Пролог. Элли
Ной в очередной раз приходил с работы и занимался домашними делами. Огромные темные круги, залегшие под глазами, стали настолько заметными, что даже, когда он уводил Хейзел в школу, ему приходилось надевать солнечные очки, дабы не пугать людей своим видом. А двое братьев Ноя постоянно что-то вытворяли в школе. Вот не сидится им спокойно: то урок сорвут, то драку устроят из-за девочки. Ной не наказывал их, но очень презирал такое поведение братьев. Иногда ему даже приходилось говорить в глаза директору школы, что ни ему, ни официальному опекуну некогда посещать школу из-за такой чепухи. Однако, братья иногда творили действительно серьезную чушь. Например, поджег кабинета химии. Ной до сих пор злится за их дурацкую проделку, обошедшую ему штрафом в ползарплаты бармена.
На работе Ной почти не контактировал с людьми. Лишь с охранником-пенсионером, с которым он был в отличных отношениях, и редкими клиентами. Парень работал единственным автомехаником в ночное время суток. Днем он брал несколько смен в баре. Чаевые были небольшие, но вполне приемлемыми для места такого уровня.
____
Из просторного окна моего дома струился полумрак и лишь неяркий свет настольной лампы освещал очередной белый лист бумаги, на котором изредка появляются корявые буквы. Буквы, которым я отдавала все бессонные ночи, были составлены в бесконечное количество слов, а они в свою очередь в мой роман.
Среднее произведение про четырех детей-сирот из Техаса, погрязших в бедности. Старшему ребенку, Ною, уже восемнадцать. Не привлекая внимания опеки, парень старается содержать двух тринадцатилетних братьев-близнецов и семилетнюю сестру, хоть они и оформлены на женщину под именем Беатрикс Харт. Но Ною пришлось договариваться, чтобы женщина просто оформила опеку над детьми под предлогом, что с нее не требуется ни цента. Да даже жить они будут в отдельном доме на другом конце города. Также парень всячески пытается защитить свою семью от бандитов-коллекторов, убивших родителей год назад из-за огромных долгов, что его отец проиграл в казино.
Но разве я смогу дописать его, если в последние четыре месяца рву написанное на мелкие клочья? Этой истории нужна жизнь, а от меня она лишь получит гарантированное место на свалке, а не в издательстве. Я - бездарность.
Я судорожно выдохнула воздух через нос. С теми же выводами, что и обычно, я разорвала очередной листок, выкинула в мусорную корзину под столом и выключила весь свет. Комната погрузилась в сонный мрак, такой ужасающий, что даже по коже пробежало несколько мурашек.
В полном отчаянии я упала на огромную кровать с лиловым пледом, краем глаза глядя на прикроватные часы. Два часа ночи. Не лягу спать сейчас - утром начну проклинать себя и свою жизнь. Я закуталась в плед и уже начала проваливаться в сон, надеясь, что хотя бы этой ночью смогу поспать без кошмаров.
***
«БОЛЬ. ПУСТОТА. ОТЧАЯНИЕ.», - из-под острого лезвия кухонного ножа слова появлялись на детской игрушке - на оловянном расписном журавлике с замысловатыми узорами. Многочисленные раны на руках никак не останавливали меня. Даже сдавленная бинтами ноющая грудь ничего не значила в этот момент. Ребра изнывали острой и протяжной болью, но я лишь брала себя в руки и делала все движения, приносящие ужасающие страдания.
Мама подарила мне эту игрушку, когда я еще не умела ходить. Насколько я знаю - это семейная реликвия маминой семьи. Но разве я - не последняя в своем роду? Смогу ли я прожить еще сотни таких дней? Или однажды боль пронзит меня смертельно, так же, как и этого журавлика?
Я выцарапала последнюю точку, вложила нож обратно в подставку. В вытянутом кармане домашних штанов, я отыскала серебряную крепкую цепочку.
С тех пор гравированный журавлик стал моим талисманом, напоминающий о лучших временах. О светлом «До» в моей жизни.
***
-Хилда... - я нависла над телом подруги, надеясь, что спасение еще есть. Что огромная и уродливая рана на ее животе затянется, и мы побежим дальше. На свободу.
- Беги, пока они тебя не нашли, малышка Элли, - прокуренным голосом выдвинула она, жадно хватая последний воздух в легкие.
Хилда была на полгода старше меня, при всем этом она не переставала называть меня «малышка Элли». С ней мы подружились почти сразу, когда пытались защитить друг друга от опасностей, преследующих нас отовсюду. Родители избавились от сложной дочери из-за того, что та часто выпивала и употребляла табак, ходя в разные заведения ночного времени. Даже сделала, несколько проколов наперекор родителям. А все, потому что они считали Хилду тяжелым подростком. Оказалось, дело было в них самих. Ни отец, ни мать не находили ни одну свободную минутку, чтобы провести время вместе с дочерью. Бизнес была куда важнее.
Мы с Хил даже придумали совместный побег, обошедший ей смертью, а мне - ужасными ожогами на коже от спичек и потерей самого дорогого человека за эти месяца, проведенные здесь. Вместе с Хилдой не стало и частички меня, которую она забрала в том мрачном лесу с громадными деревьями без каких-либо намеков на просвет.
- Я не могу, Хил...я не оставлю тебя.
- Элли! - злобно прошипела она. - Прекрати это и иди отсюда. Меня не спасти, а у тебя может быть шанс.
«Но что мне делать одной в бегах?».
- Я умираю, Элли...и это уже не остановить, - ее большая ладонь слабо накрыла мою. Карие глаза пристально сосредоточены на моих серых. - Нам нужно попрощаться. И ты уйдешь отсюда.
Я была готова схватиться за голову и начать рыдать. Но разве Хилда хочет, чтобы ее последние минуты жизни прошли в такой обстановке?
- Тебя еще можно спасти, Хил...
- Прекрати, Эл! Я слишком люблю тебя и не хочу, чтобы ты вновь испытала терзания тех дьяволов. Пойми, что меня рядом уже не будет. Ты останешься одна, ведь я уже мертва.
- Не говори так... Хилда.
Но проходит лишь одно мгновение, как глаза Хилды закатываются от резкой боли. Я чувствую ее всем своим телом, мысленно проклиная себя. Единственное, что я могу сделать - это смотреть на ее последние страдания.
- Прощай, малышка Элли... - вдруг ее веки медленно смыкаются. На этот раз - последний. Навсегда.
Приложив руки к шейной артерии Хилды, что вся залита кровью из-за пропитанной ею формы. Пульса нет. Из горла вырывается крик на помощь. Громкий и жалкий. Однако, я почувствовала лишь ноющую боль в сердце.
- Вольтер, Бэлтон, у вас нет шанса! - позади крик среднего надзирателя, Марлея. Он не был самым жестоким, но и назвать его ласковым язык не поворачивался.
Он нашел нас. Нашел меня.
***
Церемония погребения моей матери выдалась на очень дождливый ноябрьский день. Однако, люди топтались около пустого гроба с огромными черными зонтами, жалко перешептываясь о чем-то. Они жалели меня? Жалели нас, ведь мы были такими беспомощными в этот момент?
Я не плакала. С четырнадцати лет я не проронила ни одной жалкой слезинки на людях, чтобы не казаться слабой. Чтобы ни один чертов человек больше не подошел и не сказал заядлые «все будет хорошо». Обернись вокруг! Разве по ту сторону есть что-то кроме страданий?
Джек, мой друг, никогда не говорил мне этих слов. Лишь молча, держал меня за руку, когда я нуждалась в этом. Он стал молчаливым после потери отца, и я ценила эту черту характера. Однако, не его девушка, которой нужны «отношения, как у всех». Но что бы стало, если бы моя жизнь была бы такой же, как у всех? Может мои родители не решились бы развестись в последний вечер их семейной жизни?
Я не знаю ни где мой брат, ни отец, ни другие родственники и знакомые. Это не играет роли.
По коже пробегают противные мурашки, когда полная женщина, полностью одетая в черное, направляется прямо в центр событий. Прямо к гробу с душой моей матери. Ведь ужасающий пожар не оставил ничего от нее, кроме пепла.
Смерть забрала ее у меня в одночасье прошлой ночью.
Беспощадно.
- Сегодня мы все пришли проститься с душой Ванессы Вольтер, - организаторша похорон поправила микрофон, подстраивая его под свой маленький рост. Натянула жалобную улыбку на свое бледное лицо. Сколько раз она стояла перед убитыми горем людьми с наигранной жалостью? Наверняка проработав несколько лет в этой сфере, искренность исчезает. Обращая свое внимание, женщина громко прочистила горло: - Красивой, умной и жизнерадостной девушкой. Ей было всего тридцать шесть лет, но жизнь приготовила ей такую тяжелую судьбу. Мать двух чудесных детей, жена Генриха Вольтера и лучшая подруга Луизы Хоффманд. Все всегда вдохновлялись этой девушкой: она была честной и доброй, всегда помогала другим. Сделала столько людей счастливыми. Мы навсегда запомним этого чудесного человека. Светлая память Ванессе Вольтер.
Последовала минута молчания. Я сжала руку Джека сильнее, в ответ тот прошелся по мне грустным взглядом, одними глазами говоря: «Я рядом». За те годы, что мы провели вместе, я выучила все его говорящие взгляды морских глаз. Именно морских, ведь крапинки в сине-зеленых глазах становились иллюзией волн в Тихом океане. Их не существовало, но я могла рассмотреть их, впитывая образ своего друга вживую. Он редко бывал в Нью-Йорке из-за строгого режима в офицерской школе. Да и билеты из Трентона в Нью-Йорк были ему не по карману. Однако сейчас мне кажется, что я не выдержу и пятиминутных видеозвонков с ним по «Скайпу».
«Мне нужно время», - я выдохнула и отпустила руку Джека. А дальше мы не оборонились ни, одним словом, кроме его прощания, полностью проигнорированного мною.
Моя жизнь разделилась на До и После.
И своего верного друга я оставила в прошлом.
Как и себя саму.
***
Я соскочила с постели с жутким звоном в ушах и помутнением в глазах. Больно укусила себя за руку, чтобы не закричать от идиотских воспоминаний. Но в голове по-прежнему не отступают мысли о снах. Я коснулась ключиц, нервно нащупывая журавлика, приложила его ко лбу, теперь слыша лишь биение собственного сердца о ребра.
За окном стало светлее. Восход медленно знаменовал начало нового утра. Нового дня, что мне придется пережить.
Метнув взгляд на электронные часы, что стояли на краю тумбочки и намеревались упасть, вижу ампулу «ФортКладема». Время потеряло для меня значение. Я потянулась к ней, подхватив рядом лежащий маленький шприц.
«Может сегодня мне удастся поспать?» - подумала я и сломала стеклянный флакон пополам. Тоненькая игла с легкостью коснулась розовой жидкости, позволяя себе забрать ее внутрь.
Под тусклым светом восхода, я нашла локтевую вену. Игла вновь вошла под кожу, и я вновь почувствовала слабую боль в локте, но затмила ее новыми ощущениями. Жидкость прошлась по венам, заливая каждое пустое место, что оставил мне отец. Вынув шприц, я кинула его в угол комнаты, как делала обычно. Тихий треск пластика перебил сумасшедшее биение собственного сердца в оглушающей тишине.
Перед глазами вновь темнота.