Глава III
Затяжки саднили горло. Я закашляла. Горчило, и закружилась голова.
Я избегала даже телефонных разговоров с родителями. Папа все еще звонил изо дня в день. Мне было страшно представлять, что случится на каникулах. Мне было страшно возвращаться домой. Мне было страшно, что все повторится. Я боялась, я боялась, я боялась свою мать. Боялась, что увижу ненависть в ее глазах. Снова.
Ее (лже)спокойствие, выдающая внутреннюю ярость своим напряжением шея, суженные зрачки. Она выжидает подходящего момента, а затем смотрит на тебя так, что ты каменеешь, что ты не можешь двинуться с места, и тогда она нападает.
После маминых приступов агрессии я бежала как можно дальше от дома, обычно к реке, и желала ей, желала ей, желала ей сдохнуть. Я сидела и представляла, как она умирает, и тогда я улыбалась. Я закрывала глаза и видела, как протыкаю ее ножом, как толкаю ее, а она ударяется головой и валится с ног, точно тряпичная кукла, как ее сбивает машина, хруст ее костей в моем воображении... он такой реалистичный. Я била, била, била себя за все эти мысли. Я не могла убить ее, как бы не хотела. А она все никак не умирала сама.
— Привет, поэтесса! — Знакомый голос, рука на плечо, дергаюсь. — Матерь божья, неужто бросил какой-нибудь Тед Хьюз*?
— Не время для шуток, Калеб. Привет. — Наскоро вытерла слезы, задержала дыхание, пытаясь выровнять его. Он смотрел на меня с каким-то интересом, наклонив голову, так что его серебристые волосы упали на глаза.
— Что случилось? Прости за вопрос, конечно. Вдруг могу помочь. — Калеб присел рядом и вытянул из пачки пару сигарет, но я отрицательно качнула головой, на что он пожал плечами и убрал одну сигарету обратно.
— Если только ты сможешь телепортироваться в прошлое и убедить мою маму сделать аборт.
— А, понятно. Поругалась с родителями? Боишься, что станешь похожей на мать и далее по списку? Ну, мы не наши родители.
— Да, но мы — все их травмы и нереализованные мечты. И я не боюсь быть похожей на свою мать. Я знаю, что не буду.
— Тогда в чем дело?
— Просто... не знаю... почему я вообще говорю с тобой об этом?
— Больно?..
— Ты что, психологом заделался? Говорю же: это не то, о чем стоит говорить с тобой. — Я вздохнула. Закрыла глаза. — Прости. Не знаю, почему так происходит, но когда нам плохо, мы хотим, чтобы так себя чувствовали все. Очень тупо.
— Бывает. Я понимаю, о чем ты. У всех есть проблемы с родителями. Ссоры, драки, травмы. И это не забывается, потому что мы не можем понять, как самые близкие нам люди могут кричать на нас или поднимать руку.
— Прости, я не могу ничего на это ответить.
— Я думаю, тебе нужно просто избавиться от всего, что связывает с прошлым. Не знаю, подстригись, покрась волосы, перестань использовать привычные фразы, смени стиль в одежде, что там еще...
— Можно вопрос?
— Так и быть, пока я добрый. — Калеб растянул губы в улыбке. — Шучу. Можно, конечно.
— А ты свои волосы красишь по той же причине?
— Нет, к сожалению, у меня вообще никакой драматичной истории, связанной с прошлым. Просто у меня слишком скучная внешность. Представь, как на фоне Генри и Пети выгляжу я, невысокий, худощавый мальчик-мышь. Стрёмно, да?
— Может, наоборот, это делало бы тебя особенным.
— Может быть. Но я не рискну проверять. Кстати, кто твоя соседка? Вдруг я ее знаю.
— Сложно сказать, я видела ее дважды с тех пор, как заселилась. Ее зовут Бирта.
— Хм, нет, никаких Бирт не знаю. Так у тебя в комнате почти всегда никого? — Что ж, в его словах была доля правды: у Калеба действительно были такие черты лица... довольно скучные, но вот обесцвеченные волосы, особенно в сочетании с черными бровями, придавали ему оригинальности.
— Хочешь зайти в гости?
— А разве кто-то может быть против, чтобы такое солнышко их посетило?
Я взглянула на Калеба иначе. Отчасти мне даже стало стыдно, что я назвала его козоёбом. Может, он иногда и шутил глупо и неуместно, но он мог поддержать и удивительно быстро поднимал настроение.
— Ладно, теперь я не против. Заглядывай.
Мне понравился его совет. Слезы высохли, дыхание выровнялось, было совсем... совсем спокойно. Я поднялась в комнату и вздрогнула от неожиданности, потому что на кровати сидела моя соседка. Легка на помине.
— Приветики, Сильвия! Я ненадолго, только заберу пару вещей. Сейчас уйду.
— Да не оправдывайся. Это ведь и твоя комната тоже. Я не вправе возмущаться.
— Просто... как тебе сказать... я вообще не собиралась тут жить. У меня есть девушка, и мы договорились снимать квартиру, но мои родители против... не квартиры, а девушки, в смысле. Так что для родителей я живу здесь, но по факту почти все время провожу у нее.
— Понятно. Довольно грустно. — Она поджала тонкие губы и кивнула головой. — А ты очень торопишься, Бирта?
— Ну... нет. А что случилось?
— Поможешь мне покрасить волосы?
***
Бирта оказалась очень милой девушкой. Она без проблем согласилась и провела со мной где-то два часа, рассказав о себе еще немного. Когда она собралась уезжать, мне стало даже как-то тоскливо.
Я всматривалась в зеркало и не узнавала, не узнавала, не узнавала себя в человеке из отражения. Калеб был прав. Эта девушка не имела ничего общего с моим прошлым. Новые вещи, обещанный жемчужный блонд, точь-в-точь как на коробке из под краски — полный комплект. Не хватает лишь подстричься под каре.
Я тихо посмеялась над собственной шуткой.
Мне нравилось смотреть на себя. Нравилось, наверное, впервые за долгое время. Мне казалось, что в таком виде я могу заполучить любого парня на планете. И с этой мыслью я пошла на лекцию.
***
Не успев дойти до аудитории, я столкнулась с Генри, идущим по коридору прямо мне навстречу.
— Привет! — Он не ответил. Наверное, снова был не в настроении. Смотрел как-то странно.
— Ты что, блядь, издеваешься?
— Что?
— Это не смешно, Сильвия. — Он схватил меня за руку, отвел в сторону. Резко и больно.
Генри молча вглядывался в мое лицо, приоткрыв рот, брови его сдвинулись к переносице, и в глазах сверкала какая-то злоба. Под тяжестью его взгляда я чувствовала, я чувствовала, я чувствовала страх. Так на меня смотрела мама. Словно я виновата в чем-то ужасном.
— Зачем ты это делаешь? Просто объясни мне, зачем? — Его голос, вопреки тому, как он выглядел, звучал как-то... надломленно?
— Генри, послушай, я не понимаю, о чем ты.
— Да все ты понимаешь! Что я тебе сделал, а? — Я молчала в ответ, не могла сказать и слова. Страх железной хваткой сжал мне горло. Генри все еще пристально смотрел на меня, словно что-то во мне могло дать ответ на его вопрос. Но так ничего и не дождавшись, он замахнулся, и я зажмурилась, потому что думала, что он ударит, ударит, ударит меня. Снова будет б о л ь н о. Но он стукнул по стене рядом с моей головой. — Ну ты и сука.
Он ушел, оставив меня в оцепенении. Руки затряслись, и я почувствовала, как у меня по щекам скатываются слезы. Я не понимала, в чем виновата. Не понимала, что такого плохого могла сделать ему. Что могла сделать вообще кому-либо. Почему все вокруг меня решили, что на мне можно оторваться за все, что с ними случилось?
Нельзя было давать истерике волю. Нельзя было снова жалеть себя. Я потратила на это всю свою сознательную жизнь. Нужно было разрывать этот замкнутый круг. Нужно делать то, чего бы я раньше не сделала, так ведь? Тогда стоило взять себя в руки, подняться и пойти на эту ебаную лекцию, пройдя мимо Генри с гордо поднятой головой. Пошел он на хер. Пусть все они идут.
Петя сидел с Генри на первом ряду и внимательно слушал, что тот ему рассказывал. Заметив меня, он приоткрыл рот, собираясь, видимо, сказать мне что-то, но быстро прошла на свое место и нарочно уставилась в окно. По ходу лекции я поглядывала на них, замечая, что Петя периодически спрашивал у Генри что-то и кивал головой.
По окончании лекции я спешила покинуть аудиторию как можно быстрее, ни с кем не контактируя, однако моим планом не суждено было воплотиться в жизнь, потому что студенты единым потоком направились к двери, а поскольку я сидела на предпоследнем ряду, стоять мне пришлось в самом конце этой очереди.
— Сильвия, можно тебя на минутку? — Это был Петя. А еще это было ожидаемо. Он взял меня за руку и потянул обратно в аудиторию. Привалившись у преподавательскому столу, терпеливо молчал, выжидая, пока все уйдут. — Выслушай меня, пожалуйста. Это не займет много времени. — Я театрально закатила глаза, бросив взгляд на часы, висящие над доской, будто я торопилась куда-то, а Петя тратил мое драгоценное время. На самом же деле, я хотела этого разговора. И я хотела, чтобы передо мной извинились.
— Давай как можно короче.
— Послушай, насчёт Генри... Он не хотел, то есть... Он сожалеет о том, что сделал.
— Да он никогда не хочет ничего плохого, как я посмотрю.
— Сильвия, я... Наверное, очень некрасиво с моей стороны рассказывать тебе о подробностях чьей-то жизни, но... — Петя вздохнул. Его взгляд уперся в старый исцарапанный паркет аудитории. Он нервно дергал за нитку, торчащую из-под рубашки. — У него умерла сестра. Ее сбила машина, водитель скрылся. Она была блондинкой, так что Генри подумал, что ты...
Страница той девушки. Ее фотографии с Генри. Блондинка. Сидели в обнимку. Давно не появлялась в сети. Почему я сама не догадалась? Боже, у него умерла сестра, и тут после ссоры я появилась с покрашенными волосами. Какая же я идиотка.
— Нарочно. Я... Я не знала. Наверное, это мне стоит извиниться.
— Нет. Нет, послушай. Мне кажется, он все понимает, осознает, что никто на самом деле не хочет сделать ему больно, просто... Просто не может совладать с эмоциями.
Я подошла к Пете, взяла его за руку. Все хорошо. Успокойся.
— Её звали Джина. Как выяснилось позже, Калеб знал её ещё до знакомства с Генри: они ходили на занятия по сценическому мастерству вместе. О том, что у неё есть брат, он узнал только на похоронах. Все ещё так странно, что она не рассказывала никому о своей семье... но это сейчас не важно. Калеб познакомил меня с Генри где-то через три недели после смерти Джины, но я ни о чем не знал. Тогда у меня сложилось впечатление, что передо мной беззаботный ребенок богатых родителей. Он постоянно смеялся, шутил, рассказывал кучу историй. Мне казалось, это счастливый человек, который ничем не обременён. Однажды мы собрались у Калеба, всю ночь смотрели фильмы, пили, курили, шутили о греческих богах и всем таком, уснули под утро. Меня разбудил звук разбитого стекла, не знаю почему, но я предчувствовал что-то плохое, соскочил быстро, почему-то побежал на кухню, но остановился у открытой двери в ванную.
Петя проговорил это очень быстро а затем смолк на минуту, поджал губы, словно осознавая, что действительно рассказал это. Меня так поражало, что он делал это для того, чтобы я перестала считать Генри нервным мудаком. Петя хотел, чтобы кто-нибудь еще мог видеть его таким, как он видел.
— Генри сидел на полу, у раковины валялся разбитый дозатор с мылом. Он весь трясся и... Плакал. Сжимал что-то в руках. Я подсел к нему осторожно, но первое время он словно не замечал моего присутствия. Я спросил его, что случилось. Он не отвечал. Что случилось. Что случилось. Молчание. Я дёрнул его за плечо. Только тогда он поднял голову и посмотрел на меня. Сказал: «Я не смог». Я не смог. Не смог. У него в руках был бутылёк с таблетками, которые принимала мать Калеба. Только позже я заметил, что слева от Генри валялось ещё несколько таких бутыльков. Не смог убить себя. Вот что он имел в виду. Тогда он рассказал мне, что потерял свою сестру. Он очень любил её.
— Это... Ужасно.
Как, должно быть, жестоко это выглядело для него: мои покрашенные волосы. Он ведь не понимал, что я не имела никаких злых умыслов. Он не мог не связывать все, что люди делали вокруг него, с его сестрой. Мои расспросы о его руке — это ведь заставляло его вспоминать, заставляло его вспоминать, заставляло его вспоминать о ней. Мне казалось, что он ненавидел меня, а ему казалось, что я — его.
— Иногда я чувствую себя так паршиво за то, что у меня все хорошо. Это так глупо... То есть... Не знаю, я вижу, как он мучается, вижу, как ему больно, но даже не могу сказать, что сочувствую, ведь это будет ложью, я же на самом деле не могу понять его. Не могу понять, каково это, терять сестру. — Петя посмотрел на меня, словно ожидая, что я соглашусь с ним. Ожидая увидеть по моим глазам, что я с ним согласна. — У меня все хорошо, у меня замечательная семья, и если бы я говорил, что сожалею, это выглядело бы издёвкой. Это так несправедливо, что один радуется каждому дню в своей жизни, а для другого весь мир словно разрушен. Так несправедливо... Разве я заслужил это? Тогда почему он — нет?
— Не говори так, Петя. Ты в этом не виноват. И он тоже. Думаю, Генри понимает, раз он доверяет тебе, раз вы все ещё дружите. — Но все мои слова на самом деле были такими бессмысленными, совсем ничего не значили на фоне его рассказа, на фоне его переживаний. Они звучали так, звучали так, звучали так глупо. Неуместно.
— Недавно, за пару дней до того, как мы пошли на гаражку, мы снова собирались. И все повторилось. Он был на кухне, порезал одну руку и собирался браться за другую. Я просто успел вовремя. Но что если однажды я не успею? Он может улыбаться, шутить, говорить о планах на завтра, на неделю, месяц, на жизнь после университета, а потом в один момент просто решает убить себя. Я боюсь не успеть. Я ведь тогда... Я до конца жизни буду винить себя. Я очень боюсь за него, Сильвия.
— Я понимаю... Но ведь не в твоих силах повлиять на другого человека. Я имею в виду, что не стоит винить себя, слышишь? Ты делаешь всё, что в твоих силах, но от тебя мало что зависит, Петя. Прости, возможно, это прозвучит жестоко, но если он убьет себя, это будет его решением. Мои слова резанули по его (сердцу) слуху, так что он дернулся и зажмурился. Но я все равно продолжила. — А не следствием того, что ты заботился недостаточно. — Петя мотнул головой, выражая свое несогласие. Не хотел верить, что не может ничего изменить.
— С ним нужно быть очень осторожным. Я ведь даже не знаю, может, пока мы говорим с тобой, он лезет, блядь, в петлю. Можешь себе представить, каково это? Как страшно, когда он не берет трубку, а ты не думаешь, что у него просто села батарейка — ты представляешь, как он лежит в ванне со вскрытыми венами или валяется рядом с унитазом, потому что снова решил наглотаться таблеток, но передумал в последний момент, а оказалось слишком поздно. Поэтому я тогда позвал его с собой на распродажу. Я просто пытаюсь держаться ближе к нему. Когда я предложил ему лечение, он послал меня к херам. Сказал, что он не псих. Мне... Мне страшно, Сильвия.
Петя закрыл глаза, брови его сдвинулись к переносице. Он запрокинул голову и сделал глубокий вдох. Я все еще не могла в полной мере осознать, что существуют люди, способные так сильно и искренне заботиться о ком-то. Он так волновался за Генри.
Так удивительно.
Генри и моя мать, они ведь... они ведь одинаковые. Но я — не Петя. Я не волновалась о чувствах своей матери. Она ведь потеряла ребенка, и ей тоже было б о л ь н о, наверняка она не хотела жить, но я... Я не замечала этого, не пыталась ей помочь. Совсем не сожалела. Блядь, да я радовалась, когда узнала, что не будет никакого ребенка, потому что мне не хотелось делить внимание родителей с кем-либо. Я никогда не задумывалась о том, что ей нужна поддержка. Но разве я могу винить себя за это? Разве бы Петя так заботился о Генри, затуши тот об него сигарету?
Мы молчали так долго, погружаясь в личные переживания, но потом я пришла в себя. Подумала, что Пете ведь тоже нужно, чтобы кто-то поддержал его. Почти без колебаний я обняла его. Он прижал меня к себе очень сильно и уперся подбородком в плечо. Я чувствовала, как он вздрагивал, и у меня сжалось сердце.
— Все будет хорошо, Петя.
Но у меня самой глаза наполнились слезами.
***
Мне все не удавалось прийти в себя. Дело было к полуночи, но я не могла дернуться. Просто воспроизводила из раза в раз рассказ Пети в своей голове. Все, что он говорил, звучало так болезненно, и он ведь никому не говорил об этом, держал в себе. Я знала, как это гложет.
Он пытался помочь больному человеку, и все, что он мог дать, — это заботу. Но её недостаточно, когда имеешь дело с проблемами психического здоровья.
Мне было так жалко, жалко, жалко Петю.
Абсолютную тишину в пустом воздухе комнаты разрезал какой-то грохот, доносящийся и коридора.
— Сильвия! — Я соскочила и быстро направилась к двери, постояв рядом с ней некоторое время, прислушиваясь. Может, мне просто послышалось.
— Сильвия! — повторилось снова.
Я вышла в коридор и с большим удивлением обнаружила там Генри.
— О боже мой, как ты попал сюда? Ты что, пьян? Генри?
— Я мудак. Прости меня.
— Нашел время, господи. Все хорошо, я не обижена, ладно? Можешь идти домой с чистой совестью.
— Я не... нет, нет, нет, я не хочу домой, пожалуйста, можно остаться у тебя? Сильвия? Сильвия?
— Ладно, проходи.
Если Генри был так непредсказуем своем поведении, следовало держать его в поле зрения. К тому же в моей комнате даже при большом желании прикончить себя нечем. А Петю после сегодняшнего разговора дергать не хотелось. Ему был необходим отдых.
— Как ты вообще нашел меня?
— Я ходил по всем этажам. Утром я... я не хотел, честно, я поступил очень плохо.
— Да знаю, знаю, что не хотел. Ты поэтому напился?
Я суетилась, перенесла подушку Бирты к себе на кровать, опустилась на корточки, чтобы снять Генри ботинки.
— Нет, нет, послушай, я... Я ехал домой и... в общем, отвлекся, блядь, я... сбил собаку. Сука, сбил собаку.
Я поднялась, хотела сесть с ним рядом, но не успела: Генри обхватил меня за талию и прижался лбом к животу.
— Я убил ее.
— Что?
— Я убил ее.
— Кого?
Он не ответил.
— Господи, Генри. Тебе просто нужно проспаться. Может стоит написать твоим родителям, где ты или...
— Нет, нет, не надо. Можно я останусь тут? Можно?
Я расцепила его руки и все же села рядом.
— Ложись давай.
Он лег на спину, положив голову мне на колени, и смотрел на меня, почти не моргая.
— На самом деле, тебе очень идет. Красивый цвет. — Генри коснулся пальцами одной из волнистых прядей. — Так похожа. Очень похожа.
Я заметила, как в свете настольной лампы блеснула скатывающаяся по виску слеза и спряталась где-то в волосах.
Генри закрыл глаза, намереваясь уснуть. Для меня это все было так странно. Я не понимала, что происходит. Происходившее с утра никак не увязывалось с этим Генри, пьяным, извиняющимся, лежащим у меня на коленях. Сейчас он больше напоминал мне маленького ребенка, которого и правда стоило оберегать, о котором стоило, стоило, стоило заботиться.
Я вглядывалась в его лицо, пользуясь моментом. Скульптурно очерченные губы, острые скулы, греческий нос — довольно резкое лицо, острое, но этим и привлекательное. У него трепыхались веки, точно при беспокойном сне.
— Генри, — шепнула я, но он не ответил — уже уснул.
Я наклонилась ближе к нему и поцеловала.
* Тед Хьюз — английский поэт и детский писатель. Некоторое время состоял в браке с Сильвией Плат. Многие винили его в доведении поэтессы до самоубийства.