Глава четвёртая.
Весь следующий день я провожу в кровати; с поднявшейся температурой и бегающими вокруг родителями. Приступ был купирован, но когда родители, приехав на студию, не застали меня, сразу осознали, что всё плохо. Ладно, соглашусь с тем, что я поступил необдуманно, но чёрт возьми, мне, что, в четыре часа необходимо было звонить им и говорить о сложившейся ситуации? Вот, действительно.
Джемма сидит, облокотившись об неудобную спинку дивана, и концентрирует всё своё внимание на мне и на моём лице. Она нервно кусает внутреннюю сторону щеки, и прислушивается к разговору мамы и врачей за тонкой стенкой.
— Кто он? — Она, наконец, произносит слова, но из-за долгого молчания, выходит чрезвычайно хрипло и сухо. Она откашливается.
Я в недоумении свожу брови, настраиваясь на разговор. Она неуверенно кивает головой, одной рукой показывая на меня: — Кто прекратил приступ?
Я закрываю глаза, откидываясь на подушку. Я до сих пор чувствую её запах и прикосновения к своему запястью. Это невыносимо. Невыносимо хорошо. Мы знакомы буквально пару часов, хотя о чём это я, мы даже толком не познакомились. Но несомненно, мне нравится эта неординарность, преобладающая при нашем так называемом знакомстве.
— Она влюблена и одинока. — Выдыхаю я, и посильнее кутаюсь в одеяло.
— Ты депрессивен и болен. Вы безупречны. — Она поднимается, лениво вздыхая, и укутываясь в тёплый шарф, направляясь к балкону, позволяющему лицезреть наступающую зиму. Я проводил там достаточно много времени. Летом, с бокалом сухого красного вина и мыслями о потерянном времени; весной, с близкими мне людьми и лёгким ароматом свободы. Зимой, при свете новогодней гирлянды, свитером, свободно обволакивающим моё бледное тело и кружкой горячего шоколада с двумя кусочками слишком сладкой пастилы; и несомненно, осенью, считая звёзды на небе и наслаждаясь само приготовленным имбирным печеньем.
Я лежу на кровати, размышляя о том, что мне хотелось бы сделать до конца осени. Я хочу приобрести пионы, продающиеся в ближайшем цветочном магазине через дорогу и подарить их кому-либо, кто заставляет моё хмурое выражение лица измениться. Навестить бабушку с дедушкой и провести с ними вечер, сидя у греющего камина, и слушая их рассказы о молодости. Встретить закат на крыше и открыться человеку, достойному моего времени. Научиться, наконец, печь вафли и угостить ими кого-нибудь, позволяя раскритиковать приготовленное мною блюдо. Найти костюм к приближающемуся Дню всех святых, и запустить небесный фонарик, наблюдая за тем, как он уноситься в небо. Я закатываю глаза, осознавая, каким мечтателем я кажусь.
Дверь лождии хлопает, нещадно впуская запах тоскливого октября: — Погода такая же холодная, как и ты. — Поворачиваюсь к сестре, и вопросительно смотрю на неё, она же, в свою очередь, призраком проскакивает из комнаты, оставляя меня в одиночестве. Мне нравится быть одним, но я ненавижу чувствовать себя одиноким. Я люблю сидеть на плетённом кресле и проводить время за прослушиванием музыки; но я ненавижу бездумно лежать на кровати, включая телевизор только из-за того, чтобы внутри моей квартиры появился хоть малейший звук.
За стенкой я различаю два голоса, один, женский, принадлежащий моей маме, и один мужской, — врача, приехавшего по вызову. Он беспрестанно говорит ей о чём-то, зачастую используя слова "летальный", "пока что", "извините". Слова моментально складываются в предложения, создавая полноценный текст, доступный для восприятия. Что, если мне действительно осталось немного? В мире было зафиксировано достаточное количество смертей от астмы, так что, пожалуй, не стоит рассчитывать на чудо, в скором времени снизошедшее с небес. Я не отчаиваюсь и не зацикливаюсь на этом, вдруг, лечение врождённой бронхиальной астмы не так серьёзно, как я его представляю? Вот сейчас стоит по-настоящему задуматься над этим.
Я взглядом окидываю свою студию: всё расположено не в том порядке, и я мигом становлюсь перфекционистом. Меня раздражают жёлтые обои, постепенно отходящие и оголяющие неровные бетонные стенки. Люстра, хаотично качающаяся из стороны в сторону. Бледная лампочка, тускло освещающая рабочий стол. Документы, собранные в несколько неравномерных стопок и разложенных по деревянной поверхности. Меня всё выводит из себя.
Заметка. С понедельника взяться за голову, выйти из этого депрессивно-свинцового состояния, и приобрести, наконец, новую квартиру, хорошо распланировав её обустройство.
+++
— Гарри, ты ведь понимаешь, что так поступать нельзя? — Кивок.
— Ты ведь больше так не сделаешь? — И снова кивок.
Я, словно двенадцатилетний подросток, которого отчитывают за то, что он не сделал домашнюю работу, сижу за кухонным столом, осторожно прикладывая телефон к уху и заваривая себе горячий чай с лимоном. Мама с Джеммой уехали тем же вечером, оставляя меня без объяснений и причитаний, но это утро началось и увлекательные лекции по поводу "нельзя и льзя" уже на подходе. В соответствии своего самочувствия, я был отстранён от учёбы на определённый срок в виде семи дней, за которые, как мне казалось, я буду полностью опустошён и начну яростно срывать обои, ссылаясь на постепенно окутывающую меня шизофрению. Что я только не приписывал себе: амнезия, та же шизофрения, апатия, меланхолия и т.д. по затянувшемуся списку.
Сегодняшнее утро был незамысловатым; я проснулся ровно в шесть часов утра, и открыто удивился тому, почему моя мать решила запланировать прослушивание большой порции по поводу дозволенного и недозволенного поведения так рано. Я почистил зубы, наблюдая за водой, выливающейся в канализацию, и отметил, что моя собственная жизнь подобна воде, нещадно уходящей в водосток. Сейчас было 7:40, и я был свободен, как пташка, выпущенная на волю.
Мне и впрямь нечем было заняться. Желания смотреть не смешную комедию отсутствовало, и я, наплевав на запреты мамы и врачей, отправился на улицу, держа своё направление туда, куда глаза глядят. Посильнее укутавшись в свой клетчатый шарф, я шёл по потрескавшемуся асфальту, и был безоговорочно уверен в том, что на данный момент моё лицо было подобно этому асфальту. В животе кружились бабочки, и я чувствовал пустоту и в душе, и в животе.
В последнее время я порядком исхудал. Ясное дело, состояние души сказывается на этом. Не хватало мне того, чтобы заболеть анорексией. Да, я в достаточной степени ознакомлен с конкретной болезнью, потому что в возрасте пятнадцати лет Джем была больна ею. Она была прямо-таки помешена на ней. При каждом принятии пищи высчитывала калории, безостановочно ныла по поводу того, что у неё чересчур толстые ноги, да и в целом, она была типичной помешанной на своём весе девушкой. Я не считал это проблемой до поры до времени, пока она не начала выплёвывать всё съеденное в унитаз. Тогда начали зарождаться симптомы булимии, и если бы мне родители, во время узнавшие о пристрастии дочери, всё закончилось бы не так, как ожидалось. Сейчас Джем очаровательная, довольная своей фигурой двадцатичетырёхлетняя девушка, живущая отдельно от родителей со своим чрезвычайно милым парнем, которого зовут Эштон.
Меня вырывают из моих философских мыслей, и я наблюдаю за очередным скандалом людей. Я надеялся вырваться наружу, располагаясь на удачу, и вот оно. Наконец-таки. Я жаждал в своей жизни чего-то более ли менее увлекательного, кроме как просмотр запрещённых мне фильмов в тайне от родителей, вот, то самое ощущение, которого я жаждал.
— Я некрасива, как те девушки, с которыми ты обычно сплетаешь свою судьбу. Я обыкновенная среднестатистическая девушка, учащаяся в этой чёртовой школе, и любящая одиночество. — Я слышу её голос, сомнений быть не может. Это она, та девушка, оккупировавшая мой приступ. Это она, та девушка, с невероятно глубокими познаниями в философии и необыкновенной способностью размышлять.
— У меня нет определенного "эталона красоты". Если я сказал, что ты мне нравишься, то ты действительно мне нравишься. А если ты мне нравишься, это может значить только одно — ты особенная. Почему ты, чёрт возьми, не можешь этого понять?
Она кричит. Её лицо красное и она то и дело жестикулирует руками, показывая то на себя, то на парня, стоящего рядом с ней. Он невысокого роста, ну, относительно невысокого, как по мне, блондин с пронзительно голубыми глазами. Его тело усеяно татуировками, а левая сторона нижней губы проколота. Он выглядит необычно. Он выделяется из серой массы.
Я незамедлительно решаю подойти к девушке, удивляясь порыву своей неожиданной симпатии к людям.
— Хэй, — приветствие получается немного хриплым, и я прокашливаюсь, привлекая внимание обоих людей, состоящих в разговоре. Я нервно кусаю свою нижнюю губу, теперь уже чувствуя себя крайне неудобно и не комфортно.
Я стою достаточно близко для того, чтобы увидеть её глаза, наполненные слезами. Она выдавливает подобие улыбки и произносит своим осипшим голосом слова, заставляющие меня задержать дыхание.
— Люк, чего ты, чёрт возьми, ожидал? Счастливый конец? Прости, мы не в Диснее. Тебе скорее всего наплевать, но ты даже не представляешь, как много значишь для меня. Для тебя — это шутки. Для меня — целый мир. Я ухожу с Гарри.