, кроме как позерами. Она хорошо насмотрелась на подобное в труппе бабушки. Вот только там актеры были и правда бедны, и последние вещицы, блестевшие на шее или на рукавах, были залогом того, что им будет на что прожить еще две недели, если они сдадут в ломбард семейные бриллианты или сапфиры. Там была страшная бедность и нищета, а эти были богаты как Крезы, но хотели казаться опытными актерами, испытавшими бедность, лишения и познавшие мудрость бытия. Лицемерие во плоти.

Она в своем черном платье-каре с буфами и лакированными башмаками с пряжками ярко выделялась на всей этой припыленной картине, и впервые она почувствовала странную гордость: на все, что было на ней, она заработала сама, она имела полное право на то, чтобы ходить в своих холеных костюмах и не стесняться этого. Те годы нищеты в Венгрии не прошли зря, и теперь она могла сама заработать на то, чтобы в ее ушах болтались аквамарины, а ноги бегали в черной замше.

Девушка глубоко вдохнула непривычный еловый запах, так отличавшийся от южной тины болот Нового Орлеана. Здесь дышалось немного непривычно свежо, воздух не задерживался у нее где-то в горле, а сразу наполнял ее жизнью. Как бы она не хотела вредничать, но ей было хорошо. Бабушка задерживалась, и Ванде стало скучно. Подойти и заговорить с кем-то первой она не хотела, а к ней, в свою очередь, тоже никто не знакомился, только глядели на ее платье и пальто, очень некстати выпавшее из чемодана.

Потоптавшись около машины, Ванда не вытерпела и подозвала водителя:

— Томас, помогите мне, пожалуйста, вытащить мои книги.

— А мадам...

— Мадам не заругается, поверьте. Мадам больше заругается, если я буду сидеть на голой земле.

— Хорошо, мисс.

— И потом отгоните машину к главному входу. Уверена, бабушка захочет сесть сразу в машину.

— Очень хорошо, мисс.

Не без труда примостив на траве парочку томов по войне Алой и Белой розе, Ванда присела прямо на них и выдернула из другой связки книг что-то небольшое в бежевой обложке; это оказался «Великий Гэтсби», которого она знала чуть ли не наизусть, но все равно принялась за чтение. Знакомые монологи спокойно пролетали перед глазами, когда она почувствовала на себе чей-то взгляд. Поначалу она лишь мотнула головой, но неприятное ощущение разглядывания портило все впечатление, и она обернулась.

Небольшая группа «бледнолицей интеллигенции», как их уже успела окрестить Ванда, нисколько не смущаясь разглядывала ее. Мрачно прищурившись, Ванда в свою очередь поглядела на них, и в следующую секунду в компании раздался взрыв хохота и чьи-то оскорбленные жалобы. Покачав головой, она уже хотела отвернуться, как взгляд наткнулся на двух молодых людей и одну девушку. Они были единственными, чей облик был роскошен. Первый юноша был слишком веселым и все скакал около всей компании, выкрикивая какую-то чушь на латыни, каштановые волосы его сбились в клочья, а твидовый костюм был испачкан землей. Он пытался привлечь всеобщее внимание, и ему это удавалось; все остальные студенты время от времени не удерживались и откровенно глазели на добровольного шута. Девушка, ничуть не жалея свое серое шелковое платье, лежала на траве и томно играла с бриллиантовыми подвесками. Ее черные волосы красиво сверкали на солнце, и вся она была будто мраморная. «Главная героиня» — решила Ванда. На ее коленях почти что лежал молодой человек, явно старше своей возлюбленной. Его зеленый бархатный костюм небрежно разметался по земле, а лакированные ботинки совершенно не боялись запылиться. Черные кудри падали ему на лоб, профиль немного напоминал коршуна. «А вот и герой-любовник» — саркастически произнесла Ванда. Он был красивым, но почему-то в ней он вызывал иррациональное раздражение. Ей захотелось что-нибудь крикнуть, чтобы согнать с его лица эту спесивую улыбку, но вовремя взяла себя в руки и, поведя бровями, села за книгу. «Нет, не герой-любовник. Ричард III, умалишенный».

Ванда снова принялась за чтение, но чье-то присутствие позади нее, помешало ей. Снова вспомнился тот день в лесу, и она резко обернулась, не контролируя себя. Ванда ощущала растущую непонятную панику, которую нельзя было нечем заглушить, но когда она обернулась, испуг превратился в негодование. Около нее сидел «добровольный шут» и, нисколько не смущаясь, рассматривал ее ботинки. Ванда не знала, что ей делать. С одной стороны, ей хотелось пойти на поводу чувств, но тогда бы она не отвечала за физическое здоровье бедолаги. С другой стороны, ей не надо было ничем выдать своего недовольства, иначе бы ее облик «ледяной девы» тут же растаял.

— Что вам угодно? — этот ледяной тон она позаимствовала из одного спектакля Авалайн.

— Что мне угодно, о, дева Кримхильда? — дурашливым тоном возопил юноша.- Что мне угодно?! Мне угодно говорить с вами, несчастному Фалналлу!

Ванда оглянулась; его компания явно ожидала продолжения, и Ванда почувствовала себя уязвленной. Она поняла, что над ней смеются, что она стала неким развлечением от скуки, и чувство одиночества настигло ее с большей силой. Ей захотелось снова в старый дом около болот, в свою милую комнату, ей захотелось к маме. Но мама была далеко, бабушке было все равно, поэтому бороться надо было самой. Уловив момент, когда наступила тишина, Ванда откашлялась и громко произнесла:

— Ну уж если пошло на то, я бы предпочла Брунгильду, чем Кримхильду. А вам бы неплохо было бы в целом прочитать Шекспира, а не держать его ради декора ландшафта, милый сэр Джон Фальстаф.

Колкость не прошла незамеченной, и молодой человек залился возмущением, и всеобщее внимание вновь возвратилось к книгам.

— Что-нибудь еще? Если нет, то я буду рада, если вы оставите меня, я не закончила читать книгу.

— Вы унизили меня! — гневно прошептал молодой человек.

— А вы хотели унизить меня. Ваш план провалился из-за собственного невежества, и вам некого винить, кроме самого себя.

Ванда озадаченно потерла нос. Весь диалог ей напоминал сцену из какого-то лубочного романа, объяснение в саду, сцена третья. Это было так забавно, что она даже усмехнулась, и молодой человек. который все еще сидел около нее, издал недовольный восклик.

— Так вы еще и смеетесь надо мной?

— Я попросила вас уйти, вы остались. Если я смеялась над чем-то, это мое личное дело, и не надо подслушивать. Вы наконец уйдете?

— Джордж, поди сюда! — раздался чей-то хрипловатый голос с ясным валлийский произношением. И вот, что удивительно, одного этого призыва хватило, чтобы юноша вскочил на ноги и через секунду был таков. Ванда поспорила сама с собой, кому мог принадлежать тон из всей «группы интеллигенции», и когда обернулась, с удовлетворением отметила свою правоту. Голос принадлежал «Ричарду III».

«Добровольный шут» что-то принялся рассказывать всей компании, так эмоционально размахивая руками, что девушке в сером платье пришлось рывком усадить его на землю. Ванда ожидала услышать крики негодования и не удивилась, когда те посмотрели на нее с нескрываемым недовольством. Это было ужасно, но Ванда не испытала ничего, кроме приятного ощущения победы после битвы. Бабушка всегда говорила, что ей не стоит радоваться ссорам, мол, это превращает человека в энергетического вампира, но чем больше Ванда дышала воздухом этого университета, тем больше образ бабушки растворялся. Ей не нужна была всеобщая дружба, она достаточно сильна, чтобы быть одной.

Девушка снова принялась за книгу, когда около нее раздался сдавленный смешок и женский голос:

— Неплохо ты его. Я — Эмили.

Нехотя оторвавшись от книги, Ванда обнаружила около себя миниатюрную девушку. Она стояла и улыбалась так, будто они давно были хорошими друзьями и встретились после долгой разлуки. Ванда хотела грубо сказать, что занята, но поразмыслив, кивнула в ответ.

— Я — Ванда. Ты можешь присесть, не стой.

— Очень приятно.- снова улыбнулась девушка и чуть не села на землю, когда Ванда решила, что это было бы не совсем вежливо.

— Постой. Садись на Томаса Мора.

Девушки переглянулись, внезапно рассмеялись, и Ванде показалось, что на место Эмили вернулась ее бывшая подруга Хелен. Но нет, покачала головой Ванда, Хелен больше нет в ее жизни, как и Беннета, и подобных ошибок она больше не допустит. Никакой дружбы — только приятели.

— А что, этот Джордж, какая-то важная личность, да? — девушка поспешила нарушить затянувшуюся тишину.

— Ну важная — неважная, а Ричард и Иджерна очень им дорожат.- усмехнулась Эмили.

— Какой Ричард, какая Иджерна? — спросила Ванда, интуицией уже понимая, на кого покажет Эмили.

— Видишь ту компанию под елями? Вон тот, что в зеленом костюме — это Ричард, а та, что в сером платье — Иджерна.

— И почему же они предводители этой компании?

— Как ты угадала? — изумилась Эмили.

— Интуиция. Просто, если бы можно было представить короля Ричарда III и Анну Невилл, то я бы точно указала на них.

— Интересные у тебя ассоциации, Ванда.

Подул ветер, и на Ванду упало несколько пожелтевших листов. Природа уже начала свое превращение, которое все так любили, которым так все восхищались, и никто не задумывался о том, что это медленная смерть. Осень была лучшим фениксом, которого когда-либо видела природа.

— Да, ассоциации у меня интересные.- задумчиво повторила Ванда, не заботясь о застрявших в ее волосах остатках прошедшей жизни лета. Она не заметила, как произнесла последние слов

— Остатки прошедшей жизни лета… Ванда, ты поэт.- рассмеялась Эмили.

— Есть немного.- скупо улыбнулась девушка.- Так что же такого интересного в этой компании? Они снобы, да?

— Да, причем ужасные. Но в них есть своя привлекательность.

— В чем?

— В их образе жизни. В том, как они читают стихи, как ставят спектакли, как предаются гедонизму, как пьют дорогой портвейн и курят баснословный табак, как… Ты знаешь, хотела бы я так же грациозно перебрасываться французскими выражениями, как это делает Иджерна. И вот, что удивительно, они никогда ничего не учат! Им дано это свыше, понимаешь!

Ванда презрительно фыркнула. Позерство и прожигание жизни, ничего лишнего. Разумеется, эта музыка может быть привлекательной, вот только каждая мелодия имеет свой конец, и этот не обещал быть гармоничным. Разумеется, Эмили ошибалась, и их небрежные перебрасывания французскими словами были результатом учебы, но подобный образ жизни грозил разрушить те благие семена, которые они посеяли раньше.

Ванда видела подобное и раньше; в театре бабушки устраивались вечеринки после премьер, шампанское текло рекой, звучал джаз, в воздухе носились обрывки пьес, но потом это все заканчивалось алкоголизмом и профессиональной непригодностью.

— Тут нечему завидовать, Эмили. Выучи несколько выражений и пропускай их через два слова; тоже тогда будешь слыть полиглотом.

— Как жестоко ты расправилась с иллюзиями многих студентов.- хихикнула Эмили.

— И что же, много к ним хотят присоединиться?

— О, да.- закивала головой ее новая приятельница.- Вот только они никого не допускают до себя. У них что-то вроде тайного общества. Поэтому все остальные делают вид, что их это не очень и волнует, но все равно наблюдают за ними.

— Если они так богаты, почему так плохо одеты?

— Таким образом, они показывают, что безразличны к материальным ценностям.

Да, теперь она точно понимала, почему ей показалось, что она попала в какой-то роман. Все дышало наигранностью и пафосом, но почему-то этого никто не видел, и все отчаянно стремились к этому обществу, принимая его за солнце, чей свет выведет их из тени. Только вот свет этот был ничем другим, кроме как отражением в луже.

— И ты бы тоже хотела стать одной из них? — Ванда кивнула в сторону компании, не заботясь о том, что те могут понять, о ком идет разговор. «Группа интеллигенции» и правда будто бы услышала их, и искоса поглядели на двух девушек.

— Хотела бы. Но у меня все равно нет подруг, а одной я боюсь идти. Может быть…- ее погрустневшее лицо вдруг повеселело от надежды.

— Нет, Эмили, я не дружу ни с кем.- отрезала Ванда.- Но мы могли бы быть приятельницами. Это тоже неплохо. Согласна?

Эмили радостно кивнула и пожала протянутую руку, так они заключили пакт дружелюбия. Линда улыбнулась, когда вдруг почувствовала на себе снова тяжелый взгляд. Словно кто-то пытался забраться в ее внутренний мир и прочитать мысли. Резко обернувшись, она заметила на себе взгляд Ричарда. Но Ванда не отвела взгляда и смотрела на него, пока того не окликнул кто-то из его компании. Странный мятеж поднялся у нее в душе против этого молодого человека.

Она хотела что-то сказать Эмили, когда вдруг на пороге школы появилась бабушка и громко окликнула ее. Девушка уже знала, что последует за этим.

— Постой, твоя бабушка — Авалайн Гэйт?

— Да.- коротко бросила Ванда и бросилась было навстречу бабушке, когда вдруг почувствовала что-то неладное. Взглянув вниз, она убедилась в догадке и коротко выругалась. Бинт сполз с голени, и всем был виден ее шрам.

— Что это, Ванда? — воскликнула Эмили.

— Неудачно налила чай.

Ванда одернула платье и, не обращая внимания на пристальный взгляд Ричарда, медленно пошла к бабушке. Видимо, с моментами из прошлого справиться будет гораздо труднее, чем она предполагала