Необратимость

Трудно поверить, что нам по восемнадцать лет. Мы сидим на задних сидениях машины после выпускного, а мне кажется, что еще вчера я встретил ее на первом звонке, обратил внимание на белые бантики. На длинные косы, сплетенные баранками, за которые захотелось дернуть. Прошло одиннадцать лет, а мне до сих пор хочется прикасаться к этим волосам. Мы поступим в академию искусств вместе. Мы оба художники, я и она, и мы не расстанемся. Никогда. Напишем море совместных картин. Я – реальность, она – фантазия, одно тянется к другому, образуя параллельные миры. Картины, которые обманут ваш мозг.

Я кручу кольцо на ее пальце, как бы напоминая, что пора. Сказать мне «да». Машку что-то удерживает. Она словно любит, но не говорит. Не говорит мне, что любит меня. Но любит. Больше всего на свете. Она была так счастлива, что даже стало страшно. Она словно хотела продлить момент до сегодняшнего заката, который ведрами льет на нас ливни ярких красок.

– Володя... – прикосновение приводит ее в такой восторг, который бывает только в первый раз, а это не впервые, далеко не впервые, но как будто точно – в первый раз.

Я застреваю в исключительном мгновении, крепко целую ее, потому что это все, о чем я только думал с тех пор, когда перестал хотеть дергать за косы, а захотел крепко обнимать.

– Так ты скажешь? – шепчу я, закончив, чтобы вернуться к реальности, чтобы вернуться к жизни, где мы в машине моего отца, и сверху на нас льются миллиарды световых частиц, разряженных красками.

Я собираю остатки сил, чтобы улыбнуться.

Она говорит, что это подарок на выпускной. Она говорит мне «да».

***

Мои руки удерживают руль, а колеса едва ощущают дорогу, потому что мне кажется, что под нами несутся облака. Машка рядом что-то бормочет о пейзажах Левитана, которого обожает, я веду машину от видовой площадки у моря, вернее, пытаюсь вести, поскольку не могу надолго отвести от невесты взгляд.

Едем в сумерках. Солнце спряталось за море, а когда оно успело, я не заметил.

– Дорога пуста. Прокатимся с ветерком? – с азартом говорю я, прибавляю скорость, прибавляю любовь, музыку, страсть, вдохновение, и все мои органы разом как будто вздыхают от восторга.

У Маши захватывает дух – я знаю этот ее взгляд, после которого она улыбается или смеется. Без нее я бы не видел половины красок. Даже мои картины не стали бы настолько лучше. Ведь даже когда я рисую яблоко или цветок, я все равно рисую Машку. Интересно, наш ребенок будет любить искусство так же, как его любим мы?

– Скорее бы увидеть его, правда?

– Да... – она кладет руку на живот, словно под платьем у нее сундучок, а внутри сокровище.

Я несусь мимо пекарни, когда на дорогу выскакивает пацан. Меня оглушает Машин крик, как удар. Изо всех сил бью по тормозам, затем еще один удар, на этот раз настоящий, будто на бампер выбросили мешок со льдом с десятого этажа. Подушки безопасности раскрываются парашютом, и примяв ткань, я вижу, что... Черт! То, чего совсем не хочу видеть. Это сон. В жизни не бывает так страшно.

Мы выбираемся из машины, в голову ударило столько крови, что я удивляюсь, как она, голова, до сих пор не оторвалась от шеи. Движения мои замедленны, я точно пытаюсь пролезть через нечто вязкое. Словно учусь ходить под водой.

– Вова, что делать?! – голос Машки слышен как из зарытой могилы, потому что у меня заложило уши.

Я не сразу осознаю, что стою, закрыв рот рукой, словно чтобы не стошнило. У меня предобморочное состояние. Пацан лежит на дороге, вроде дышит, но не шевелится, и даже не стонет. Однажды автобус, в котором я ехал, сбил пацана примерно такого же возраста – лет десяти. Всем пришлось выйти, и я увидел его краем глаза. Тот хотя бы издавал какие-то звуки. Этот парень молчит. Неужели произошло самое страшное?

Неужели я решил судьбу маленького человечка, будущего большого человека, не позволил ему выучиться, вырасти, и влюбиться, как я? Неужели я причинил неутешительную боль родителям? И своим – тоже...

Благодаря моему легкомыслию на каких-то пока не знакомых мне людей обрушится стена боли, которую не разроют ни врачи, ни антидепрессанты, ни годы.

С трепещущим сердцем я представляю, как рисую свои картины на стенах в тюрьме.

Маша плачет, потому что читает все мои мысли, а я падаю на колени перед ребенком, ищу признаки жизни. Все исчезло: дорога, машины, звуки, моя невеста. Наша жизнь разбита. Мне не помогут деньги отца – даже если они вытащат меня из тюрьмы, мне вовеки не смыть с себя эту кровь. И где-то до конца наших времен будут жить проклинающие меня люди. Которые будут хотеть меня убить.

– Принеси одеяло с заднего сидения. – Говорю я так же спокойно и тихо, как истерично и громко сейчас у меня в голове. – Все нормально будет.

***

Машка мельтешит за моей зомбированной копией по коридору больницы. Я не могу поверить, что это реальность, а не ведущая сценка из какого-нибудь сериала про медиков или ментов: я держу завернутого в одеяло мальчика, мы находим приемное отделение, где видим дежурного врача.

– Ребенка сбила машина, – нервно объясняю я.

Девушка ведет нас в неотложку к врачу и медсестре, которые осматривают мальчика, фиксируют в правильном положении, что-то вводят ему в вены.

Я не могу. Смотреть в его лицо.

Я ухожу оттуда прежде, чем нас выгоняют. Не отпускаю Машкиной руки.

Медики выходят из палаты первой помощи, некоторое время спустя кто-то из них направляет нас в кабинет начальника неотложки. Маша соображает, куда идти, а я просто следую. Я теперь как маленький осенний лист, поддаюсь течению, а впереди непонятное будущее. Мы идем, а я все смотрю в лицо этого мальчика. Он уснул. Не могу смотреть. Моя вина. У него черные брови и волосенки, широкие джинсы и легкая курточка, из кармана которой вывалился кошелек с принтом какого-то аниме. Никто кроме меня не заметил. Я поднял кошелек с пола и зачем-то спрятал в свой карман. Откуда я взял это право разогнаться до девяноста там, где дозволено только шестьдесят? Будто пока ты счастлив, можно дать своим мозгам немного отдохнуть. Прости меня, пацан. Прости!

Мы входим в кабинет начальника. За столом сидит и печатает на компьютере молодой (клянусь, не больше тридцати лет) доктор в медицинской форме, светло-голубой, как море на райском острове, куда по два раза в год мы отправлялись кутить всей семьей. Я понимаю, что жизнь, в том виде, в котором я ее помню, для меня закончена. Или нет? Я атеист, но я молюсь, чтобы мальчик остался жив и выздоровел. Я для него все сделаю. Оплачу любое лечение. Я обращусь к своему отцу за деньгами. Он меня поймет.

Доктор лениво нас оглядывает. Я, человек, знакомый с медициной меньше, чем просто никак, думаю, почему он до сих пор не бежит к пациенту, почему попросил своих сотрудников привести нас с Машкой сюда?

– Вы не взглянете на него? – может, я что-то не так понимаю, и задаю, вероятно, самый глупый вопрос в мире: – Вы – начальник отделения?..

– Неотложной помощи. Да. – Задумавшись, врач начинает щелкать ручкой.

– Вы должны спасти его...

– Значит, мальчика сбила машина. И вы не видели, кто? – он догадался, сразу понятно. Мы молчим, и безмолвием этим только выдаем себя с потрохами. – Ты был за рулем?

– Да.

Доктор понимающе кивает, словно выслушивая жалобы на симптомы. Затем поднимается и подходит.

– Не волнуйтесь. Мы можем друг другу доверять. – Говорит он нам обоим, а отведя меня от Машки в сторону, договаривает, чего хочет взамен на свою медицинскую помощь и молчание. Точнее, сколько он хочет.

Да он попутал!

Будь у меня другие родители, мне бы полагалось повеситься на месте.

– Мой отец владеет сетью супермаркетов, я принесу деньги очень быстро, завтра до полудня. – Торопливо обещаю я. – Только сделаете для парня все, что только можно.

Доктор закрепляет нашу сделку кивком. Маша плачет, я это слышу. Выпускные наряды завяли как мертвые цветы на наших отчаявшихся оболочках. Нам нещадно не повезло.

– Ты прости. – Смялся начальник отделения. – Мне нужно кое-о-ком заботиться.

Безумие: я и забыл, что у меня сегодня был выпускной. Весь мир сузился до размеров этого ужасного чрезвычайного происшествия.

– Как ваша жена считает, такие поступки красят ее мужа? – вырвалось у меня.

Мои слова действуют на доктора самым странным образом.

– У меня ее больше нет. – Шипит он, взглянув так зло, будто это я тому виной. – Деньги. – Он на меня давит, я это всем существом чувствую. – В течении суток. Сюда. Иначе залетишь по полной.

Что-то в его лице и позе мне подсказывает: по своей части он разберется. Это мне – конец. Это я по уши дерьме.

***

Днем я возвращаюсь в кабинет один. Врач разворачивается в кресле. Мед-формы на нем больше нет, обычный парень, черноволосый, кареглазый, молодой, наверное, едва окончил свой универ, еще и принял там клятву врача. И сразу влез на должность начальника. Может, не такой он и молодой, как кажется.

– Я уж думал, вы забыли обо мне. – Говорит Автиев Тимур Русланович. Врач первой категории. Его имя есть на золотистой табличке, прибитой к двери.

Я спускаю с плеча ремень спортивной сумки с наличкой. Сумка громко бьется о пол.

– Желаете пересчитать? – спрашиваю я больше с насмешкой, хотя мне нисколько не весело и не стало легче за последние несколько часов. Я не сплю вторые сутки и единственное, чего хочу: увидеть мальчика живым. – Покажите мне его. Где он?

– Все под контролем. – Отвечает Тимур так, словно я ему нравлюсь чуть ли не больше этих денег. – Ребенком занимается один из лучших врачей нашей больницы. – И все. Слишком мало информации. Он даже не озвучивает диагноз и не сыплет медицинскими терминами. Подозрительное поведение для доктора.

– Вы сами контролируете процесс? – кричу я.

– Спокойно.

– Нет, беспокойно! Неужели вы лично не подходили к мальчику?

Двери раскрываются за моей спиной. Эта та самая вчерашняя медсестра из палаты первой помощи. Она выглядит намного старше своего начальника.

– Тимур Русланович, я насчет маленького пациента. Сделано все, что возможно, однако... – женщина заметила меня и замолчала всего на секунду, а когда закончила, моему миру настал конец: – Он умер. Вот бы ты лично принимал участие в таких тяжелых случаях, а не бросал дежурных принимать все решения самим... – медсестра хлопает дверью, будто этот случай не первый такой.

Самое странное, когда ты продолжаешь смотреть в лицо человека, последнего, кого бы ты хотел видеть в этой жизни, и не можешь отвести взгляд. Мне понятно, что для Тимура финал этой истории досада, но не более. Он не в первый раз так поступает. Не в первый раз пускает на самотек случай, именуемый «неотложным».

– Ох, не в том отделении ты работаешь. – Я перехожу на «ты», поскольку не уважаю его с каждой секундой все крепче. – Да как ты мог ничего не сделать?! – с моим голосом что-то происходит, я начинаю орать, выкрикиваю всю свою боль, отчаяние и злость, и страх, и ненависть, и необратимую вину. – Я только что окончил школу! У меня беременная невеста! Я хотел жить!

Так же, как и этот мальчик. Ведь для чего-то он выбежал из дома поздно вечером. Может, просто захотел вкусненького, а родителей не было дома.

– Наш договор в силе. – Уверяет врач. – Я тебя не видел. – И тянется к сумке.

А у меня разбивается сердце. Никогда нам не прощу...

Я не могу вспомнить, когда в последний раз плакал. В детском саду, наверное. Так жалко мальчика. Все, чего хочу теперь – не жениться и поступить в академию, а вернуть его жизнь.

Детский кошелек. Я сую руку в карман и запускаю вещь пацаненка доктору в голову.

– Отдай это его родителям и расскажи красивую историю о том, как их ребенок умер раньше, чем тебе принесли деньги.

С Тимуром что-то начинает происходить. Что-то странное, пугающее. Он вертит кошелек в руках, прочищает глаза частым морганием, раскрывает, а в крохотном кошельке немного налички, несколько наклеек и коллекционная карточка какого-то футболиста. Он не замечает, как выталкивает меня наружу, я едва успеваю отступить. Он пулей летит в палату, а я – за ним.

Тимур останавливается у кровати. Ребенка еще не успели отвезти. И я опять вижу его. Этого мальчика. Он больше никогда не задышит. По моей вине. Прости меня, ненавистного навеки всеми, кто тебя любит.

Я плачу, а Тимур уже подлетает к нему и начинает тормошить. Что он творит? В чем дело? В тюрьму вместе со мной не хотим? Почему он решил начать действовать? Почему знает его имя?

– Артур! – он не просто хочет спасти пациента, его цель – оживить мальчика из мертвых. – Артур! – он повторяет имя еще несколько раз. А потом еще, только не говорит. Кричит. Кричит на дежурившего ночью врача: – Ты что, не узнал Артура?!!

Снова шок. А затем такое чувство, словно не хочется больше быть человеком. Лучше всего – чем-то, что не имеет отношения ни к горю, ни к людям. Доктор поворачивает ко мне свое красное, мокрое лицо с безумными глазами. Я отшатываюсь подальше. Оказывается, с этим миром все было хорошо, пока Тимур не уточнил:

– Это мой сын.

На мое горло будто кто-то наступает тяжелым ботинком, и я совершенно не могу дышать.

Не помню, как выполз в коридор, на чем. Ведь ноги мои испарились, как и пол под ними, а голос Тимура из палаты еще раздается. Последующие годы моей жизни, которые должны были быть лучшими, это будет всем, что я смогу слышать. Всем, что станет раздаваться у меня в голове: «Это мой сын! Это мой ребенок! МОЙ!!!»

Возвращаюсь в кабинет, дышать до сих пор не могу. Но я еще буду пробовать. Жизнь – такая вещь, единственная и неповторимая. Мне до этого все падало с неба прямо в руки, а оказывается, за жизнь надо бороться. Иногда – неотложно и сообща. И не важно, чья она. Моя или чужая. Я возвращаюсь в кабинет врача за деньгами отца. Они понадобятся мне на лучшего адвоката. Я не сяду в тюрьму. Ни за что. У меня скоро будет ребенок. И никогда в жизни. Никогда, никогда, никогда я не позволю ему расплачиваться за мои ошибки.