Звезды гаснут над Рёвеном

"Новый преподаватель — новые проблемы."
Старая студенческая поговорка

I

Мощеная булыжником дорога, петляя, уходила вдаль, в Верхний город. Там, выделяясь среди прочих построек, горизонт заслоняли очертания высоких башен университета. Лучи закатного солнца подсвечивали тревожным красноватым ореолом здание в неоготическом стиле. Острые шпили башенок вызывали ассоциации со штыковыми пехотными ружьями, что когда-то были в ходу у каждой европейской армии. Наносимые таким оружием колотые раны кровоточили куда меньше резаных, но были не менее опасны. Впрочем, теперь этот инструмент войны отошел в прошлое, уступая место приспособлениям куда более смертоносным. Высокие узкие окна башен напоминали бойницы, из-за чего университет приобретал несколько воинственный вид. Этот эффект сглаживался за счет украшенного цветами парадного входа и изящной лепнины, венчавшей фасад здания.

Налетевший ветер хотел было сбить с головы путника фетровую шляпу, но рука в перчатке придержала убор. Ветряной поток поднял в воздух опавшие листья и понес их дальше по улице — абсолютно пустой в последние минуты уходящего дня. Подобная картина разительно отличалась от вечеров во Франкфурте, где он провел последние несколько лет: уставшие после работы бюргеры и студенты-прогульщики заполоняли каждую улочку, отовсюду слышался громкий смех, подслащенный грушевым сидром и ягодными пирогами. Отголоски этого смеха еще чудились в поскрипывании флюгера на одной из башен.

Уже у ворот Мур обернулся, охватывая взглядом Нижний город, что раскинулся у подножия холма, на который его привела мощеная дорога. Городской пейзаж практически не отличался от того, что он помнил. Красные черепичные крыши были уже едва различимы за молочным маревом — к вечеру туман стремительно опускался на город. В отдалении зазвонил колокол, возвещавший окончание дня и наступление сумеречной ночи.

Миновав ворота, Мур оказался во внутреннем дворе университета — газоны с пожухлой травой рассекали несколько тропинок: одна уводила прямо, в главное здание, другая — налево, в административный корпус, и последняя — направо, к общежитиям. Вдоль тропинок тут и там стояли скамьи, некоторые из которых все-таки были заняты студентами. Никто не обращал внимания на человека, появившегося у ворот. Мур медленно вдохнул здешний воздух — холодный, слегка пряный от увядающей листвы, необъяснимо другой. К этому воздуху предстояло привыкнуть. Теперь это — его новый дом.

В холле административного корпуса не было ни души. Его шаги отдавались эхом в высоких потолочных сводах. Он подошел к стойке, напоминавшей гостиничный ресепшн, и нажал кнопку звонка. Тонкий звон, благодаря акустике, разнесся по всему помещению. Где-то вдалеке отодвинули стул. Слушая приближающийся цокот каблуков, Мур огляделся. Интерьер впечатлял мало: тусклый персидский ковер у правой стены, на нем два плетеных кресла и кофейный столик, несколько фикусов по углам — вот и вся меблировка. Единственной примечательной деталью была левая стена, которую украшал коллаж из фотографий: группы выпускников, спортивные команды, преподавательский состав, студенты-отличники. Десятки лиц, десятки глаз следили за каждым посетителем. Навсегда молодые, навсегда застывшие в моменте… Он и сам иногда ощущал себя таким — застывшим. Мур тряхнул головой. Сегодня у него не было настроения предаваться философским размышлениям.

У стойки наконец возникла хорошенькая девушка-администратор. Мура поразила искренняя улыбка на ее лице, и он не устоял перед желанием ответить тем же.

— Добрый вечер, meneer¹. Чем могу помочь?

— Добрый, — он слегка склонил голову, — видите ли, я новый преподаватель.

II

Уильям Эш с кафедры мировой литературы, как и каждый порядочный человек, считал, что подслушивать чужие разговоры нехорошо. Но иногда, только иногда, этому недостойному занятию находилось оправдание. Например, когда чужие голоса заглушали собственные мысли и не давали сосредоточиться на подготовке учебного плана. Осенний семестр только начался, и у преподавателей (тех, что не были заняты пустой болтовней) появилось много работы: расписание занятий, списки учащихся, подбор учебной литературы…

Устав бороться с собой и своим любопытством, Уильям отложил перо и прислушался. Одного из говоривших, кажется, звали Вернан.

— После того, как старина Беркхоф ушел на покой, они должны были найти кого-то на замену, — рассуждал Вернан.

— Видел я эту замену, — качал головой его собеседник, — наберут сопляков вместо уважаемых профессоров, а потом будут жаловаться на упавший уровень образования. Помяни мое слово.

Уильям почувствовал, как уши обдало жаром. Он тоже был молодым преподавателем, которого в прошлом году пригласили в Рёвен в рамках программы культурного обмена, так что резкие слова могли относиться и к нему… Нет, он уверен в своей компетенции, а ученики никогда не жаловались на уровень его подготовки. И все-таки досада за себя и других молодых преподавателей неприятно кольнула его самолюбие.

— Он, может, и моложе Беркхофа на полвека, но, говорят, в своей сфере практически лучший.

— Да кого сейчас интересует военная хирургия? Война закончилась и, бог свидетель, лучше бы нам никогда не ввязываться в подобные авантюры.

— Не нам с тобой это решать, — примирительно заметил Вернан. — И все же, говорят, этот Мур хороший специалист.

— Это мы еще посмотрим. Кстати сказать, доверия не вызывает и эта хорошенькая мисс Нюттен с кафедры биологии…

Один из говоривших выудил из ящика стола пачку сигарет, и они вместе отправились на выход, продолжая перемывать косточки новым коллегам.

Наконец-то можно вернуться к делам, подумал Уильям. Он вновь взялся за перо, но то так и зависло над исписанной страницей. Мур… неужели новый преподаватель с медицинского англичанин²? Разумеется, судить только по фамилии было бы слишком опрометчиво, но едва эта мысль возникла в его голове, как тут же пустила корни, обращая смутную догадку в крепнущую уверенность. Было ли это стремлением выдать желаемое за действительное? Уильям не хотел признаваться в таком даже самому себе, но порой он скучал по дому, по Англии — этой скупой на любовь старушке, вечно хмурой и неприветливой. Скучал по Лондонской библиотеке, по уткам в пруду, от которых приходилось отгонять детей с горбушками хлеба, по желтоватым обоям в его комнате, что вечно отклеивались под потолком. Хотелось хотя бы посредством другого человека прикоснуться к тому миру…

Год назад Уильям уезжал без сожалений. Он уволился из колледжа и по рекомендации профессора Грэгори Мейера был принят преподавателем в Рёвенский университет. Ему здесь нравилось. Работа, смышленые студенты, да даже старое здание, в котором располагался учебный корпус. Удивительно, как сильно местную молодежь интересовали Мильтон и сестры Бронте! Обязанности поделили так: красноречивый Грэгори читал лекции, Уильям же вел семинары, которые старший товарищ просто ненавидел.

— Ты просто слишком любишь быть в центре внимания, — заметил однажды Уильям, — не потерпишь, чтобы на занятии говорил кто-то, кроме тебя.

Мейер рассмеялся и пожал плечами.

— За это студенты меня и любят.

Порой Уильям недоумевал: как этот человек умудрился дослужиться до профессора? Грэгори Мэйер был полной противоположностью тем степенным ученым мужам, перед которыми расступались в коридорах. Грэгори без зазрения совести опаздывал на лекции, рассказывал студентам фривольные анекдоты, а порой даже проносил на занятия грог под видом чая — словом, был настоящим хулиганом в академической среде. С Уильямом они составляли весьма причудливый преподавательский тандем: расслабленные балагуром Мейером студенты на семинарах сталкивались со строгим мистером Эшем, который не позволял занятию отклониться от избранного курса ни на йоту, а по каждому пройденному блоку материала устраивал коллоквиум. Один был воплощением хаоса, другой — порядка, и, кажется, это стало залогом их успеха: в этом году количество студентов, включивших курс английской литературы в свою программу, возросло в несколько раз, что не могло не радовать.

Уильям еще раз сверился с выданным ему расписанием. Год предстоял не из простых: три курса, шесть групп и увлекательное путешествие от Чосера до Бернарда Шоу. Начинать семестр ему в этот раз предстояло одному: непредсказуемый Грэгори укатил в отпуск в Италию, о чем Уильям узнал благодаря открытке с тосканским пейзажем, полученной пару дней назад. Когда раздражение и обида на такой способ известить о своем отсутствии улеглись, Уильям вдруг осознал, что друзей помимо Грэгори он так и не завел, а значит, обеды и вечера его какое-то время будут проходить в благословенной тишине… Стоило бы порадоваться, но, если быть до конца честным, Уильям был не против завести новые знакомства. Например, с этим самым господином Муром.


Увы, такая возможность представилась Уильяму лишь спустя несколько недель на собрании преподавательского состава. Тема обсуждения была странной: несколько студентов обратились в медпункт с жалобами на плохой сон. Помимо этого, двоих человек беспокоил кожный зуд в области шеи.

— А я давно говорил, что на третьем этаже завелись клопы, — напомнил кто-то с кафедры экономики.

— Может, это эпидемия вшей? — предположил его сосед.

— Два случая — это никакая не эпидемия, — раздраженно поправили с медфакультета.

Обсуждение тянулось вяло, преподаватели спорили о вшах и бессоннице, пока главный комендант общежития пытался вернуть всеобщее внимание к вопросу “что с этим делать”. Уильям скучающе пролистывал ежедневник, думая лишь о том, чтобы собрание поскорее закончилось. Это господам-коллегам, может, некуда спешить, а у него семинар четвертой парой. Грэгори все еще не вернулся — подхватил ангину в своей поездке и слег с температурой, — а от ежедневных занятий Уильям начинал уставать. Особенно тяжело приходилось его голосовым связкам: последнюю неделю преподаватель не расставался с горячей чашкой чая, спасавшей его от потери голоса. Запасы “Эрл Грея” в Рёвене оказались под угрозой исчезновения…

Вдруг почувствовав что-то, Уильям вскинул голову. Обычно, встретившись взглядом с объектом своего наблюдения, человек отворачивается, из смущения или нежелания быть раскрытым. Незнакомец же продолжал смотреть на Уильяма, в уголке его губ застыла полуулыбка. В этом взгляде не было угрозы, скорее… вызов? Еще и эта загадочная ухмылка… Что ему нужно?

Рядом с незнакомцем сидели другие преподаватели, в одном из которых Уильям узнал Вернана. Мог ли его соседом оказаться тот самый мистер Мур, слухи о котором не смолкали первые недели учебы? Прежде Уильям не замечал его на общих собраниях — тут он был уверен. Потому что вряд ли бы смог, однажды увидев, забыть эти цепкие темные глаза.

Уильям поднял брови и наклонил голову в немом вопросе, но мужчина вдруг уткнулся в раскрытую перед ним книгу. Такое поведение лишь усилило интерес. Как только совещание кончилось (к слову, каких-либо существенных результатов преподаватели так и не достигли), Уильям вскочил со своего места и кинулся к двери, где среди коллег мелькал затылок незнакомца.

— Постойте! — Уильям окликнул его уже в конце коридора. — Мистер Мур?

Тот остановился и медленно обернулся. Теперь, вблизи, Уильям сумел как следует рассмотреть чужое лицо: то, что он принял за ухмылку ранее, оказалось старым шрамом, тянувшимся от уголка губы вверх по правой щеке. Наличие такого увечья вовсе не делало внешность мужчины отталкивающей, но и привлекательным назвать его было трудно — несмотря на правильность черт, что-то в его лице вызывало смутное душевное беспокойство.

— Предпочитаю, чтобы меня звали доктором, — довольно нелюбезно ответил Мур. — А вы должно быть?..

— Уильям Эш, кафедра мировой литературы, — представился он и тут же перешел на английский. — Кажется, я не ошибся? Узнать земляка можно, как бы далеко от родины он ни забрался, не так ли?

Он рассчитывал расположить Мура этой безобидной шуткой, но тот отчего-то нахмурился и сделал шаг назад. Из-за шрама по-прежнему создавалось впечатление, что он ухмыляется, и выглядело это вдвойне неприятно.

— А вы что, интересуетесь людьми, основываясь только на их происхождении? — вопросом на вопрос ответил он по-французски³.

Эта реплика прозвучала уже достаточно грубо. Растерявшись, Уильям не спешил с ответом. Первым его порывом было возразить, но затем он понял, что в словах Мура была доля правды. Приятелей среди местных, не считая Грэгори, у Уильяма не водилось, а тут, как только на горизонте возник англичанин, он сразу кинулся предлагать дружбу. Выходило и правда некрасиво… Но он ведь действовал не из какого-то злого умысла, какое право имел Мур так несправедливо судить о нем? И вообще, это ведь не Уильям прожигал в нем взглядом дыру на собрании, верно?

— Если это все, чего вы хотели, то вынужден откланяться, — небрежно бросил Мур, — у меня есть дела поважнее.

С этими словами он развернулся и пошел прочь. Уильям наблюдал за тем, как его темная фигура удаляется, а внутри закипала досада.

III

Четвертая пара началась уже десять минут назад. Точнее, должна была начаться, если бы преподаватель пришел вовремя.

Уильям все еще чувствовал раздражение и обиду после неудачного столкновения с этим новичком Муром. Кем он вообще себя возомнил? Только приехал, а уже задирает нос! Всего лишь приглашенный преподаватель, а мнит себя чуть ли не деканом… Нет. Хватит. Пора выкинуть этого выскочку из головы, нечего тратить свои силы на подобного человека.

Уильям замер перед закрытыми дверьми аудитории и сделал несколько глубоких выдохов и вдохов, чтобы успокоиться. Теперь ему стали слышны голоса, доносившиеся изнутри. Было ясно, что студенты не теряли времени зря и решили обсудить нечто крайне интересное. Что, разумеется, не относилось к теме сегодняшнего занятия, зато странным образом вязалось с темой собрания педсостава.

Уильям мысленно вернулся к повестке дня их встречи. В кошмарах (а именно они стали причиной плохого сна студентов) не было ничего необычного — это частое явление накануне экзаменов. Но учебный год только начался, сейчас самое беззаботное время для большинства учеников. Уильям не был специалистом в области психологии, но, на его взгляд, кошмары в сочетании с кожным зудом, на который пожаловались уже несколько студентов, были следствием тревожного состояния. Что же могло вызвать у обучающихся такой стресс? Никто из пострадавших не мог ответить на этот вопрос. Оставалось надеяться, что вскоре все уладится само собой.

Тихо, стараясь не привлекать внимания, Уильям отворил дверь. Что ни говори, а любопытство всегда было его слабым местом.

— …а портрет ее так и остался висеть у нас в западном холле, — вещал худой как палка Питерс, его одногруппники столпились вокруг и внимали ему, не обращая внимания на вошедшего. — Когда идешь мимо, кажется, что она следит за тобой. Но днем это не страшно, главное — не смотреть ей в глаза после захода солнца!

— А что будет, если все же посмотрю? — уточнил Уильям, невозмутимо прошагав к своему столу.

Студенты — десять мальчишек и четыре девушки, первокурсники — почти синхронно подскочили от неожиданности и уставились на преподавателя. Один только Питерс серьезно продолжил:

— Если ночью остановиться у портрета несчастной графини Ван ден Брёк и посмотреть ей в глаза, тотчас умрешь.

Уильям хмыкнул, довольно жестокая байка. Он решил подыграть ученику.

— Известно ли что-то о реальных случаях гибели, связанных с этим портретом?

Питерс замялся.

— Наверное, — неуверенно предположил он, — такую информацию могли скрыть.

— Неудивительно. Какие еще страшилки об университете вам удалось узнать? — Уильям справедливо решил, что чем быстрее ученики обсудят все местные легенды, тем скорее можно будет перейти к занятию.

— Говорят, — вмешался веснушчатый Коппен, — в университетской оранжерее растет ядовитый цветок, и однажды кто-то им отравился.

— Я слышала от старшекурсников, — добавила Катрина Йонг, — что через библиотеку можно попасть в потайную комнату.

— Если вы о ней слышали, вероятно, не такая уж она и потайная, — заметил Уильям.

Студентка смутилась и пожала плечами.

— Никто не знает, как туда попасть.

Вайона Хедвидж, подруга Катрины и главная отличница группы подняла руку и, получив разрешение говорить, заявила:

— Единственное экстраординарное происшествие в стенах замка Рёвен, которое было задокументировано, — это нападение дикого зверя.

Она дождалась, когда внимание всех одногруппников обратится к ней, и только тогда продолжила.

— В XVIII веке хозяин этого замка барон де Витте пожелал завести экзотического питомца — льва. Животное доставили прямиком из Африки и поселили в огромной клетке. Оно, конечно же, было диким, но барон славился эксцентричными выходками и ему очень хотелось расхаживать на публике в сопровождении большой кошки, поэтому он нередко сам занимался дрессировкой, кормил льва с руки и даже выпускал его бродить по замку. Прислуга была в ужасе, все прятались по комнатам во время таких прогулок. Все, кроме молодой и довольно легкомысленной жены барона. Однажды клетку забыли запереть, и лев выбрался наружу. Барон был на охоте, и хоть за ним и послали, прибыл слишком поздно. Де Витте нашел льва в своих покоях, а рядом с ним — растерзанное тело своей обожаемой жены, которая, как обычно, не стала прятаться от зверя. Говорят, разум барона помутился от горя. Он приказал посадить льва в подвал и морить голодом. Однако де Витте не дождался смерти зверя-убийцы — на очередной охоте он неудачно упал с лошади и свернул шею.

Вайона закончила свой рассказ, и в аудитории повисла тишина. Находящиеся под впечатлением студенты молча переглядывались. Уильяму показалось, что в помещении резко похолодало. Виной тому была, вероятно, плохая теплоизоляция окон.

— Крайне поучительная история, мисс Хедвидж, — сказал преподаватель, раскрывая наконец свой портфель и доставая материалы занятия. — Вы все отлично изучили местные легенды. Надо думать, что и предмет нашего сегодняшнего семинара — тоже.

Уильям бросил взгляд исподлобья — застигнутые врасплох студенты все как один уткнулись в свои тетради, рассчитывая, что таким образом станут для преподавателя невидимыми. Эта тактика всегда вызывала улыбку.

— В таком случае, — медленно продолжил Уильям, и взгляд его упал на высокого худого юношу в третьем ряду, — мистер Питерс, не расскажете ли нам о проблематике и художественном своеобразии “Айвенго” Вальтера Скотта?


Остаток дня прошел достаточно спокойно. Студенты поначалу были рассеяны, но уже спустя полчаса живо включились в обсуждение классического произведения английской литературы. Уильяму всегда льстило, когда он замечал интерес к своей культуре у иностранцев. Это обстоятельство, а также развернувшаяся среди учеников дискуссия позволили ему забыть о неприятных событиях этого дня.

На улице давно стемнело, а в восточном коридоре на первом этаже горело лишь несколько настенных ламп, которые справлялись со своей задачей весьма посредственно. Уильяма восхищала воздушная красота местной архитектуры, ее высокие своды, арки, колонны — изящная строгость, обманчивая хрупкость, прекрасная ясность черт. С наступлением ночи, однако, пустые холлы приобретали довольно мрачный вид. Шаги по каменному полу звучали как-то особенно громко, тревожно. Где-то далеко протяжно заскрипела дверь. По углам клубились тени, затылок холодил невесть откуда взявшийся сквозняк.

За одной из колонн почудилось какое-то движение, и на секунду фантом страха охватил преподавателя. Но в следующий момент отступил, стоило Уильяму разглядеть, кто перед ним.

— Ты бы видел свое лицо, Уилл, ха-ха! Испугался что ли?

— А ты только того и добивался.

Разумеется, это мог быть только Грэгори Мейер — профессор-литератор, благодаря чьим хлопотам Уилльям имел возможность попасть в этот университет. А еще друг, по которому, несмотря на скверный нрав, Уильям успел соскучиться.

— Да-а, тебя не проведешь, а! — Мейер хлопнул его по плечу и громко засмеялся.

Мрачность и таинственность восточного коридора мгновенно улеглась, рассеялась.

— Долго же тебя не было…

— И не говори, дружище! — профессор провел пятерней по своим торчащим в стороны волосам в попытке пригладить — этот жест только усугубил положение. — Не успел вернуться из поездки, как слег с ангиной. Но сейчас все в порядке, можешь не переживать за своего старого друга.

— И не думал.

— А ты как всегда искришься радушием, Эш, — вновь усмехнулся профессор.

— Спасибо.

— Это была ирония, ты ведь понимаешь?

Уильям кивнул.

— Решил тебе подыграть.

— Дружи-и-ище! — Грэгори откинул голову и расхохотался. — Нам с тобой надо выпить, как в старые добрые. За встречу и за твое чувство юмора. Что скажешь?

Уильям замялся. Он порядком устал за день и мечтал поскорее добраться до кровати, чтобы упасть в ее объятия до самого утра. Но отказать в вечере другу, с которым они так долго не виделись… С другой стороны, у него ведь даже не было своего алкоголя. Последнее соображение он озвучил старшему коллеге.

— На этот счет не переживай, — самодовольно заявил Грэгори, — я угощаю. Идем ко мне в комнату.

Теперь отпираться было поздно, и Уильям рассудил, что свободный час в запасе у него имеется.

Однако, очевидно, молодой преподаватель ошибся в расчетах. Или позабыл, с кем имеет дело. На часах было уже за полночь, а профессор и не думал сворачиваться. На полу стояла опустевшая бутылка виски, и вскоре к ней грозила присоединиться вторая. За эти несколько часов они успели обсудить последние новости, включая проблемы со сном у студентов и местные легенды, что распространялись среди обучающихся как пожар, а также пройденный материал и восхитительный грушевый пудинг из столовой. Само собой, разговор не мог не коснуться и нового преподавателя-англичанина.

— И что, видел ты уже этого Мура? — лениво поинтересовался Грэгори, наполняя очередную рюмку.

— Да, как раз сегодня, — Уильям отодвинул было свою, решив, что с него хватит, но профессор грозно зацыкал и, протянувшись через весь стол, налил до краев.

— Впечатления?

Воспоминания о встрече неприятным комком стали поперек горла. Уильям попытался совладать с собой, но в голосе все равно звучали отголоски обиды.

— Похоже, он не очень-то нуждается в друзьях. Нелюдимый одиночка.

— Знаешь, многие сказали бы то же самое о тебе, — заметил Мейер.

Уильям пожал плечами.

— Я хотя бы пытаюсь быть вежливым.

— Только с теми, кого плохо знаешь, — поймав предупреждающий взгляд серых глаз, Грэгори расхохотался. — Да ладно тебе, не обижайся — правду говорю, сам понимаешь.

До слуха Уильяма донесся далекий бой центральных часов — те отмеряли первый час ночи. Ему вдруг страшно захотелось спать, оказалось, что все это время он с трудом удерживал глаза открытыми. Еще немного и уснет прямо тут, лицом в стол.

— Поздно уже, мне пора.

Оставив рюмку нетронутой, он медленно поднялся, чувствуя легкое головокружение.

— Ма-ак? Мкумда?! — невнятно протараторил Грэгори, который в этот момент уплетал копченого лосося. — Время ж детское!

— У меня завтра первой парой семинар у третьего курса.

— Третий курс еще ходит на семинары?! — искренне удивился профессор, в его голосе Уильям различил подобие восхищения. — А ты, похоже, им нравишься, поздравляю.

Он в который раз за вечер потрепал плечо младшего товарища.

— Ладно, будь по-твоему, Эш. Иди отдыхать.

— И ты не засиживайся, а не то опять сляжешь, — посоветовал Уильям, делая шаг за порог.

Тяжелая дверь за ним закрылась, обрывая раскатистый смех профессора. До своей комнаты этажом выше Уильям добрался без приключений. Коридоры стали еще мрачнее и загадочнее, но усталость и хмель напрочь лишили его желания смотреть по сторонам.

Корпус общежития находился справа от главного здания. Всего в нем было пять этажей, каждый из которых отличался своим цветом и убранством. Обширная сеть коридоров походила на лабиринт и частенько путала новых студентов. Тяжелые дубовые люстры, оснащенные керосиновыми лампами, задавали приятную атмосферу, но освещали пространство слабо. Иногда в этом им помогали настенные бра, но были они не везде.

По традиции, преподавателей селили на первом и втором этажах — комнаты там были лучше обставлены. Студентам же приходилось забираться повыше. Не сказать, что их условия проживания были намного хуже, но ремонт в самых отдаленных уголках, как поговаривали, не делали с самой постройки замка. Впрочем, остальные помещения тоже далеко не ушли. В комнате Уильяма, к примеру, висел порядком выцветший гобелен, которому запросто могла быть уже не одна сотня лет.

Добравшись, наконец, до своей "берлоги", как ее в шутку называл Грэгори, Уильям первым делом умылся. Он не питал надежд, что прохладная вода перед сном как-либо смягчит его помятое лицо утром, ему просто хотелось освежиться и смыть с себя пройденный день. По обыкновению задернув гардины и выпив стакан воды, он лег в кровать и забылся таким глубоким и безмятежным сном, какой редко встретишь у людей его профессии.


Серое, тусклое утро совершенно не располагало к раннему пробуждению. Стылый воздух лишь увеличивал чувство уюта и тепла под одеялом, а ритмичный стук дождевых капель убаюкивал лучше всякой колыбельной. Когда к этому звуку добавились еще и крики, Уильям понял — это был не дождь. Стучались к нему в дверь. И весьма настойчиво.

Кое-как выбравшись из одеяльного кокона он прошел к двери и, повозившись с замком, наконец ее распахнул. На пороге стоял комендант Деклерк, непривычно неопрятный и весь какой-то взмыленный.

— Доб-брое утро, г-г-господин Эш, — когда Деклерк волновался, лицо его краснело, а сам он начинал тараторить и заикаться. — Я д-должен сообщить вам, что через д-д-двадцать минут состоится срочное совещание всего п-п-педагогического состава.

— Снова? — спросонья он даже забыл поздороваться. — Опять кого-то кошмары замучили?

С лица Деклерка вдруг схлынула вся краска. На седеющих висках блестел пот. Он склонился ближе, и от задушенного шепота коменданта Уильям почувствовал, как внутри у него все холодеет.

— П-п-произошло кое-что ужасное. Один из студентов погиб.

————————
¹ Вежливое обращение к мужчине в Бельгии.
² Мур — распространенная английская фамилия.
³ До середины ХХ в. Бельгия оставалась франкоориентированным государством. Долгое время обучение также велось на французском языке. Действие истории происходит в 50-е годы ХХ в.